По пути в город лорд Лофтон долго не мог решить, какой шаг предпринять следующим. Порой, на минуту-две, он почти готов был думать – вернее, сказать себе, – что Люси не стоит тех испытаний, которые на него возлагает. Он любил ее всем сердцем и охотно назвал бы своей женой (говорил себе лорд Лофтон в такие минуты), но… Впрочем, минуты как приходили, так и уходили. Любовь редко слабеет от трудностей. Когда эти мысли отступали, он решал немедленно рассказать матери всё и добиться, чтобы та сообщила мисс Робартс о своем согласии. Он знал, что она не обрадуется, но надеялся убедить ее своей твердостью. Он не будет просить смиренно, как об одолжении, а представит дело обязанностью, которую добрая мать должна исполнить без колебаний. Таким было окончательное решение, с которым лорд Лофтон добрался до комнат в Олбени.

Назавтра он с матерью не виделся, рассудив, что лучше поговорить с ней перед самым отъездом в Норвегию, дабы не возвращаться к этой теме. Накануне отъезда лорд Лофтон приехал на Брютон-стрит завтракать.

– Матушка, – довольно резко начал он, опускаясь в кресло, – я кое-что должен тебе сообщить.

Мать сразу поняла, что разговор предстоит серьезный, и особым материнским чутьем угадала, что речь пойдет о женитьбе. Если бы сын хотел поговорить о деньгах, он бы повел себя иначе и тон взял не такой, а приди он сообщить о задуманной поездке в Пекин или на рыбную ловлю в Гудзонском заливе, это тоже выглядело бы по-другому.

– Кое-что, Людвиг! Что ж, я никуда не спешу и охотно тебя выслушаю.

– Я хочу знать, что ты думаешь о Люси Робартс.

Леди Лофтон побледнела, как будто кровь застыла в ее жилах. Она скорее испугалась, чем обрадовалась, когда угадала, что сын будет говорить о любви, но это превосходило самые страшные ее опасения.

– Что я думаю о Люси Робартс? – в явном отчаянии повторила она.

– Да, матушка. В последнее время ты раза два или три выразила желание, чтобы я женился, и я сам начал об этом подумывать. Ты выбрала мне дочь священника, но она нашла себе куда лучшего жениха…

– Вот уж неправда, – резко проговорила леди Лофтон.

– И посему я решил выбрать сестру другого священника. Надеюсь, ты не питаешь неприязни к мисс Робартс.

– О Людвиг! – только и могла выговорить леди Лофтон.

– Есть ли у тебя какие-нибудь возражения против нее?

Мгновение или два леди Лофтон молчала, силясь собраться с мыслями. У нее было очень много возражений против Люси Робартс в качестве будущей леди Лофтон. Она не могла бы изложить их все, но они представлялись ей очень вескими. Люси Робартс, на ее взгляд, не обладала нужной красотой, манерами, лоском и даже образованием. Сама леди Лофтон была настолько далека от светской суетности, насколько это возможно для женщины в ее положении. И тем не менее некоторые светские качества она считала обязательными для молодой особы, которая займет ее место. Для сына она искала невесту, в которой эти качества сочетались бы с некими нравственными достоинствами, в ее глазах столь же важными. Люси Робартс могла обладать, а могла не обладать нравственными достоинствами, но других нужных качеств она была, безусловно, лишена. Она не сумела бы держаться, как леди Лофтон. У нее не было того величавого достоинства, которое нравилось леди Лофтон в замужних молодых дамах из высшего сословия. Люси в любом обществе будет пустым местом, даже если сумеет что-то сказать, а Гризельда Грантли, хоть бы и промолчала весь вечер, произведет на всех глубокое впечатление. И опять-таки, у Люси нет денег, и опять-таки, Люси всего лишь сестра ее пастора. Люди редко бывают пророками в своем отечестве, и Люси не была пророком во Фрамли; она была никто, по крайней мере в глазах леди Лофтон. Та помнила свои давние опасения на сей счет – не за сына, которого никогда не заподозрила бы в малейшем интересе к Люси, а за саму Люси, которая могла вообразить, будто лорд в нее влюбился. Увы, увы! Вопрос сына стал для бедной женщины жестоким ударом. «Есть ли у тебя какие-нибудь возражения против нее?» – так спросил ее сын.

– Людвиг, бесценный мой Людвиг! – сказала она, вставая и подходя к нему. – Да, я думаю, да.

– Что «да»? – спросил он почти сердито.

