По пути домой Люси пришлось хорошенько поразмыслить. Она уже твердо решила, что вернется в Хогглсток ухаживать за больной – тут она была совершенно себе хозяйка и не сомневалась, что справится. Однако как выполнить обещание касательно детей? Двадцать планов сменились у нее в голове – разместить их на такой-то ферме, снять для них такой-то домик, – но на все это нужны были деньги, а разве обитатели викариата не поклялись соблюдать строжайшую экономию? Даже поездка в коляске была бы тяжелым проступком, если бы не такое дело, поскольку и коляску, и даже бедного Пака уговорились продать. Однако Люси пообещала забрать детей и намеревалась исполнить обещание, хотя своих денег у нее было очень мало.

Она была совершенно занята этими планами, но оказалось, что в ее отсутствие произошло нечто такое, из-за чего Фанни сейчас не могла в них вникнуть. Вернулась леди Лофтон и сразу прислала записку, адресованную Люси Робартс. Когда Люси вылезла из коляски, записка была у Фанни в руке. Доставивший ее слуга хотел ждать ответа, и его попросили передать на словах, что мисс Робартс не дома и ответит сразу, как вернется. Нельзя отрицать, что Люси залилась краской и что руки ее дрожали, когда она в гостиной взяла у Фанни записку. Вся судьба ее могла зависеть от этих строк, однако она не открывала письмо и пыталась вернуть разговор к миссис Кроули.

И все же думала она про письмо, и самая форма обращения, на ее взгляд, не сулила добра. Если бы леди Лофтон хотела выразить благосклонность, она бы написала просто «мисс Робартс», без имени; по крайней мере, так бессознательно чувствовала Люси. К половине умозаключений в жизни мы приходим, даже не заметив мелькнувших в голове доводов.

Марк куда-то ушел, так что Люси и Фанни были в гостиной одни.

– Что ж ты не распечатываешь письмо? – спросила миссис Робартс.

– Сейчас распечатаю, но, Фанни, я должна прежде поговорить с тобой о миссис Кроули. Я должна вернуться туда вечером, я обещала и непременно выполню обещание. Еще я обещала, что детей заберут, и это надо как-то устроить. Там все так ужасно, она лежит в горячке, при ней никого, кроме мистера Кроули, а дети предоставлены сами себе.

– Так ты хочешь у них остаться?

– Да, конечно, я твердо это пообещала. А насчет детей, Фанни, не могла бы ты о них позаботиться – только, наверное, не в доме, по крайней мере поначалу?

Однако, говоря о Кроули и умоляя Фанни им помочь, Люси каждое мгновение гадала, что в письме.

– Она очень сильно больна? – спросила миссис Робартс.

– Я не могу сказать, насколько сильно, только что у нее точно тиф. У них был какой-то лекарь из Сильвербриджа, хотя мне кажется, ее бы надо показать врачу получше.

– Но, Люси, что же ты не читаешь письмо? Мне удивительно, что ты так к нему равнодушна.

Люси была отнюдь не равнодушна и теперь наконец разорвала конверт. Короткая записка гласила:

Любезная мисс Робартс, мне нужно с Вами повидаться, и я буду очень признательна, если Вы зайдете ко мне сюда, во Фрамли-Корт. Прошу извинений, что так Вами распоряжаюсь, но Вы, возможно, согласитесь, что нам обеим удобнее будет поговорить здесь, нежели в викариате.

Искренне Ваша

– Ну вот, пробил мой час, – сказала Люси, протягивая записку миссис Робартс. – Меня будут вразумлять, как не вразумляли еще ни одну бедную девушку, а ведь это жестоко, если вспомнить, что я сделала.

– Да, и чего ты не сделала.

– Вот именно, и чего я не сделала. Но ничего не попишешь.

И она принялась завязывать ленты шляпки, которые уже успела распустить.

– Ты что, хочешь идти прямо сейчас?

