Сейчас я намерен посетить другой сельский дом в Барсетшире, но на сей раз мы отправимся в восточную часть графства, где, как и по всей Англии, в настоящее время все поглощены предвыборной кампанией. Уже упоминалось, что мистер Грешем-младший, или, как его обычно называли, молодой Фрэнк Грешем, жил в поместье под названием Боксолл-Хилл. Поместье это досталось его жене по наследству, и он обосновался здесь, поскольку вотчиной Грешемов из Грешемсбери по-прежнему владел его отец.

В описываемое время мисс Данстейбл гостила у миссис Фрэнк Грешем в Боксолл-Хилле. Они уехали из Лондона, как, впрочем, и весь свет, к ужасу и отчаянию столичных торговцев. Роспуск парламента нанес убытки всем, кроме сельских кабатчиков, и, помимо прочего, испортил лондонский сезон.

Миссис Гарольд Смит еле-еле успела поймать мисс Данстейбл до ее отъезда; сразу после встречи богатая наследница увиделась со своими стряпчими и дала им поручение касательно закладных на Чолдикотское именье. Мисс Данстейбл обычно говорила о своих денежных делах так, будто ей почти не дают в них вмешиваться, но то была одна из ее маленьких шуток; на самом деле мало кто из дам, да и, вероятно, не многие джентльмены, так хорошо разбираются в своих финансах или имеют столь веский голос в управлении собственными делами, как мисс Данстейбл. В последнее время она по ряду причин много времени проводила в Барсетшире, и здесь у нее появились очень близкие друзья. Теперь она намеревалась, если получится, стать барсетширской помещицей и потому недавно условилась с молодым Фрэнком Грешемом, что купит казенный лес. Поскольку тот начал сделку от своего имени, решено было так и продолжать; однако теперь, как мы знаем, пошли слухи, что владельцем Угодий станет если не герцог, то маркиз Дубелло. Мисс Данстейбл, впрочем, не любила отказываться от задуманного и потому обрадовалась случаю вырвать из герцогских когтей чолдикотские земли Соуэрби. С какой стати герцог пытается увести из-под носа у нее или у ее друга тамошний казенный лес? Она поручила стряпчим приготовить к немедленной выплате всю сумму, причитавшуюся герцогу по закладным, но устроила так, чтобы и самой получить очень надежное обеспечение.

Мисс Данстейбл в Боксолл-Хилле или в Грешемсбери совершенно не походила на мисс Данстейбл в Лондоне, и это различие чрезвычайно смущало миссис Грешем: не то, что ее приятельница оставляла в Лондоне привычку потешаться над всем и вся, а то, что, возвращаясь в столицу, она не брала с собой чистосердечие и доброту, так красившие ее в деревне. Она была как будто двумя разными людьми, и миссис Грешем не могла взять в толк, как можно быть более суетной в одно время года, чем в другое, или в одном месте более, чем в другом.

– Что ж, дорогая, я очень рада, что мы от всего этого отделались, – сказала ей мисс Данстейбл в первое же утро по приезде в Боксолл-Хилл, усаживаясь за свой письменный ящичек в гостиной.

Миссис Грешем и мисс Данстейбл

– От чего «этого»? – спросила миссис Грешем.

– От Лондона с его дымом и приемами допоздна, от необходимости четыре часа кряду стоять на ногах в собственной приемной и принимать поклоны ото всех, кто соизволит заявиться. С этим покончено – по крайней мере, на год.

– Но вам же это нравится.

– Нет, Мэри, я вовсе не уверена, что мне это нравится. Порой, когда мною овладевает дух милейшей из женщин, миссис Гарольд Смит, мне кажется, будто нравится, но другие люди наводят на меня другие мысли.

– И кто эти люди?

– Вы в их числе, разумеется, но вы слабы и не можете тягаться с таким Самсоном, как миссис Гарольд. К тому же вы сами отчасти подвержены пороку. Вы научились любить Лондон с тех пор, как сели за стол богача. Ваш дядя – вот кто истинный, непрактичный, неприступный Лазарь, объявивший, что не может перейти к нам из-за великой пропасти. Интересно, как бы он себя повел, оставь ему кто-нибудь в наследство десять тысяч годовых?

– Я уверена, что он повел бы себя как нельзя лучше.

– О да; сейчас он Лазарь, так что мы, разумеется, должны говорить о нем только хорошее. Однако мне хотелось бы на это посмотреть. Я совершенно убеждена, что он завел бы дом на Белгрейв-сквер и прославился своими обедами в первый же год испытания богатством.

