На следующий день в два часа ровно Марк нетерпеливо расхаживал взад-вперед по той самой комнате «Уонтлейского дракона», где завтракало общество наутро после лекции Гарольда Смита. Не приходилось гадать, за каким делом друг его вызвал, и Марк скорее обрадовался приглашению. Зная мистера Соуэрби, он был убежден, что тот не показался бы ему на глаза, если бы не нашел способа разобраться с ужасными векселями. Так что он расхаживал по обшарпанной комнате, досадуя и обижаясь, когда без четверти три Соуэрби еще не было. В три член парламента появился и почти сразу положил конец всем надеждам Марка Робартса.

– Вы хотите сказать, они потребуют девятьсот фунтов? – спросил Робартс, вставая и с гневом глядя Соуэрби в лицо.

– Боюсь, что да, – ответил тот. – Я решил сразу сказать вам худшее, чтобы мы продумали дальнейшие шаги.

– Я ничего сделать не могу и не буду, – сказал Робартс. – Пусть делают всё, что хотят, – всё, что позволит им закон.

Он подумал про Фанни и детей, про Люси, отказавшую из гордости лорду Лофтону, и отвернулся от жестокого светского человека, чтобы тот не увидел слезы в его глазах.

– Но, Марк, дорогой мой… – начал Соуэрби, надеясь на вкрадчивую силу своего голоса.

Робартс не стал его слушать.

– Мистер Соуэрби, – начал он, пытаясь изобразить спокойствие, хотя чувства выдавали себя в каждом слоге, – мне думается, что вы меня ограбили. Что я был глупцом и хуже, чем глупцом, мне известно, но… но… но я считал ваше положение в обществе достаточным ручательством, что со мной так не поступят.

Мистер Соуэрби отнюдь не был бесчувственным, и слова эти ранили его очень больно, тем более что он не мог в ответ разыграть возмущение. Да, он ограбил друга и при всем своем быстром уме не мог измыслить, как представить это в другом свете.

– Робартс, – сказал он, – говорите что угодно, я не обижусь.

– Кому важна ваша обида? – сказал священник, в ярости поворачиваясь к нему. – Страшно обидеть джентльмена, страшно обидеть честного человека. Ваша обида!

Он дважды прошелся через всю комнату; Соуэрби тем временем остался сидеть на прежнем месте.

– Не знаю, задумались ли вы хоть раз о моей жене и детях, когда замышляли меня погубить!

И он снова прошелся по комнате.

– Надеюсь, вы скоро остынете и мы сумеем поговорить, как уладить дело.

– Нет, я не стану ничего улаживать. Вы говорите, ваши друзья требуют немедленно оплатить мои векселя на девятьсот фунтов. Вы ответите перед судом, сколько из этих денег я получил. Вы знаете, что я не держал в руках и единого шиллинга. Я не стану ничего улаживать. Вот я, вот мой дом. Пусть делают что хотят.

– Но, Марк…

– Обращайтесь ко мне по фамилии, сэр, и не стройте из себя моего приятеля! Каким я был дураком, когда позволил мошеннику втереться ко мне в доверие!

Соуэрби почти опешил. Он всегда знал Робартса за джентльмена смелого, открытого, великодушного, готового постоять за себя и не склонного скрывать свои мысли, однако не ждал от него ни такого потока негодования, ни такого бурного гнева.

– Робартс, если вы будете употреблять подобные выражения, я вынужден буду уйти.

– Сделайте милость. Уходите. Вы приехали с поручением от людей, которые вымогают у меня девятьсот фунтов. Ваша роль исполнена, вы передали что велено. Думаю, теперь вам лучше вернуться к ним. А мне нужно время приготовить мою жену к ожидающему ее несчастью.

– Робартс, вы когда-нибудь раскаетесь в своих жестоких словах.

– Хотел бы я знать, раскаетесь ли вы когда-нибудь в своих жестоких поступках, или для вас это все шутки.

