Впрочем, рыдали они недолго, и скоро Люси уже сидела в коляске. На сей раз брат вызвался ее отвезти, с тем чтобы на обратном пути забрать маленьких Кроули. Все было решено: конюх с женой переберутся в дом, а их комната по другую сторону двора станет временным карантинным госпиталем. Примерно на полдороге к Хогглстоку коляску нагнал всадник, в котором, когда он подъехал ближе, мистер Робартс узнал доктора Эйрбина, настоятеля Барчестерского собора и главу своего капитула. Настоятель услышал о несчастье, постигшем его друга, и немедленно выехал, чтобы на месте узнать, как тому лучше помочь. Он проехал больше сорока миль и домой рассчитывал вернуться сильно за полночь.

– Вы поедете через Фрамли? – спросил Робартс.

– Да, – ответил настоятель.

– Тогда вы непременно должны отобедать у нас по пути домой; вы и ваша лошадь, что не менее важно.

На том и условились, затем мистер Робартс познакомил настоятеля с Люси, и они все вместе заговорили о мистере Кроули.

– Мы знакомы всю жизнь, – сказал доктор Эйрбин, – со школы и университета, и после того много лет я был с ним в самой тесной дружбе и все равно не знаю, как ему помочь. Никогда я не встречал человека более гордого или менее склонного делиться с друзьями своими горестями.

– Я часто от него о вас слышу, – сказал Марк.

– Мне очень больно, что такой дорогой мне человек живет так близко от меня, а я так редко с ним вижусь. Но что я могу поделать? Ко мне он не приезжает, а когда я приезжаю, он сердится на меня, потому что я на лошади и в шляпе с загнутыми полями.

– Я бы оставляла лошадь и шляпу на границе соседнего прихода, – робко заметила Люси.

– Э… да, конечно, нельзя оскорблять друзей даже и такими мелочами, но тогда ему был бы столь же неприятен мой жилет и сюртук. Я переменился – внешне, – а он нет. Его это раздражает, и, если я не стану таким, как в прежние дни, он не будет смотреть на меня теми же глазами.

Затем настоятель поехал вперед, чтобы самая неприятная часть разговора произошла до появления мистера Робартса и его сестры.

Когда он подскакал к дому священника, мистер Кроули стоял на крыльце, куда вышел глотнуть свежего воздуха после нескольких часов у постели жены. Он держал на руках младшего из детей. Ребенок не плакал, но выглядел несчастным. Отец, хоть и любил своих детей со всей силой, на какую способна человеческая природа, не обладал умением внушать им любовь; ибо это именно умение, некая природная сноровка, благодаря которой мужчины завоевывают детское сердце. Такие мужчины не всегда лучшие отцы и самые надежные опекуны, но в них есть какое-то ducdame, которое дети сразу узнают и которое за три минуты стирает границы между пятью годами и сорока пятью. Однако мистер Кроули был человек суровый, думающий постоянно об умах и душах своих детей (как и пристало отцу), и думающий также, что эти умы и души следует развивать во всякое время, а это, возможно, было его ошибкой и как родителя, и как наставника. Поэтому дети его избегали, добавляя новые раны его израненному сердцу, но нисколько не умаляя его горячую любовь.

Так он стоял, держа на руках кроху – которая сидела смирно, но не целовала отца, не гладила его лицо нежными ручками, как тому бы хотелось, – когда на дороге показался настоятель. Мистер Кроули на открытом воздухе был зорок, как рысь, хотя дома, читая свои замусоленные книги, уже не мог обходиться без очков. Он издали узнал друга и успел мысленно подготовиться к встрече. Доктор Эйрбин, безусловно, приехал если не с курами и вареньем, то с деньгами и советами – такими деньгами и советами, какие процветающий настоятель может предложить нищему собрату-священнику. И хотя сердце его обливалось кровью из-за жены, он сразу рассердился и стал думать, как отринуть эти благодеяния.

– Как она? – были первые слова настоятеля, когда он остановил лошадь у калитки и протянул другу руку.