– Да, я думаю, она тебе не пара. Она не принадлежит к тому сословию, из которого тебе следует выбирать невесту.

– Она принадлежит к тому же сословию, что и Гризельда Грантли.

– Нет, мой милый. Думаю, тут ты ошибаешься. Грантли всегда вращались в совершенно иных кругах. Ты должен понимать, что они…

– Честное слово, матушка, не понимаю. Один ректор Пламстеда, другой викарий Фрамли. Но не будем об этом спорить. Я прошу тебя принять Люси и нарочно приехал об этом просить.

– Принять как твою жену, Людвиг?

– Да, как мою жену.

– Должна ли я понимать… что ты с нею помолвлен?

– Нет, не могу сказать, что прямо помолвлен. Однако не сомневайся, что таково мое намерение, и я его не изменю.

– А девице это известно?

– Конечно.

«Мерзкая, хитрая, пронырливая девчонка», – подумала леди Лофтон про себя, хотя и не отважилась произнести такие слова перед сыном. Что можно изменить, если тот уже сделал предложение?

– А ее брат и миссис Робартс знают?

– Да, оба.

– И оба одобряют?

– Не могу сказать. Миссис Робартс я не видел и не знаю ее мнения, и, честно говоря, я не уверен, что Марк горячо одобряет. Он тебя боится и хотел бы знать, что ты думаешь.

– Хоть какое-то утешение, – мрачно проговорила леди Лофтон. – Очень низко с его стороны было бы это поощрять.

Вновь наступило долгое молчание. Лорд Лофтон не собирался объяснять матери истинное положение дел, не хотел говорить, что все зависит от нее – что Люси поставила условием ее, леди Лофтон, просьбу. Меньше всего ему хотелось просить у матери согласия на брак, а это пришлось бы сделать, открой он всю правду. Если она пообещает быть к Люси ласковой и великодушной, к его возвращению из Норвегии все уладится. Матушка, рассчитывал он, не станет противиться тому, что не может изменить. Если ж она узнает, что последнее слово за ней, то почти наверняка не даст своего согласия.

– Так что ты мне скажешь, матушка? – спросил он. – Мое решение окончательно, иначе бы я к тебе с ним не пришел. Ты сейчас поедешь домой, и я прошу тебя обходиться с Люси, как ты сама хотела бы обходиться с моей невестой.

– Но ты сказал, что вы не помолвлены.

– Да, но я сделал ей предложение, и она не отказала. Она созналась, что… любит меня. Не мне самому, а брату. Могу ли я в этих обстоятельствах рассчитывать, что ты не откажешь мне в моей просьбе?

Что-то в его тоне почти пугало мать, заставляло думать, что он чего-то недоговаривает. Обычно его манера была открытой и чистосердечной, а сейчас он держался так, будто заранее решил быть упрямым и жестким.

– Ты меня так огорошил, Людвиг, что я не могу тебе ничего сказать. Если ты спрашиваешь, одобряю ли я этот брак, я должна сказать, что не одобряю. Я уверена – женившись на мисс Робартс, ты загубишь свою жизнь.

– Это потому, что ты ее не знаешь.

– Не может ли так быть, что я знаю ее лучше, чем ты, Людвиг? Ты с ней заигрывал…

– Ненавижу это слово, оно всегда представлялось мне вульгарным.

– Хорошо, ухаживал за ней, если тебе так больше нравится, а мужчины при этом порой теряют рассудок.

– Нельзя жениться на девушке, не ухаживая ней. Просто, матушка, у нас с тобой вкусы немного не совпадают: ты любишь безмолвную красоту, а я – говорящую, и…

– Неужели ты считаешь мисс Робартс красивой?

– Да, считаю. Очень красивой; я восхищаюсь ее красотой. До свидания, матушка, я до отъезда больше с тобой не увижусь. Писать не стоит, я еду ненадолго и не знаю точно, где мы будем. Из Норвегии я сразу поеду во Фрамли и узнаю от тебя, как обстоят дела. Я изложил тебе мои желания, а ты решишь, насколько с ними согласна.

Он поцеловал ее и ушел, не дожидаясь ответа.