– И что с того? Вы же не хотели бы, чтоб он жил отшельником?

– Я слышала, что такое испытание ему предстоит – правда, не десятью тысячами, а одной-двумя.

– О чем вы?

– Джейн сказала, что в Грешемсбери только и разговоров что о его грядущей женитьбе на леди Скэтчерд.

Леди Скэтчерд была вдова, проживавшая в тех краях, женщина превосходная, но отнюдь не созданная для высшего общества.

– Что?! – воскликнула миссис Грешем, вскакивая с кресла. Глаза ее сверкнули гневом.

– Не кусайте меня, дорогая. Я не сказала, что это так, только что слышала это от Джейн.

– В таком случае прогоните Джейн из дому.

– Дорогая, можете быть уверены, что Джейн бы такого не сказала, если бы не слышала от кого-то еще.

– И вы поверили?

– Я такого не говорила.

– Но я вижу, что поверили.

– Правда? Надо глянуть, что у меня за выражение лица такое легковерное. – Мисс Данстейбл встала и подошла к зеркалу над камином. – Но, Мэри, вы ведь уже достаточно взрослая, чтобы не верить выражениям чужих лиц? В наши дни ничему верить нельзя; вот и я не поверила в историю про бедную леди Скэтчерд. Я хорошо знаю доктора и уверена – он не из тех, кто женится.

– Какое пошлое и фальшивое выражение: «не из тех, кто женится»! Можно подумать, есть мужчины с привычкой жениться три-четыре раза в месяц.

– И все равно выражение не пустое. Всегда можно довольно быстро определить, склонен человек когда-нибудь жениться или нет.

– А про женщин это тоже видно?

– Тут совершенно другое дело. Незамужняя женщина поневоле оказывается на марьяжной бирже, но если она умеет себя вести, то никак этого не показывает. Взять хоть Гризельду Грантли; разумеется, она намеревалась заполучить мужа и великолепно с этим справилась, но всегда была тише воды ниже травы. Очень неправильно было бы назвать ее искательницей женихов.

– Наоборот, очень правильно, – заметила миссис Грешем с той язвительностью, с какой красивые молодые женщины часто отзываются друг о дружке. – Однако, если бы по женщине можно было такое определить, как, вы говорите, можно определить о мужчине, я сумела бы понять это о вас. Склонны ли вы к замужеству? Я так и не могу решить окончательно.

Мисс Данстейбл молчала несколько мгновений, как будто поначалу собиралась ответить всерьез. Однако в конце концов она попыталась отшутиться:

– Удивительно, что вы сомневаетесь, ведь я на днях говорила вам, скольким женихам отказала.

– Но вы не говорили, был ли среди этих женихов тот, за кого вам хотелось выйти.

– Ни одного. Кстати, я никогда не забуду вашего кузена, Досточтимого Джорджа.

– Он не мой кузен.

– Ладно, вашего мужа. Нехорошо показывать чужие письма, но мне бы хотелось показать, что он мне писал.

– Так вы решили никогда не выходить замуж?

– Я такого не говорила. Но отчего этот допрос с пристрастием?

– Оттого, что я много о вас думаю. Мне кажется, вы так привыкли опасаться корыстных мотивов, что уже не верите в мужскую честность. И все же мне думается, вы стали бы счастливей и лучше, если бы вышли замуж.

– За кого-нибудь вроде Досточтимого Джорджа?

– Нет, не за такого. Вы назвали, верно, худшего.

– Или за мистера Соуэрби?

– Нет, и не за мистера Соуэрби. Мне бы не хотелось видеть вас женой человека, которого интересуют главным образом ваши деньги.

– А где мне найти мужчину, которого заинтересует во мне что-нибудь другое? Неужели вы не понимаете моего затруднения, дорогая? Будь у меня всего пятьсот фунтов годовых, я могла бы встретить достойного джентльмена, немолодого, как и я, который почувствовал бы некоторую симпатию ко мне и моему скромному доходу. Он не стал бы лгать мне совсем уж бессовестно, а может, даже и не лгал бы вовсе. Я могла бы отвечать ему некоторой симпатией, и мы бы прекрасно поладили. Но в нынешних обстоятельствах как я могу понравиться бескорыстному человеку? Как ему придет в голову такая мысль? Если у овцы две головы, видят ли в ней другие качества? Разве может быть иначе? Я двухголовая овца. Деньги, которые скопил мой отец и которые с тех пор росли, как трава под майскими дождями, превратили меня в уродца. Я не великанша восьми футов ростом, не карлица, которую можно держать на ладони…

– И не двухголовая овца…

– Но я незамужняя женщина с… полудюжиной миллионов… как, я уверена, многие обо мне думают. Разве в этих обстоятельствах у меня есть надежда сыскать мой кустик зеленой травы, как у обычных овец с одной головой? Я никогда не была красавицей и за последние пятнадцать лет точно не похорошела.