– Здравствуй, Эйрбин, – ответил Кроули. – Очень любезно с твоей стороны приехать в такую даль, учитывая, сколько дел у тебя в Барчестере. Не могу сказать, что ей лучше, но вроде бы и не хуже. Иногда мне кажется, что она бредит, хотя точно сказать не могу. Во всяком случае, ум у нее блуждает, а потом она забывается сном.

– Но жар слабее?

– Иногда слабее, иногда сильнее, как мне кажется.

– А дети?

– Бедняжки! Они пока здоровы.

– Их надо увезти, Кроули, совершенно обязательно.

Мистеру Кроули в этих словах почудилась властность, и он тут же ощетинился:

– Не знаю, как это устроить; сам я еще ничего не решил.

– Но, мой дорогой Кроули…

– Провидение не всегда позволяет увозить детей в таких случаях. У беднейших сословий дети должны терпеть подобную опасность.

– Так часто бывает, – сказал настоятель, не желая спорить, – но в данном случае такой необходимости нет. Позволь мне заняться тем, чтобы за ними приехали, поскольку сам ты, конечно, не можешь отойти от больной.

Мисс Робартс хоть и сказала, что останется с миссис Кроули, не упомянула, что они хотят забрать детей во Фрамли.

– Ты хочешь сказать, что намерен снять бремя с моих плеч, а попросту – заплатить за них. Я не могу этого позволить, Эйрбин. Они должны разделить участь отца и матери.

Настоятель вновь решил не спорить и счел за лучшее на время отложить вопрос о детях.

– И с ней нет сиделки? – спросил он.

– Нет, нет, сейчас я сам о ней забочусь. А скоро придет женщина.

– Какая женщина?

– Ее зовут миссис Стаббс, она живет в приходе. Она уложит младших детей… и… и… но нет надобности тебя этим утомлять. Одна молодая дама обещала приехать, но, очевидно, передумала, и к лучшему.

– Ты про мисс Робартс. Она тут скоро будет; я обогнал ее по пути.

Доктор Эйрбин не успел еще договорить, как на дороге послышался стук колес.

– Сейчас я пойду гляну, как она спит.

С этими словами мистер Кроули вошел в дом, оставив настоятеля на лошади у калитки. «Он побоится заразы, и я не стану приглашать его в дом», – сказал себе мистер Кроули.

«Если я войду без спроса, это будет выглядеть так, будто я подглядываю за его бедностью», – сказал себе настоятель. И он остался сидеть на лошади, покуда Пак, уже хорошо знакомый с домом, не остановился у входа.

– Вы еще не входили? – спросил Робартс.

– Нет, Кроули говорил со мной в дверях; он, наверное, сейчас выйдет.

Марк Робартс тоже приготовился ждать, когда хозяин дома выйдет наружу.

Однако у Люси таких щепетильных опасений не было; ее не особо заботило, обидится ли мистер Кроули. Она намеревалась занять место у постели больной и отправить четверых детей во Фрамли – желательно с разрешения отца, но, если тот откажется, против его воли. Так что она вылезла из коляски и, прихватив несколько пакетов, направилась прямиком в дом.

– Там под сиденьем большой сверток, Марк, – сказала она. – Вытащи его, а я сейчас за ним приду.

Минут пять два видных священнослужителя оставались у двери, один на лошади, другой в коляске, почти не говорили и ждали, когда кто-нибудь выйдет из дома.

– Все уже устроено, – были первые долетевшие до них слова. Говорила Люси. – Это не составит никаких хлопот, никаких расходов, и они вернутся к вам, как только миссис Кроули встанет с постели.

– Но, мисс Робартс, могу вас уверить… – это говорил мистер Кроули, идя вслед за ней к двери; тут кто-то из старших детей позвал его к больной, и Люси осталась хозяйничать по-своему.

– Вы забираете детей к себе? – спросил настоятель.

– Да, миссис Робартс все для них приготовила.

– Вы умеете обходиться с моим другом куда более вольно, чем я.

– Это все моя сестра, – сказал Робартс. – Женщины в таких делах смелее мужчин.

