В Западном Барсетшире ожидались волнующие события. Королева распустила свою верную палату общин. Гиганты обнаружили, что не могут провести через парламент ни одного закона, и решили попытать счастья с новым созывом. На страну надвигались выборы, чем все были ужасно недовольны, поскольку с прошлых не минуло и трех лет. Члены парламента, конечно, очень любят пожимать руки избирателям, однако даже они подвержены человеческим слабостям и помнят, что могут лишиться места, а мысли о предстоящих расходах смущают покой законодательских умов.

Никогда древняя семейная распря между богами и гигантами не достигала такого ожесточения, как в нынешнее время. Титаны клялись, что оппозиция, вопреки недавним уверениям, препятствует каждому их шагу, направленному на благо страны, а боги отвечали, что к этому их вынудила беотийская глупость титанов. Да, говорили боги, мы обещали гигантам помощь и поддержали бы любые мало-мальски разумные меры, но никак не билль, позволяющий правительству по своему разумению устанавливать пенсии престарелым епископам! Нет, всякому терпению есть предел! Все это произошло лишь через день или два после того, как Том Тауэрс, приятнейший из людей, шепнул на приеме у мисс Данстейбл несколько слов. И как только он что-то проведал – Том Тауэрс, что вечно порхает с цветка на цветок?

Однако шепот перерос в слух, а слух – в данность, и политический мир забурлил. Гиганты, возмущаясь из-за билля о епископских пенсиях, грозили распустить парламент, что, естественно, вызвало праведный гнев оппозиции. Депутат за депутатом поднимался и, лучась честностью, обличал гнусное допущение, будто хоть один джентльмен в палате проголосует против совести из страха за свое место. Как было ими не залюбоваться? Обстановка накалялась, враги разили друг друга в смертельной ярости – как будто и не было заверений во взаимной поддержке!

Переходя от общего к частному, можем сказать, что нигде новые выборы не вызвали такой глубокой досады, как в Западном Барсетшире. Едва весть о роспуске парламента достигла графства, как стало известно, что герцог намерен поменять своего кандидата. А ведь мистер Соуэрби представлял округ со времен Билля о реформе! Сельские джентльмены свыклись с ним настолько, что не обращали внимания на его денежные обстоятельства и даже, можно сказать, любили его как своего рода местную традицию. И вдруг такая неожиданность! Причину пока не объявили, но все уже знали, что избрать предстоит лорда Дубелло, хотя у того нет в Барсетшире ни акра. Упоминали, правда, что лорд Дубелло вскоре свяжет себя с графством более тесными узами: он помолвлен с девицей из Восточного Барсетшира и завершает переговоры о покупке казенного леса, известного как Чолдикотские угодья. Поговаривали также (правда, лишь доверительным шепотом), что и сама Чолдикотская усадьба вскоре перейдет к будущему маркизу. Герцог заявил на нее права и намерен вскоре уступить ее лорду Дубелло.

Впрочем, ходили и прямо противоположные слухи. Люди, смеющие противостоять его светлости – и даже те, кто не посмел бы противостоять ему открыто, – говорили, что герцог не сможет сделать лорда Дубелло барсетширским помещиком. Казенный лес, говорили эти люди, достанется молодому мистеру Грешему из Боксолл-Хилла, и условия сделки уже согласованы. Что до собственности мистера Соуэрби и Чолдикотской усадьбы, объясняли противники Омниума, герцогу не удастся заполучить их без боя. Мистер Соуэрби еще поборется за свое поместье. Некая чрезвычайно богатая дама, по уверениям молвы, выразила желание выкупить закладные. Правдоподобия слухам добавлял романтический оттенок. Утверждали, что мистер Соуэрби ухаживал за этой чрезвычайно богатой дамой, но она отказала ему из-за его дурной репутации, однако в знак любви заплатит его долги.