– Я уверена, что препятствие не в этом. Вы совсем не дурны собой, и даже некрасивые женщины выходят замуж, а любят их не меньше, чем красавиц.

– Правда? Ладно, не будем об этом, но я не жду, что многие пленятся моей красотой. Если услышите о таком, не преминьте мне сказать.

Миссис Грешем очень хотелось сказать, что такой человек есть – ее дядя. Однако она не знала этого наверняка, не могла даже утверждать, что имеет основания так думать, – во всяком случае, настолько убедительные, чтобы говорить о них вслух. Дядя ни слова не сказал ей по этому поводу и смущался при одном намеке на брак с мисс Данстейбл. И все равно миссис Грешем верила, что эти двое питают друг к другу определенные чувства и были бы вместе счастливее, чем поодиночке. Тем не менее препятствия были очень велики: доктор побоится, что его заподозрят в корыстных мотивах, и миссис Грешем не рассчитывала, что убедит мисс Данстейбл сделать первый шаг.

– Я знаю лишь одного человека, который бы вам подошел, и это мой дядя, – смело объявила миссис Грешем.

– Как, вы предлагаете отбить его у бедной леди Скэтчерд? – воскликнула мисс Данстейбл.

– Ну, если вы намерены так потешаться над его именем, то я умолкаю.

– Бог с вами, милая, что вы хотели от меня услышать? Что до шутки, она, по-моему, вполне невинная. Вы так вскипели из-за доктора, как будто он – девица семнадцати лет.

– Не из-за него, а потому, что стыдно потешаться над леди Скэтчерд. Если бы бедняжка это услышала, то стала бы его смущаться.

– И я должна за него выйти, чтобы она не смущалась своего друга!

– Прекрасно. Я умолкаю.

И миссис Грешем принялась сосредоточенно расставлять в вазы принесенные садовником цветы. Минуты две обе дамы молчали, и миссис Грешем уже гадала, не заподозрили ли ее в желании уловить богатую невесту для дяди.

– А теперь вы на меня сердитесь, – сказала мисс Данстейбл.

– Нисколько.

– Нет, сердитесь. Думаете, я такая глупая, что не вижу? Вы бы не свернули этой герани головку, не будь вы раздосадованы.

– Мне не понравилась шутка про леди Скэтчерд.

– И всё, Мэри? А теперь постарайтесь говорить со мной искренне, если можете. Помните епископа? Magna est veritas.

– Беда в том, что у вас настолько вошло в привычку говорить колкости среди ваших лондонских друзей, что вы и ответить без этого не можете.

– Неужели? Ах-ах, какой же вы суровый ментор, Мэри! Ни один оксфордский школяр не выслушивал таких упреков за кутеж в Лондоне, как я. Хорошо, прошу прощения и у доктора Торна, и у леди Скэтчерд. Впредь не буду говорить колкости и… дайте-ка подумать, как мне искупить свою вину? Выйти за него замуж самой, да?

– Нет, вы его не стоите.

– Знаю. Знаю очень хорошо. Я хоть и говорю колкости, но очень смиренна. Вы не можете обвинить меня в том, что я о себе чересчур высокого мнения.

– Быть может, чересчур низкого – вы не отдаете себе должного.

– О чем вы, Мэри? Я не позволю дразнить меня и запугивать. Вы ходите вокруг да около; у вас что-то на уме, но вы не решаетесь об этом заговорить. Если вам есть что сказать, говорите.

Однако миссис Грешем не хотела говорить об этом прямо сейчас; она продолжала молча расставлять цветы, но уже без прежней досады, не калеча герани. Собрав наконец букеты, она заходила с вазой по комнате, примеряя, куда бы ее лучше поставить, и как будто полностью сосредоточилась на этом занятии.

Однако мисс Данстейбл была не из тех, кто станет такое терпеть. Она сидела молча, пока ее приятельница обошла комнату раз или два, потом тоже встала.