Тут показалась Люси, ведя Бобби и неся на руках одного из младших детей.

– Не слушай, что он говорит, – сказала она, – а уезжай, как только все дети будут в коляске. Скажи Фанни, я сложила в корзину все вещи, какие нашла, но их очень мало. Ей придется одолжить одежду для Грейс у дочери миссис Грейнджер. – (Миссис Грейнджер была женой фрамлейского фермера.) – И, Марк, разверни Пака, чтобы можно было тронуться поскорее. Я сейчас приведу Грейс и принесу вторую малышку.

Оставив брата усаживать Бобби и его сестренку на заднее сиденье, Люси вернулась в дом. Она только что заглянула к миссис Кроули, увидела, что та не спит, улыбнулась, положила на пол сверток в знак того, что остается надолго, и, не сказав ни слова, занялась детьми. Она попросила Грейс показать, где вещи, которые надо прихватить с собой, и, коротко объяснив детям, что они уезжают, собрала их в дорогу, так ничего и не сказав мистеру Кроули. Бобби и старшая малышка покорно разрешили устроить их в коляске. Они широко открытыми глазами смотрели на доктора Эйрбина, сидевшего на лошади, и выполняли все указания мистера Робартса – с большим изумлением, но без единого звука.

– А теперь, Грейс, побыстрее, душа моя, – сказала Люси, возвращаясь с младенцем на руках. – Держи малышку очень аккуратно. Давай корзину, я подам ее тебе, как сядешь.

Грейс и малышку устроили на втором заднем сиденье, а сверху поставили корзину с детскими вещами.

– Все, Марк, поезжай; скажи Фанни, чтобы обязательно прислала кого-нибудь послезавтра и не забыла… – И она зашептала брату разные поручения, которые нельзя было слышать мистеру Кроули. – До свиданья, мои милые, ведите себя хорошо, послезавтра вам расскажут, как маменькино здоровье.

Пак, понуждаемый хозяйским голосом, уже двинулся с места, когда в дверях вновь показался мистер Кроули.

– Стойте! – закричал он. – Мисс Робартс, вам правда лучше не…

– Поезжай, Марк, – проговорила Люси шепотом, который был отчетливо слышен настоятелю, если не мистеру Кроули.

При появлении мистера Кроули Марк слегка натянул вожжи, но теперь тронул нетерпеливого Пака хлыстом, и коляска со своим грузом понеслась прочь. Пак мотнул головой и побежал на удивление резвой рысью, унося детей мистера Кроули прочь от их отца.

– Мисс Робартс, – начал тот, – этот предпринятый вами шаг совершенно не…

– Да, – перебила она. – Мой брат, к сожалению, очень спешит. Дети, как вы знаете, будут в викариате, и, думаю, именно этого хотела бы миссис Кроули. Через день или два миссис Робартс сама ими займется.

– Но, мисс Робартс, я не имел ни малейшего намерения обременять кого-либо моими детьми. Их необходимо вернуть в дом немедленно, вернее, так скоро, как будет возможность привезти их назад.

– Я правда думаю, что мисс Робартс очень хорошо все устроила, – вмешался настоятель. – Миссис Кроули куда спокойнее будет знать, что они вне опасности.

– А в викариате им будет очень хорошо, – добавила Люси.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – сказал мистер Кроули, – однако, если они привыкнут к излишним удобствам, им будет плохо дома. И… и я бы предпочел, чтобы со мной посоветовались, прежде чем предпринимать этот шаг.

– Мы еще в первый мой приезд договорились, что детей лучше увезти, – упорствовала Люси.

– Я не помню, чтобы согласился на такой шаг, мисс Робартс. Нельзя ли вернуть их сегодня вечером?

– Нет, сегодня нельзя, – ответила Люси. – А теперь я пойду к вашей жене.

Она вошла в дом, оставив двух джентльменов у двери. Тут мимо пробегал какой-то бедный мальчишка, и настоятель, поручив ему лошадь, смог наконец спешиться, чтобы оказаться с другом на одной высоте.