– Я полностью разорен, – сказал Соуэрби. – У меня отнимут все – положение в обществе, родовое поместье, отцовский дом, место в парламенте, право жить среди соотечественников, да вообще где бы то ни было, – но все это угнетает меня меньше того несчастья, которое я на вас навлек.

Тут Соуэрби в свою очередь отвернулся и утер неподдельные слезы.

Робартс по-прежнему ходил по комнате, но после этих слов уже не мог продолжать свои упреки. Так бывает всегда. Достаточно обрушить поношения на собственную голову, чтобы остановить поношения других – на какое-то время. Соуэрби, не размышляя, это почувствовал и сразу увидел возможность продолжить разговор.

– Вы несправедливы, когда говорите, будто я не хочу вас спасти. Только ради этой надежды я и приехал.

– И в чем же надежда? Полагаю, в том, чтобы я подписал еще дюжину векселей.

– Не дюжину, а только один возобновленный вексель на…

– Послушайте, мистер Соуэрби. Ни за что на свете я не подпишу ни одного нового векселя. Я был очень слаб и стыжусь своей слабости, но, надеюсь, столько силы у меня осталось. Я был беспутным и стыжусь своего беспутства, но, надеюсь, столько совести я сохранил. Никогда не подпишу я нового векселя, ни ради вас, ни даже ради себя.

– Но, Робартс, в ваших нынешних обстоятельствах это безумие.

– Значит, я буду безумцем.

– Вы виделись с Форрестом? Думаю, если вы поговорите с ним, все можно будет уладить.

– Я уже должен мистеру Форресту сто тридцать фунтов, которые занял, когда вы требовали деньги за лошадь, и не стану увеличивать долг. Каким я был дураком! Вы, возможно, не помните, но, когда я соглашался купить лошадь, моя плата должна была стать взносом в погашение векселя.

– Я помню, но объясню вам, как все получилось.

– Не важно. Это все было одно.

– Но выслушайте меня. Думаю, вы мне посочувствуете, если узнаете, через что я прошел. Даю слово чести, что я не намеревался просить у вас денег, когда вы забрали лошадь. Однако вы помните, как Лофтон пришел к вам в лондонскую гостиницу вне себя из-за векселя.

– Знаю, что ко мне он был очень несправедлив.

– Да, но это ничего не меняет. Он был в такой ярости, что собирался разгласить все дело, и я сразу понял, как это будет нехорошо для вас, учитывая, что вы как раз перед тем приняли барчестерскую пребенду.

Тут несчастный пребендарий скривился, как от сильной боли.

– Я перевернул небо и землю, чтобы добыть тот вексель. Эти стервятники вцепились в него когтями, как только поняли, насколько он для меня важен. Чтобы его вызволить, мне пришлось поднять цену выше ста фунтов, хотя по нему давно было уплачено до последнего шиллинга. Никаких денег я в своей жизни так не хотел, как эти сто двадцать фунтов, и клянусь надеждой на спасение души, я искал их ради вас. Мне Лофтон повредить не мог.

– Но вы ему сказали, что выкупили вексель за двадцать пять фунтов.

– Да, я вынужден был так ему сказать, чтобы не выдать, как мне это важно. И сами понимаете, что я не мог тогда объяснить вам обоим всё. Вы бы с негодованием отказались от пребенды.

О, если бы он от нее отказался! Как же Марк жалел, что не сделал этого тогда! В такое болото отчаяния он забрел из-за собственной глупости в Гатерумском замке! Неужели за эту глупость он заплатит почти полным разорением? К тому же ему было худо от бесконечной лжи. Душа содрогалась от грязи, в которую его втянули. Он спутался с худшими отбросами человечества, и скоро утренние газеты соединят его имя с их именами. И ради чего все было? Ради чего он замарал свой разум и опозорил духовный сан? Ради дружбы с мистером Соуэрби!