– Да, сию минуту. Лучше быстрее с этим покончить, чтобы ехать к миссис Кроули. Но, Фанни, какая жалость, что я знаю ее слова так же хорошо, как если бы уже их выслушала! А раз так, зачем я должна это терпеть? Ты ведь можешь вообразить, каким тоном она будет объяснять мне, что бывает, когда король Кофетуа женится на нищенке? Как будет рассказывать, что пришлось вытерпеть Гризельде? Не дочери архидьякона, а другой Гризельде.

– Но у той все закончилось хорошо.

– Да, но я не Гризельда. И леди Лофтон объяснит, что для меня все закончится плохо. А что проку, если я все знаю заранее? Разве я не попросила короля Кофетуа держаться от меня подальше?

Перед уходом она сказала еще несколько слов про маленьких Кроули и договорилась, что вечером вновь возьмет Пака и коляску. Они с Фанни почти решили, что Пак привезет обратно во Фрамли всех четверых детей, но это еще предстояло обсудить с Марком. Нынешний план был такой: приготовить им место в бывшей маслобойне, где сейчас жили конюх и его жена, а в дом перевести, как только станет ясно, что опасность миновала. Однако обо всем этом можно было подумать позже. Фанни просила Люси отправить леди Лофтон записку и предупредить о своем приходе, но Люси отказалась.

– Что толку в таких церемониях? Я знаю, что она дома, а если и нет, туда идти десять минут, и много времени я не потеряю.

Ее милость оказалась дома. Сердце Люси едва не выпрыгнуло из груди и при этом известии, и двумя минутами позже, когда ее провели в комнатку наверху. В этой комнате мы уже бывали – я и ты, о мой читатель, – но Люси никогда прежде не переступала священный порог. Все здесь должно было внушать благоговейный ужас тому, кто видел леди Лофтон сидящей очень прямо в плетеном кресле за столом, где та всегда занималась счетами или письмами; по этой-то причине она и пригласила Люси именно сюда. Однако в комнате было и другое кресло, мягкое и удобное, подле камина; и те, кто заставал леди Лофтон дремлющей в этом кресле после обеда, уже не испытывали такого благоговейного ужаса.

– Мисс Робартс, – сказала она, не вставая, но протягивая гостье руку, – я очень признательна, что вы пришли. Вы, без сомнения, понимаете, о чем я хочу с вами говорить, и согласитесь, что нам уместнее было встретиться здесь, чем в викариате.

В ответ Люси только склонила голову и села в приготовленное для нее кресло.

– Мой сын, – продолжала леди Лофтон, – говорил со мной о… если я правильно поняла, мисс Робартс, вы с ним не помолвлены?

– Нет, – ответила Люси. – Он сделал мне предложение, я ему отказала.

Сказано это было очень резко – куда резче, чем требовали обстоятельства, что было и неблагоразумно, и даже невежливо. Однако сейчас Люси думала о своем положении относительно леди Лофтон, а не лорда Лофтона, о своих чувствах к даме, а не к джентльмену.

– О, – сказала леди Лофтон, несколько изумленная ее тоном. – Должна ли я в таком случае понять, что между вами ничего нет и что дело совершенно закончено?

– Это целиком зависит от вас.

– От меня; неужели?

– Я не знаю, леди Лофтон, что сказал вам ваш сын. Сама я не хочу делать из этого тайны и, раз он с вами говорил, заключаю, что таково и его желание. Правильно ли я понимаю, что он говорил с вами об этом предмете?

– Да, и по этой-то причине я позволила себе за вами послать.

– А могу я спросить, что он вам сказал?

Леди Лофтон, прежде чем ответить, подумала, что девица захватила в разговоре слишком большую инициативу и даже сама направляет его, хотя вызвали ее совсем для иного.

– Он сказал мне, что посватался к вам, – ответила леди Лофтон, – и для меня, как для его матери, этот вопрос, разумеется, чрезвычайно важен. И я решила обратиться к вашему здравому смыслу, рассудительности и высшим чувствам. Разумеется, вы сознаете…

Сейчас должна была начаться ожидаемая лекция о Гризельде и короле Кофетуа, однако Люси сумела ее отсрочить.