– Кроули, – сказал он, ласково обнимая друга за плечо (они стояли на крыльце, опершись на невысокие перила), – она хорошая девушка, просто замечательная.

– Да, – медленно проговорил мистер Кроули, – намерения у нее хорошие.

– Нет, она еще и поступает очень хорошо. Что может быть лучше ее теперешнего поведения? Покуда я раздумывал, как можно помочь твоей жене в ее нынешней беде…

– Я не нуждаюсь ни в какой в помощи, во всяком случае человеческой.

– Мой друг, подумай, что ты говоришь! Подумай, как вредно такое состояние ума! Ты когда-нибудь слышал, чтобы человек мог обойтись без всякой поддержки ближних?

Мистер Кроули ничего не сказал в ответ, только сцепил руки за спиной, как всегда, когда размышлял о своей горькой доле, и медленно заходил взад-вперед по дороге у дома. Он не пригласил друга пройтись вместе, однако вроде и не показал явно, что желает остаться один. Был чудесный погожий день в те первые дни лета, когда всевозможные оттенки зеленого еще напоены чистой весенней свежестью. Яблони стояли в цвету, живые изгороди благоухали маем. Кукушка в пять часов куковала неутомимо, и даже самые обычные травы источали аромат роста. Дубы уже оделись листвой, но она не успела отяжелеть, и сквозь прозрачную зелень прорисовывалась каждая веточка, каждый изгиб сука. Ни одно время года не сравнится красотой с первыми неделями лета, и даже пышные краски осени не так хороши, как зелень, распустившаяся под майским солнцем.

Хогглсток, как я уже говорил, не отличался великолепием видов, а дом тамошнего священника не стоял среди зелени вдали от дорог; окна его не открывались на лужайку, обрамленную кустами, за которыми различался бы шпиль колоколенки; в нем не было той прелести, что отличает уютные домики наших духовных пастырей в сельской Англии. Дом хогглстокского священника стоял у дороги, не отделенный от нее хорошеньким заборчиком, вдоль которого росли бы падуб и ракитник, шиповник и лавровишня. Однако в пору цветения яблонь и живых изгородей даже Хогглсток был хорош. Пели дрозды, а одинокий дуб у дороги высился в своей величавой красе.

– Давай пройдемся, – сказал настоятель. – С ней сейчас мисс Робартс, а тебе полезно немного проветриться.

– Нет, – ответил мистер Кроули, – я должен вернуться. Я не могу допустить, чтобы эта барышня делала за меня мое дело.

– Нет, Кроули! – И настоятель, взяв друга за плечо, удержал его на дороге. – Она делает свое дело, и будь речь о любом доме, кроме твоего собственного, ты бы с этим согласился. Разве для тебя не утешение знать, что сейчас подле твоей жены есть женщина, более того, такая, которая может говорить с ней как одна леди с другой?

– Мы не вправе рассчитывать на такие утешения. Я мало чем могу помочь моей бедной Мэри, но в том, что может сделать мужчина, у нее недостатка не было.

– Ничуть не сомневаюсь. Все, что мужчина может сделать, ты сделаешь – за исключением одного.

И настоятель посмотрел другу прямо в лицо.

– Что же еще я должен сделать? – спросил Кроули.

– Поступиться своей гордостью.

– Моей гордостью?

– Да.

– У меня очень мало осталось гордости. Эйрбин, ты не знаешь, как мне жилось… – Кроули умолк, не желая перечислять свои невзгоды, которые, как он считал, убили в нем любые остатки гордости, или словами напоминать о своей нужде и несправедливости своего положения. – Нет; хотел бы я быть гордым, но этот мир настолько ко мне жесток, что я про такое позабыл.

– Как долго я тебя знаю, Кроули?

– Как долго? Да уже почти всю жизнь.

– Когда-то мы были как братья.

– Да, тогда мы были равны, как братья, – и состоянием, и вкусами, и образом жизни.

– И ты отказываешь мне в удовольствии запустить руку в карман, чтобы облегчить твои тяготы и тяготы тех, кого ты любишь больше себя?