Бедная леди Лофтон, оставшись одна, поняла, что голова у нее идет кругом. Неужели это конец ее надежд… ее любви к сыну… и всё из-за доброты к Робартсам? Она почти ненавидела Марка Робартса, вспоминая, что они с сестрой очутились во Фрамли ее стараниями. Леди Лофтон припомнила все его грехи, отлучки из прихода, визит в Гатерумский замок, участие в истории с землей, которую чуть было не продали, охотничьи увлечения и пребенду, добытую, как ей сказали, через герцога Омниума. Могла ли она любить его в такую минуту? Затем она подумала о его жене. Неужели Фанни Робартс, ее драгоценная Фанни, вероломно помогала этому браку, не старалась его предотвратить? Леди Лофтон говорила с Фанни об этом самом предмете – не ради сына, а потому, что негоже таким девушкам, как Люси, быть накоротке с такими, как лорд Лофтон. И Фанни с ней согласилась. Неужели ее уже тогда следовало считать врагом?

Мало-помалу леди Лофтон перешла к размышлениям о своих дальнейших шагах. Во-первых, надо ли сразу уступать и соглашаться на этот брак? Одно она знала точно: не стоит и жить на свете, если она навсегда поссорится с сыном. Это бы ее убило. Читая о ссорах в знатных семействах – а отчеты о подобных событиях, как ни прискорбно, порой навязываются читателям помимо их воли, – она в почти фарисейском духе радовалась, что не такова, как эти люди. Подобные распри между отцами и дочерьми, матерями и сыновьями позорили в ее глазах обе затронутые стороны. Леди Лофтон жила в согласии с мужем до самой его смерти, ладила с соседями, поддерживала достойные отношения в свете, а главное, всегда была нежна со своими детьми. Она постоянно говорила о лорде Лофтоне как о почти полном совершенстве и действительно так о нем думала. А в таком случае не будет ли любой брак лучше ссоры?

С другой стороны, как померкнет ее жизнь из-за такого брака! Нельзя ли предотвратить его без ссоры? Что Люси опротивеет сыну за полгода семейной жизни, леди Лофтон не сомневалась, и совесть не упрекала ее за желание расстроить столь вредную затею. Очевидно было, что дело еще не совсем слажено и что сын до определенной степени связывает окончательное решение с ее согласием. В целом не лучше ли для нее – для всех, – если она будет думать исключительно о долге, а не о возможных неприятных последствиях, к которым следование долгу может привести? Долг не требует от нее соглашаться на этот брак, значит она постарается ему помешать. Во всяком случае, для начала стоит попытаться.

Затем леди Лофтон составила план действий. Сразу по возвращении во Фрамли она пошлет за Люси Робартс и употребит все свое красноречие – возможно, даже величавую суровость, которой всегда славилась, – дабы растолковать юной особе, как отвратительно ее желание пролезть в знатное семейство. Она объяснит Люси, что ничего хорошего из этого не выйдет, что люди, вознесенные недобрым случаем выше своего круга, всегда несчастны, – короче говоря, прочтет все положенные нравственные поучения. Впрочем, леди Лофтон рассчитывала не столько на саму проповедь, сколько на свою величавую суровость. И, придя к такому решению, она собралась домой.

Во Фрамли после отъезда лорда Лофтона о его предложении почти не говорили, во всяком случае при Люси. Нет сомнений, что пастор и его жена много толковали об этом между собой, но Люси была предоставлена собственным раздумьям и, быть может, собственным надеждам.

А затем во Фрамли произошли другие события, изменившие общее направление мыслей. Мистер Соуэрби приехал в «Уонтлейский дракон», и Марк Робартс открыл жене свои денежные обстоятельства. Новость была еще совсем свежей, и Фанни с Люси не решили толком, на чем можно сэкономить в домашнем быту без серьезных неудобств для главы семейства, когда стало известно, что миссис Кроули из Хогглстока лежит в горячке. Ничего страшнее нельзя было и помыслить. Как будут удовлетворяться даже самые обычные потребности несчастной семьи, если эта отважная женщина ослабеет хоть на день? А бедность мистера Кроули была такова, что он едва ли мог без посторонней помощи обеспечить уход за больной.

– Я тотчас к ним поеду, – сказала Фанни.

– Душа моя! – возразил ее муж. – У нее тиф, а ты должна в первую очередь думать о детях. Поеду я.

– Да чем ты можешь помочь, Марк? – сказала его жена. – Мужчины в таких делах хуже чем бесполезны, и они куда больше подвержены заразе.

– У меня нет детей, и я не мужчина, – с улыбкой сказала Люси, – и то и другое по счастью. Я поеду, а когда вернусь, буду держаться подальше от детей.