Довольно скоро слухи начали подтверждаться. Сделалось известно, что мистер Соуэрби не намерен по указке герцога уступить место депутата от Западного Барсетшира. По всему округу расклеили листки. В них мистер Соуэрби призывал друзей не верить слухам, будто он отказался от участия в выборах. «Мистер Соуэрби, – гласил листок, – четверть века представлял один и тот же округ и не расстанется так просто с честью, которую оказывали ему столько раз и которую он так высоко ценит. В парламенте мало людей, связанных с одними и теми же избирателями так долго и прочно, как он – с Западным Барсетширом; мистер Соуэрби твердо надеется, что связь эта сохранится и в будущем, так что когда-нибудь он сможет гордо именоваться старейшим из сельских депутатов палаты общин». Далее листок намекал на различные вопросы, чрезвычайно важные для округа, однако в нем ни слова не было о герцоге Омниуме, хотя все знали, что именно герцог определяет исход выборов. Он был этаким далай-ламой, укрытым в святая святых, таинственным, незримым, неумолимым, – обычные люди не видели его очами, не слышали слухом и самое его имя в такие времена произносили с внутренним трепетом. И тем не менее все знали, что именно он ими управляет. Приличия требовали не упоминать его на публичных предвыборных собраниях, однако все в округе были убеждены, что, пожелай герцог выдвинуть кандидатом собаку со своей псарни, та прошла бы в палату общин от Западного Барсетшира.

Таким образом, предполагалось, что у нашего друга мистера Соуэрби нет ни малейшей надежды, однако ему посчастливилось обрести незаслуженную поддержку. Всю свою политическую жизнь он был на стороне богов, как от него, герцогского ставленника, и требовалось; однако теперь на выручку ему пришли местные гиганты. Они не говорили вслух, что делают это наперекор герцогу, а уверяли, будто просто не хотят, чтобы давний представитель округа лишился своего места; но все знали, что готовится война против далай-ламы. Предстояла битва между силами аристократии и силами олигархии, насколько те и другие существуют в Западном Барсетшире, – и можно сказать, демократией с обеих сторон не пахло. Никто не сомневался, что избиратели низшего ранга, фермеры и торговцы, встанут под герцогские знамена. Они будут уверять себя, что поддерживают либералов, а на самом деле будут голосовать из вековечной покорности далай-ламе и страха перед его гневом. Что, если далай-лама выйдет из святилища со своим воинством, приспешниками и свитой? Хотя тот редко показывался обычным людям (и даже благодаря этому), считалось, что безопаснее ему покоряться, а противодействие может закончиться бедой. Многие английские далай-ламы еще очень могущественны в своих краях.

Однако верховный жрец его храма, мистер Фодергилл, довольно часто показывался на людях; приятно было слышать, как по-разному беседует он с разными избирателями. Мелким фермерам (и не только на гатерумских землях, но и на остальных) мистер Фодергилл говорил о благотворном влиянии герцога – тот-де распространяет вокруг себя преуспеяние, удерживает цены одним своим присутствием и не дает местному налогу в пользу бедных подняться выше шиллинга и четырех пенсов с фунта тем уже, что очень многим дает работу. Только безумец может открыто воспротивиться герцогу. Владельцев отдаленных поместий мистер Фодергилл уверял, что герцог нисколько не вмешивается в выборы, а все подобные обвинения совершенно беспочвенны. Люди говорят о том, в чем совершенно не смыслят. Может ли кто-нибудь указать на просьбу голосовать так или иначе, исходящую непосредственно от герцога? Никого эти слова не убеждали, зато усиливали загадочность, окружавшую все действия его светлости. Ближайшим же знакомым мистер Фодергилл только подмигивал. Они не хуже его знали, как обстоят дела. Герцог никогда не проигрывал в таких вопросах, не проиграет и сейчас.

Я никогда не слышал, какое вознаграждение получал мистер Фодергилл за многочисленные услуги герцогу, но не сомневаюсь, что жалованье свое, сколь угодно большое, мистер Фодергилл отрабатывал полностью. Ни у кого еще не было столь верного и в то же время столь незаметного помощника. Касательно грядущих выборов мистер Фодергилл говорил, что сам он как частное лицо будет всячески поддерживать лорда Дубелло. Да, мистер Соуэрби – его старинный друг и отличный малый. Однако все должны признать, что мистер Соуэрби в нынешних своих обстоятельствах не может представлять Западный Барсетшир. Он разорен, и ему самому не на пользу сохранять положение, приличное лишь человеку состоятельному. Он, мистер Фодергилл, знает, что мистер Соуэрби должен будет отказаться от прав на Чолдикотское имение, а коли так, нелепо ему претендовать на место в парламенте. Что до лорда Дубелло, тот вскорости станет одним из крупнейших местных землевладельцев; кому же, как не ему, представлять Западный Барсетшир? К тому же он, мистер Фодергилл, ничуть не стыдится признать, что надеется в будущем управлять делами лорда Дубелло. Это легко совмещается с другими его обязанностями, и поэтому он намерен поддержать лорда Дубелло – он лично, по собственному почину. Касательно же мнения герцога по сему вопросу… Но я уже упоминал, как в таких случаях изъяснялся мистер Фодергилл.