– Мэри, бросьте вы эти несчастные зеленые ветки и оставьте вазы, где стоят. Вы меня нервируете.

– Неужели? – ответила миссис Грешем и склонила голову набок, разглядывая большую вазу, как будто желала оценить творение своих рук.

– Вы прекрасно знаете, что да, а все потому, что боитесь сказать начистоту. Вы неспроста завели этот разговор.

– Я боюсь. Правда, – ответила миссис Грешем, по-прежнему поправляя веточки, составлявшие фон для ее букета. – Я боюсь, что мне припишут дурные мотивы. Я думала кое-что сказать, но струсила, поэтому не скажу. А теперь, если вам угодно, я через десять минут буду готова выйти с вами на прогулку.

Однако мисс Данстейбл не собиралась так это оставлять. И, честно говоря, приятельница поступила с ней не очень-то хорошо. Миссис Грешем следовало либо молчать с самого начала – что, возможно, было бы самым благоразумным, – либо с чистой совестью говорить без обиняков.

– Я ни шагу не сделаю из этой комнаты, – сказала мисс Данстейбл, – пока мы с вами не объяснимся. Что до приписывания дурных мотивов – я не знаю, до какой степени вы шутите и, по вашему выражению, говорите мне колкости, но вы не вправе думать, будто я могу заподозрить вас в чем-либо дурном. Если вы впрямь так думаете, то это предательство моей к вам любви. Если бы я поверила, что вы действительно думаете так, я не могла бы оставаться с вами в одном доме. Неужто вы не видите разницы между искренней дружбой и светской игрой в дружбу? Нет, я в это не верю и убеждена, что вы просто зло меня дразните.

И мисс Данстейбл в свой черед заходила взад-вперед по комнате.

– Я не буду вас дразнить, – сказала миссис Грешем, оставляя цветы и обнимая приятельницу за талию, – по крайней мере здесь, в этом доме, хотя вы сами порой дразнитесь, и очень жестоко.

– Мэри, вы зашли так далеко, что теперь поздно отступать. Скажите, что у вас на уме касательно меня, и я отвечу со всей искренностью.

Миссис Грешем уже немного раскаивалась, что завела этот разговор. Одно дело ронять ни к чему не обязывающие полушутливые намеки, которые, возможно, приведут к желаемой цели, и совсем другое – говорить напрямик. Она должна была раскрыть собственные желания и высказаться о предполагаемых желаниях подруги, и все это – не упоминая желания третьего лица.

– Хорошо, – сказала она. – Думаю, вы понимаете, о чем я.

– Думаю, что понимаю, – ответила мисс Данстейбл, – но это не избавляет вас от необходимости сказать все вслух. Не дело мне раскрывать душу в ответ на мои догадки о ваших мыслях, в то время как вы оберегаете себя, ограничиваясь намеками. Я ненавижу намеки так же, как нечестность. Я следую доктрине епископа. Magna est veritas.

– Ну, не знаю, – сказала миссис Грешем.

– А я знаю! – ответила мисс Данстейбл. – И потому говорите или молчите вовеки.

– Вот как раз это, – проговорила миссис Грешем.

– Что «это»?

– Фраза из молитвенника, конец которой вы сейчас произнесли. «Если кто знает причину либо законное препятствие, из-за которых эти двое не могут сочетаться священными узами брака, говорите. Спрашиваю первый раз». Известна ли вам такая причина, мисс Данстейбл?

– А вам, миссис Грешем?

– Нет, клянусь честью! – воскликнула младшая из дам, прикладывая руку к груди.

– Неужто не знаете? – почти резко спросила мисс Данстейбл, беря ее за локоть.

– Разумеется. Какая может быть причина? Если бы я ее знала, то не завела бы этот разговор. Я убеждена, что вы будете счастливы вместе. Конечно, одно препятствие есть, мы все это знаем. С ним надо разобраться.

– О чем вы? Какое препятствие?

– Ваши деньги.

– Пфуй! Разве они стали препятствием для вашего брака с Фрэнком Грешемом?

– Там все было совсем иначе. И, учитывая все, он дал мне куда больше, чем я ему. К тому же у меня совсем не было денег, когда… когда мы дали друг другу слово.

И глаза у нее увлажнились при мысли о тех событиях; все они изложены в хрониках графства, где любопытствующие читатели и читательницы могут с ними ознакомиться.