– Я не буду жить за счет милостыни, – ответил мистер Кроули резко, почти гневно.

– И это не гордость?

– Нет… да, это род гордости, но не та гордость, о которой ты говоришь. Нельзя оставаться честным, если не сохранить некоторую гордость. Вот ты сам; разве ты не стал бы лучше голодать, чем просить подаяние?

– Я бы скорее стал просить подаяние, чем видеть, как голодает моя жена, – ответил Эйрбин.

При этих словах Кроули повернулся к другу спиной и замер, по-прежнему сцепив руки и глядя в землю.

– Но в данном случае речь не идет о подаянии, – продолжал настоятель. – Я от избытка того, что Богу угодно было мне даровать, хочу помочь в беде тем, кто мне дорог.

– Она не голодает, – проговорил Кроули. Слова эти были произнесены с величайшей горечью и все же предназначались для самооправдания.

– Да, дорогой друг, знаю, что не голодает. Не сердись на меня за то, что я пытаюсь открыть тебе глаза самыми сильными выражениями.

– Эйрбин, ты смотришь на это лишь с одной стороны, а я могу смотреть лишь с другой. Давать очень приятно, не сомневаюсь, но горько принимать даваемое. Дареный хлеб застревает в горле, отравляет кровь и камнем ложится на сердце. Ты никогда такого не испытывал.

– Это именно то, в чем я тебя упрекаю. Та гордость, которой ты должен поступиться.

– Но почему от меня этого требуют? Разве трудящийся недостоин пропитания? Разве я не могу или не хочу работать? Разве я не тружусь постоянно? Так почему я должен довольствоваться крохами от трапезы богатого? Эйрбин, когда-то мы были равны, мы были друзьями, понимали друг друга и утешали в горестях. Но теперь такое невозможно.

– Если и невозможно, то лишь из-за тебя.

– Да, из-за меня, потому что в наших отношениях больно было бы только мне. Тебя не задело бы, что я сижу у тебя за столом в рваных башмаках и ветхой рубашке. Так плохо я о тебе не думаю. Ты бы угостил меня своим пиршеством, будь я одет вдесятеро хуже прислужника за твоим стулом. Но мне было бы горько знать, что другие считают меня недостойным твоего дома.

– Это и есть гордость, о которой я говорю. Ложная гордость.

– Называй как хочешь, Эйрбин, но никакие твои проповеди этого не изменят. То, что ты называешь гордостью, – последние остатки моего мужества. Несчастная, которая сейчас лежит больной, та, что пожертвовала всем ради любви ко мне, мать моих детей и помощница в моих горестях, – даже она не сумела меня переубедить, хотя и молила всем красноречием своей нужды. Даже ради нее я не протяну руку за подаянием.

Они как раз вернулись к дому, и мистер Кроули, едва ли сознавая, что делает, собрался войти.

– Будет ли миссис Кроули в силах меня увидеть, если я войду? – спросил настоятель.

– О нет, не входи, – сказал мистер Кроули. – Ты, без сомнения, можешь подхватить заразу, и миссис Эйрбин напугается.

– Я ничуть этого не боюсь, – сказал настоятель.

– Но все равно тебе лучше не входить. Комната ее в таком виде, что, боюсь, тебе туда никак нельзя, да и весь дом может быть заражен.

Доктор Эйрбин уже вошел в гостиную, но, видя, что друг и впрямь очень не хочет пускать его дальше, не стал настаивать.

– По крайней мере, для нас будет утешением знать, что с ней мисс Робартс.

– Да, эта молодая особа очень добра, чрезвычайно добра, – сказал Кроули, – но я рассчитываю, что завтра она вернется домой. Невозможно ей находиться в таком бедном доме, как мой. Здесь нет ничего, в чем она нуждается.

Настоятель подумал, что у Люси в роли сиделки не будет таких нужд, из-за которых она не могла бы задержаться, и поэтому уехал с утешительной мыслью, что бедная больная не останется на одно лишь неумелое попечение мужа.