О ту пору мистер Соуэрби вернулся в свое имение (номинально Чолдикотс еще оставался его собственностью), но очень тихо; даже в его собственной деревне едва ли об этом знали. Хотя листки были расклеены по всему округу, сам мистер Соуэрби пока никаких предвыборных действий не предпринимал. Защита от ареста, которую давало членство в парламенте, должна была скоро истечь, и самые ярые герцогские ненавистники уверяли, что мистера Соуэрби возьмут под стражу, если только он даст бейлифам такую возможность. Что его в таком случае арестовали бы, было очень вероятно, но вряд ли это произошло бы по вмешательству герцога. Мистер Фодергилл возмущенно клялся, что его бесят подобные инсинуации; на самом же деле его ничто и никогда не бесило, и он отлично умел повернуть несправедливые обвинения себе на пользу.

Итак, мистер Соуэрби вернулся в Чолдикотс очень тихо и дня два прожил там в одиночестве. Сам дом сейчас был совершенно не таким, к какому подъехал Марк Робартс в начале нашего повествования. Окна не светились, из конюшни не долетали голоса, собаки не лаяли; тишина была, как в могиле. Большую часть этих двух дней мистер Соуэрби просидел один, почти ничем не занимаясь; он даже не распечатал письма, грудой лежавшие перед ним на столе в малой утренней гостиной. Таким людям письма приходят кипами, но немногие из них приятно читать. Так он сидел, погруженный в тягостные мысли, и лишь изредка вставал и принимался ходить по дому. Думал он о том, до чего себя довел. Как будут на него смотреть, если он перестанет быть владельцем Чолдикотса и членом парламента? Мистер Соуэрби постоянно жил в свете, и, хотя денег ему всегда не хватало, он неизменно утешался значимостью собственного положения. До сих пор он с легкостью нес бремя своих долгов и почти уверил себя, что оно никогда не станет непосильным. А теперь…

Пришел ордер на взыскание долгов по закладным, и гарпии закона, вознаграждая себя за долгое ожидание, спешили запустить когти в труп его собственности. А вслед за домом предстояло уступить место в парламенте. Упомянутый листок был отпечатан общими стараниями его сестры, мисс Данстейбл и некоего Клозерстила, известного агента по выборам, действующего на стороне гигантов. Однако бедный мистер Соуэрби не полагался на листок. Никто лучше его не знал всевластие герцога.

Он бродил по пустым комнатам безо всякой надежды, думая о прошлой жизни и о том, что ждет его в будущем. Не лучше ли умереть сейчас, когда он лишается всего, придающего миру прелесть? Мы слышим и читаем о таких, как мистер Соуэрби, и склонны думать, будто они наслаждаются всеми дарами мира, не платя за это трудами или заботами, но я подозреваю, что даже самые зачерствелые из них часто переживают душевные терзания. Семга и баранина в феврале, зеленый горошек и молодая картошка в марте не делают человека счастливым, даже если за них не надо платить; а ощущая себя antecedentem scelestum[11], за которым ковыляет хромая, но неумолимая Немезида, можно утратить спокойный сон. В данном случае Scelestus[12] чувствовал, что Немезида его нагнала. Пусть она хромонога, а он убегал быстро, она наконец вцепилась в него зубами и треплет, а ему остается лишь слушать гиканье, которым другие приветствуют его смертные муки.

Огромная Чолдикотская усадьба сделалась унылой и печальной; и хотя сад украсился цветами, а лес стоял в свежей молодой зелени, унылы и печальны были даже они. Газоны давно не стригли, дорожки заросли сорняками, а упавшие мраморные дриады среди травы подчеркивали общее запустение. Деревянные шпалеры где-то сломались, где-то накренились, штамбовые розы пригнулись к земле, а на цветочных бордюрах лежала прошлогодняя листва. Вечером второго дня мистер Соуэрби вышел прогуляться. Из всего неодушевленного в мире Чолдикотский лес был для него самым дорогим. Друзья не заподозрили бы мистера Соуэрби в склонности к поэтическим мыслям или чувствам, однако здесь, среди деревьев, в нем пробуждалось нечто сродни поэзии. Он слушал пение птиц, останавливался сорвать цветок, наблюдал умирание старых деревьев и рост новых, запечатлевал в памяти каждый изгиб тропинки. Его взгляд примечал цвет дорожки, когда та ныряет в овраг, пересекает ручей и тянется дальше, бурая, неровная, извилистая, прекрасная на фоне зеленого дальнего склона. Тогда он садился и думал о своих предках, как те с незапамятных времен бродили по Чолдикотским угодьям – отец, дед, внук, и каждый в свой черед передавал их наследнику целыми и сохранными. С такими же мыслями сидел он тут и сегодня, жалея, что родился на свет.