– А лорд Лофтон сказал, что я ему ответила?

– Он не привел мне ваших слов, но вы сами говорите, что отказали ему. Я должна выразить свое восхищение вашим…

– Подождите минуточку, леди Лофтон. Ваш сын действительно сделал мне предложение. Сделал лично, в викариате, и я ему отказала, что считаю глупостью, потому что люблю его всей душой. Меня побудила к этому смесь различных чувств, из которых, безусловно, самым сильным был страх перед вашим неудовольствием. Затем он обратился снова, не ко мне, а к брату и через того попросил моей руки. Это было верхом доброты, любви и благородства. Когда он говорил со мной в первый раз, я полагала, что им движет необдуманный порыв. Я не верила в его любовь, хотя видела, что сам он в нее верит. Но я не могла не поверить в нее, когда он пришел к моему брату. Не знаю, поймете ли вы меня, леди Лофтон, но для девушки в моем положении это стократ более верное ручательство чувств, нежели слова, сказанные при личной встрече, быть может под влиянием минуты. И не забывайте, что я… я сама… полюбила его с первых мгновений. Моей глупостью было думать, что я могу узнать его близко и не полюбить.

– Я видела это все, – заметила леди Лофтон тоном глубокой проницательности, – и приняла меры, которые, я надеялась, предотвратят нежелательное развитие событий.

– Все это видели. Тут и слепой бы увидел, – ответила Люси, начисто отказывая ее милости в какой-либо проницательности. – Да, я полюбила его, сама того не желая, и люблю его всем сердцем. Бесполезно мне уверять себя в обратном; я завтра же пошла бы с ним к алтарю в твердом убеждении, что исполняю мой долг по отношению к нему. И теперь, когда он рассказал вам о своей любви, я верю в нее, как в свою собственную…

Тут она на мгновение умолкла.

– Но, моя дорогая мисс Робартс… – начала леди Лофтон.

Однако Люси уже вновь собралась с духом и не дала ее милости себя перебить.

– Прошу прощения, леди Лофтон, я договорю, а затем выслушаю вас. Мой брат пришел ко мне, не уговаривая меня согласиться, не выражая одобрения этому браку, но предоставил мне все решить самой и предложил, чтобы я увиделась с вашим сыном на следующее утро. Если бы мы увиделись на следующее утро, я не могла бы не принять его предложение. Подумайте сами, леди Лофтон, как бы я могла ему отказать, если мое сердце уже приняло его любовь?

– Да? – спросила леди Лофтон, не желая пока ничего говорить.

– Я отказалась с ним увидеться, отказалась из малодушия. Для меня нестерпимо было бы войти в этот дом женой вашего сына и сносить холодность его матери. Как бы ни любила я его, как бы ни ценила его великодушное предложение, я была не в силах выйти за него и терпеть ваше презрение. Поэтому я попросила передать ему, что выйду за него не прежде, чем вы того попросите.

И Люси, закончив речь в свою защиту – и в защиту собственного возлюбленного, – приготовилась выслушать историю короля Кофетуа.

Однако леди Лофтон не могла начать задуманную лекцию. Во-первых, она не была черствой эгоисткой. Если бы дело не касалось ее сына и отблесков его величия, отбрасываемых на нее саму, она бы целиком приняла сторону Люси Робартс. Леди Лофтон и сочувствовала Люси, и восхищалась ею, и даже любовалась. Она отчасти понимала теперь, за что ее сын полюбил эту девушку, и чувствовала, что, если бы не определенные сопутствующие обстоятельства, та могла бы стать достойной леди Лофтон. За время разговора Люси выросла в ее глазах и в значительной мере утратила ту общественную ничтожность, которую леди Лофтон всегда ей приписывала. Девушка, которая сумела так постоять за себя, сумеет и в будущем постоять за себя, а возможно, и за других.