– Да, вы вышли замуж по любви. Я часто думаю, Мэри, что вы редкая счастливица: принести мужу такое богатство, точно зная, что полюбил он вас, когда вы ничего не имели.

– Да, я точно это знала. – И вновь слезы навернулись у миссис Грешем на глаза при воспоминании о дне, когда некий молодой человек явился к ней и самым решительным образом потребовал ее руки. Тогда она не была богатой наследницей. – Да, я знала точно. Но вы, моя дорогая, не можете вновь сделаться бедной. Если вы никому не можете доверять…

– Нет, я могу доверять ему. И в этом смысле полностью ему доверяю. Однако как мне узнать, расположен ли он ко мне?

– Разве вы не знаете, что вы ему дороги?

– Да, и леди Скэтчерд тоже.

– Мисс Данстейбл!

– А почему нет? Мы с ней не сильно отличаемся – обе вышли из одного класса.

– Не совсем так.

– Да, из одного класса, только я сумела пролезть к герцогам и герцогиням, а она довольствуется тем положением, которое определил ей Бог. Если я превосхожу ее ухищрениями, то она меня – естественностью.

– Вы сами знаете, что городите чепуху.

– Я думаю, мы с вами обе городим чепуху, абсолютную чепуху, словно восемнадцатилетние школьницы. Но в этом есть своя приятность, не правда ли? Ужасно было бы всегда говорить только разумное. Ладно, довольно глупостей; идемте гулять.

Разговор убедил миссис Грешем, что мисс Данстейбл не против задуманного ею плана. Однако в этом она уже некоторое время почти не сомневалась. Трудность заключалась в другой стороне, и миссис Грешем пока лишь удостоверилась, что может обещать дяде верный успех, если убедит его сделать предложение. Он должен был приехать в Боксолл-Хилл нынче вечером и прогостить еще день или два. Время было самое благоприятное. По крайней мере, так думала миссис Грешем.

Доктор и впрямь приехал и пробыл в Боксолл-Хилле обещанный срок, однако к его отъезду замысел миссис Грешем не осуществился. Доктор гостил у племянницы без обычного удовольствия и почти не вел с мисс Данстейбл дружеских разговоров, которые с некоторых пор вошли у них в привычку. Они не скрещивали клинки; доктор не обличал лондонскую жизнь дамы, та не подтрунивала над его сельскими обыкновениями. Они были учтивы друг с другом – на взгляд миссис Грешем, чересчур учтивы, – и за все время докторского визита не оставались с глазу на глаз больше чем на пять минут кряду. Миссис Грешем уже опасалась, что разрушила их дружбу, вместо того чтобы упрочить и превратить в более тесный союз!

И все же она считала, что начатую игру надо доиграть до конца. Ее вмешательство грозило обернуться к худу, если только не довести замысел до счастливого завершения. Ей было бы совестно перед мисс Данстейбл за вырванные у нее признания. В Лондоне миссис Грешем уже говорила с дядей, и тот, хоть и не выказал одобрения ее плану, не выразил и явного неодобрения. Посему она надеялась, что за эти три дня он подаст хоть какой-нибудь знак – по крайней мере ей; хоть как-то обнаружит свои мысли по этому поводу. Однако наступило утро его отъезда, а он так и не объяснился.

– Дядя, – сказала она в последние пять минут, когда он уже распрощался с мисс Данстейбл, – думали ли вы о том, что я сказала вам в Лондоне?

– Да, Мэри, конечно, думал. Когда мужчине в голову заронят подобную мысль, ее невозможно не обдумывать.

– И что дальше? Поговорите со мной об этом. Не будьте таким строгим и непохожим на себя.

– Мне почти нечего об этом сказать.

– Могу вас уверить, что, если вы захотите, у вас получится.

– Мэри, Мэри!

– Я не говорила бы так, не знай я твердо, что не поставлю вас в неловкое положение.

– Очень глупо с твоей стороны этого желать, дорогая, глупо толкать старика на безрассудство.

– Вовсе не глупо, потому что я знаю – вы оба станете от этого счастливее.

Доктор ничего не ответил, но, как всегда при расставании, нагнулся, чтобы племянница могла его поцеловать, и уехал, оставив ее почти в отчаянии от мысли, что она лишь зря мутила воду. Что подумает о ней мисс Данстейбл? Однако в тот вечер мисс Данстейбл вела себя со всегдашней своей спокойной веселостью.