На том и порешили. Люси отправилась в коляске, прихватив из кладовой то, что сочли полезным для болящей. В дом Кроули Люси пришлось войти самой, поскольку дверь стояла открытой, а служанка куда-то запропала. В гостиной старшая девочка, Грейс, сидела в материнском кресле и нянчила младенца. Она, хоть и сама еще ребенок, прекрасно понимала, что в доме беда, и занималась своим делом не только старательно, но почти торжественно. Ее шестилетний брат возился с другой малышкой. Они сидели рядышком, тихие, серьезные, понимая, что должны сами заботиться о себе, раз больше некому.

– Как твоя маменька, милая Грейс? – спросила Люси, подходя и протягивая руку.

– Бедная маменька очень больна, – сказала Грейс.

– А папенька очень несчастен, – добавил Бобби.

– Я не могу встать из-за малыша, – сказала Грейс, – но Бобби может пойти и позвать папеньку.

– Я постучу, – сказала Люси и, подойдя к двери спальни, тихонько постучала.

Ей пришлось повторить это еще дважды, прежде чем тихий осипший голос пригласил ее внутрь. Войдя, она увидела, что мистер Кроули стоит у кровати с книгой в руке. Лицо его выражало некоторую досаду, и Люси поняла, что помешала ему молиться у постели жены. Тем не менее он подошел, пожал Люси руку и обычным мрачным голосом ответил на ее вопросы.

– Миссис Кроули очень больна, – сказал он. – Господь послал нам большое несчастье, но да будет Его воля. А вам, мисс Робартс, лучше к ней не приближаться. У нее тиф.

Предостережение, впрочем, запоздало; Люси уже подошла и взяла руку, которую больная слабо протянула поверх одеяла.

– Дорогая мисс Робартс, – слабым голосом проговорила та, – вы очень добры, но меня огорчает, что вы приехали.

Люси тут же захлопотала по хозяйству, стараясь одновременно выяснить, чего больше всего не хватает несчастному семейству. А семейство было и впрямь несчастным. Единственную служанку, шестнадцатилетнюю девушку, мать забрала сразу, как узнала о болезни миссис Кроули. Бедная мать, надо отдать ей должное, пообещала сама приходить утром и вечером примерно на час, но сказала, что не может оставить дочь рядом с тифозной больной. К приезду Люси мистер Кроули даже и не занялся поисками сиделки, поскольку вознамерился сам исполнять ее обязанности. Не имея и малейшего понятия об уходе за больными, он упал на колени и стал молиться; и если молитвы – искренние молитвы – могли помочь его жене, то в этой помощи она могла быть уверена. Люси, впрочем, думала, что больной нужна и другая забота.

– Если вы что-нибудь можете для нас сделать, – сказала миссис Кроули, – то позаботьтесь о бедных детках.

– Я хочу увезти их до вашего выздоровления, – храбро сказала Люси.

– Увезти! – воскликнул мистер Кроули, который даже в этом бедственном положении не желал уступить другим хоть толику своего бремени.

– Да, – ответила Люси, – думаю, вам лучше будет без них неделю или две, пока миссис Кроули не встанет на ноги.

– Но куда их можно увезти? – очень мрачно спросил он.

На это Люси пока ответить не могла, поскольку во Фрамли они ничего обсудить не успели. Ей предстояло вернуться и вместе с Фанни решить, как лучше уберечь детей от опасности. Почему бы не приютить их в викариате, как только станет ясно, что они не заболели тифом? Хорошая англичанка сделает для больных соседей все, кроме одного: ни за что на свете она не впустит заразную болезнь в свою детскую.

Люси выгрузила гостинцы для больной и жаропонижающее питье. Мистер Кроули мрачно хмурился. Дошло до того, что еду привезли в его дом из милости, у него на глазах. Он досадовал на Люси Робартс, хоть и не мог приказать, чтобы банки и свертки отнесли обратно в коляску, как сделал бы, будь его жена здорова. Сейчас жестоко было отказываться от подарков, варварством было бы даже поднять из-за них шум, но каждый сверток мучительной ношей ложился на его израненную гордость. Жена это видела, несмотря на болезнь, и пыталась его успокоить, но Люси хозяйничала в доме совершенно безжалостно, и курицу для бульона вынула из корзины под самым носом мистера Кроули.

Впрочем, надолго Люси не задержалась. Она уже решила, что должна делать, и была готова ехать во Фрамли.

– Я вернусь, мистер Кроули, скорее всего, сегодня вечером и останусь, пока вашей жене не станет лучше.

Мистер Кроули промямлил что-то про отсутствие гостевой спальни.

– Сиделке комната не нужна, – возразила Люси. – Я постелю себе на полу рядом с ней, и мне будет очень удобно, вот увидите.

Затем она села в коляску и поехала домой.