Однако у леди Лофтон и мысли не было уступить. Власть устроить или расстроить брак передали в ее руки (что леди Лофтон находила весьма правильным), и ей надлежало употребить полученную власть на пользу своему сыну. Как бы она ни восхищалась Люси, она не могла пожертвовать сыном ради своего чувства. Сопутствующие обстоятельства по-прежнему, на ее взгляд, исключали такой брак. Люси была сестрой джентльмена, с которым лорду Лофтону породниться негоже. Леди Лофтон, как никто, любила священников и желала жить с ними в доброй дружбе, однако она не могла побороть чувство, будто священник ее собственного прихода (или прихода ее сына) – человек до определенной степени зависимый – если не приживальщик в доме, то что-то вроде того. Она не сказала бы так вслух, но, безусловно, думала. К тому же Люси не получила должного воспитания. В начале жизни рядом с ней не было никого, знакомого с обычаями, принятыми в… как бы это лучше назвать, чтобы не обвинить леди Лофтон в излишней светской суетности? Отсутствие у Люси этих качеств, не вполне выразимое словами, еще подчеркивалось тем, как она себя защищала. Да, она проявила красноречие, добрый нрав и рассудительность, но в ней не было должного спокойствия, должной сдержанности. В девицах леди Лофтон больше ценила vis inertiæ[10] прекрасного и величавого молчания, и ее-то бедная Люси была начисто лишена. К тому же она не имела состояния; зло невеликое, но все-таки зло. И она была безродная – зло куда большее. И хотя глаза Люси сверкали, когда она говорила о своей любви, леди Лофтон была не готова признать ее красавицей. Из-за всех этих сопутствующих обстоятельств леди Лофтон сочла, что брак надо расстроить.

Впрочем, ее собственная роль теперь заметно осложнилась, и ее милость вынуждена была просидеть в молчании минуту или две, в течение которых Люси Робартс не делала попытки заговорить.

– Я глубоко поражена, – проговорила наконец леди Лофтон, – тем величайшим благоразумием, которое вы проявили в этом деле. Позвольте сказать, мисс Робартс, что сейчас я испытываю к вам совершенно другие чувства, нежели перед отъездом из Лондона.

На это Люси довольно сухо склонила голову, принимая к сведению скорее прежнее осуждение, чем нынешнюю похвалу.

– Однако в первую очередь я должна думать о своем сыне, – продолжала леди Лофтон. – Я не стану рассуждать, как бы вела себя в случае такого брака. Но должна признать, что считала бы его крайне… крайне опрометчивым. На свете нет человека добрее лорда Лофтона, более приверженного нравственным принципам и верного своему слову; но именно ему легче всего ошибиться в поспешных видах на будущее. Если бы вы поженились, этот брак не принес бы счастья ни ему, ни вам.

За этим, очевидно, должна была последовать остальная лекция, а поскольку Люси признала свою слабость и целиком уступила решение леди Лофтон, она не видела причин выслушивать все до конца.

– Нам нет надобности об этом спорить, леди Лофтон, – сказала она. – Я назвала вам единственное условие, при котором выйду за вашего сына, так что вам, по крайней мере, бояться нечего.

– Нет, я не хочу спорить, – ответила леди Лофтон почти смиренно, – но желала бы объясниться, чтобы вы не считали меня жестокой. Я хотела бы убедить вас, что, отказывая в согласии, действую во благо моего сына.

– Я не сомневаюсь, что вы так думаете, поэтому извинения совершенно излишни.

– Да, разумеется, это вопрос мнений. Я считаю, что этот брак не принесет счастья ни вам, ни моему сыну, а значит, я бы поступила дурно, если бы дала на него согласие.

– В таком случае, леди Лофтон, – проговорила Люси, вставая, – думаю, мы обе сказали все необходимое, и потому я с вами прощаюсь.

– До свидания, мисс Робартс. Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, как высоко я ценю ваше поведение в настоящем случае. Оно было выше всяких похвал, и я не премину сказать об этом вашим родственникам.

Люси это было довольно неприятно; ей было безразлично, станет ли леди Лофтон хвалить ее перед родственниками.