Домой он вернулся уже в темноте и по пути решил уехать немедленно, смириться с поражением безо всякой борьбы. Пусть герцог делает с Чолдикотсом, что пожелает; а место в парламенте пусть достается лорду Дубелло или другому столь же даровитому молодому аристократу. Сам он исчезнет со сцены, уедет в какую-нибудь страну, где его никто не увидит и не услышит… и будет влачить голодное существование. Вот все, что сулило ему будущее; а ведь по здоровью и силам он еще находился в расцвете лет. Да, в расцвете лет! Но что делать с оставшимися годами этого расцвета? Как обратить ум и силы на что-нибудь полезное? Может ли он в нынешней нужде заработать себе хотя бы скудное пропитание? Не лучше ли умереть? Пусть никто не завидует моту, даже если мнится, будто дни зеленого горошка в марте и шампанского не кончатся никогда; хромоногая Немезида рано или поздно его настигнет.

В доме мистер Соуэрби нашел телеграфную депешу, доставленную в его отсутствие. В ней сестра извещала его, что приедет сегодня ночью. Она собиралась прибыть в Барчестер почтовым поездом, уже заказала там по телеграфу почтовых лошадей и часа в два пополуночи должна была добраться до Чолдикотса.

Ровно в два прикатила барчестерская почтовая карета, и миссис Гарольд Смит, прежде чем уйти спать, час проговорила с братом.

– Итак, – сказала она ему на следующее утро, когда они завтракали, – что ты решил? Если ты принимаешь предложение, надо сегодня вечером увидеться с ее поверенными.

– Наверное, я должен его принять.

– Я думаю, конечно. Разумеется, ты лишишься поместья так же, как если бы оно перешло к герцогу, но по крайней мере дом тебе останется до конца дней.

– Что толку в доме, если у меня нет средств его содержать?

– Думаю, все не так плохо. Она не потребует больше положенных ей справедливых процентов, а если толково управлять имением, у тебя будет немного оставаться – на содержание усадьбы должно хватить. К тому же, не забывай, нам нужен дом в деревне.

– Прямо тебе скажу, Гарриет, я больше никаких денежных дел с Гарольдом иметь не хочу.

– Это оттого, что ты обратился прямо к нему. Почему ты не пришел ко мне? И к тому же, Натаниэль, для тебя это единственная возможность сохранить место в парламенте. Она редкостная чудачка, но, как я поняла, у нее твердое намерение утереть герцогу нос.

– Я не совсем понимаю, что ею движет, но тут у меня нет ни малейших возражений.

– Она считает, что он чинит молодому Грешему помехи в деле с казенным лесом. Я понятия не имела, до чего у нее деловой ум. Когда я впервые завела речь о Чолдикотсе, она выслушала меня, как заправский юрист, и, похоже, совершенно забыла про ту, другую историю.

– Хотел бы и я ее забыть, – сказал мистер Соуэрби.

– Я правда думаю, она все забыла. Когда мне пришлось вскользь об этом упомянуть – по крайней мере, я полагала, что должна упомянуть, и очень сильно потом жалела, – она только расхохоталась всегдашним своим громким смехом и сразу вновь заговорила о деле. Впрочем, она ясно сказала, что все расходы на выборы будут добавлены к сумме, которую она тебе дает, и что ты сможешь жить в доме безо всякой ренты. Если ты захочешь оставить землю вокруг дома, то должен будешь платить по акрам, как арендатор. Она так четко все изложила, будто всю жизнь провела в маклерской конторе.

Читатели, конечно, уже поняли, о чем именно договорилась заботливая сестра, и не удивятся, узнав, что мистер Соуэрби в тот же день поспешил на встречу с поверенными мисс Данстейбл.