– И прошу вас, – продолжала леди Лофтон, – передайте мои самые теплые чувства миссис Робартс и скажите, что я буду рада видеть ее в ближайшее время, и мистера Робартса тоже. Я бы хотела назначить день, когда вы все придете ко мне обедать, но, наверное, лучше мне сперва переговорить с Фанни.

Люси пробормотала что-то в том смысле, что ее на обед приглашать не стоит, и удалилась. В разговоре она, бесспорно, осталась победительницей и прекрасно это сознавала, когда позволила леди Лофтон пожать ей руку. Она пресекла все попытки ее милости прочесть заготовленное наставление и произнесла по три слова на каждое слово противницы. И тем не менее домой она шла в горьком разочаровании, чувствуя, что сама разрушила свое счастье. Зачем она была такой романтичной, рыцарственной и самоотверженной, если все это повредило не только ей, но и ему – ведь она пожертвовала им так же, как собой? Зачем она так старалась сыграть на руку леди Лофтон? Не потому, что считала, будто девушка должна отказать джентльмену, если его мать не даст согласия на брак. Она бы первая объявила такое требование нелепостью. Девушка, сказала бы она, должна думать о мнении своих родных и ни о чьем больше. Не добродетель двигала ею, а малодушие, и она не могла утешаться в несчастье сознанием исполненного долга. Леди Лофтон внушала ей страх, чувство низкое и неблагородное. Так Люси упрекала себя и потому не ощущала и тени торжества.

Марк был уже дома и, разумеется, ждал ее.

– Готов ли Пак? – спросила она торопливо и довольно резко. – Мне надо спешить, а я еще должна собрать кое-какие вещи. Ты договорилась насчет детей, Фанни?

– Да, сейчас все тебе расскажу. Но ты видела леди Лофтон?

– Видела ее? Конечно видела. Разве она не посылала за мной? И разве я могла ее ослушаться?

– Что она сказала?

– Какой же ты наивный, Марк! И не только наивный, но и невежливый, что заставляешь меня рассказывать про мое унижение. Разумеется, она сказала, что ей неугодно видеть меня женой милорда – ее сына, и, разумеется, я ответила, что в данных обстоятельствах это совершенно исключено.

– Люси, я тебя не понимаю, – серьезно проговорила Фанни. – Я иногда сомневаюсь в глубине твоих чувств. Как ты можешь об этом шутить?

– Удивительное дело, и да, я сама порой сомневаюсь, есть ли у меня эти чувства. Я должна бледнеть, сохнуть и мало-помалу сходить с ума, не правда ли? У меня нет ни малейшего намерения так поступать, а значит, дело не стоит выеденного яйца.

– Но она была вежлива с тобой, Люси? – спросил Марк. – Она разговаривала с тобой вежливо?

– О, исключительно. Вы не поверите, но она пригласила меня отобедать. Она всегда приглашает на обед, когда хочет показать свое расположение. Если ты сломаешь ногу и она захочет выразить сочувствие, то позовет тебя на обед.

– Думаю, она старалась проявить доброту, – сказала Фанни, которая не хотела отступаться от старой приятельницы, даже если и готова была биться за Люси при необходимости.

– Люси такая упрямая, – сказал Марк, – что от нее ничего толком не добьешься.

– Честное слово, ты не хуже меня знаешь все, что я могла бы сказать. Она спросила, делал ли лорд Лофтон предложение. Я сказала, да. Тогда она спросила, намерена ли я дать согласие. Без вашего одобрения – нет, ответила я. И тогда она пригласила нас на обед. Это ровно то, что произошло; не понимаю, в чем ты видишь мое упрямство.

И она упала в кресло, а Марк и Фанни остались стоять, растерянно глядя друг на друга.

– Марк, – сказала наконец Люси, – не будь ко мне жестоким. Я стараюсь шутить над этим ради нас всех. Так куда лучше, Фанни, чем если бы я ревела, как больная корова.

Тут они оба посмотрели на нее и увидели слезы в ее глазах.

– Милая, бесценная Люси, – сказала Фанни, падая рядом с ней на колени, – я никогда больше не буду к тебе жестокой.

И они обе заплакали навзрыд.