– Так вот, – продолжал тот, – деньги я добыл, но вы не поверите, на каких условиях. Я одолжил их у Гарольда Смита и никогда, ни в какой крайности больше ни о чем его не попрошу. Он ссудил их только на две недели. Чтобы расплатиться с ним, я вынужден был попросить у вас цену лошади. Марк, я все это делал ради вас.

– И теперь за вашу доброту я должен платить утратой всего, что у меня есть.

– Если вы передадите дело в руки мистера Форреста, то сохраните все вплоть до последнего волоска на лошадиной спине. Сумму придется выплатить целиком, но постепенно, из своего дохода. Вы должны будете подписать серию векселей, с погашением раз в квартал…

– Я не подпишу ни одного векселя, не поставлю свое имя ни под одной бумагой на сей счет, это я решил твердо. Пусть делают что хотят.

Мистер Соуэрби настаивал еще некоторое время, но так ни в чем и не убедил священника. Тот отказывался «улаживать дело» и повторял, что останется во Фрамли и пусть кредиторы действуют против него законным путем.

– Сам я ничего предпринимать не стану, – сказал он, – но, если на меня подадут в суд, я докажу, что и шиллинга из этих денег в руках не держал.

С таким решением он и ушел из «Уонтлейского дракона».

Мистер Соуэрби в разговоре упомянул, что хорошо бы занять у Джона Робартса, но Марк ничего не ответил. Мистер Соуэрби не был тем другом, с которым он намеревался советоваться в делах.

– Я пока не готов говорить о своих возможных действиях, – сказал он. – Прежде я посмотрю, какие шаги предпримут другие.

С этим словами он взял шляпу, вышел, сел на лошадь – ту самую, которая теперь по многим причинам была ему так неприятна, – и медленно поехал домой.

Много мыслей пронеслось у него по дороге, но лишь одна закрепилась прочно. Надо немедленно рассказать обо всем жене. Слишком жестоко оставлять ее в неведении до тех пор, когда пристав явится забрать его в тюрьму или когда кровать, на которой они спят, вытащат из-под них для продажи с молотка. Да, он расскажет ей все, немедленно, покуда решимость не ослабела.

Марк спешился во дворе и, увидев в дверях кухни горничную, попросил ее передать хозяйке, чтобы та зашла в кабинет. Он не хотел терять и получаса, за время которых его решимость будет слабеть. Если человек обречен утонуть, не лучше ли утонуть сразу и покончить с этим?

Миссис Робартс нагнала его у входа в кабинет и успела тронуть за руку.

– Мэри сказала, ты меня звал. Я работала в саду, она поймала меня на входе в дом.

– Да, Фанни, я хотел с тобой поговорить. Сядь ненадолго.

И он, пройдя через комнату, поставил свой хлыст на всегдашнее место.

– Марк, что-нибудь случилось?

– Да, родная моя, да. Сядь, Фанни, мне удобнее будет говорить, если ты сядешь.

Однако бедняжка не хотела садиться. Муж упомянул о неприятностях, и она хотела стоять, держась за него.

– Хорошо, хорошо, я сяду, если нужно. Только, Марк, не пугай меня. Отчего у тебя такое несчастное лицо?

– Фанни, я поступил очень дурно. Я сделал чудовищную глупость и, боюсь, навлек на тебя ужасную беду.

Он отвернулся и закрыл лицо руками.

– О Марк, милый мой, драгоценный! Что случилось? – И она, вскочив с кресла, встала перед ним на колени. – Не отворачивайся от меня. Скажи мне, и мы разделим эту беду на двоих.

– Да, Фанни, я должен тебе все рассказать, но не знаю, что ты будешь обо мне думать, когда узнаешь.

– Я буду думать, что ты мой муж, Марк. Я буду думать об этом… в первую очередь об этом, что бы ни случилось. – Она погладила ему колени, и посмотрела ему в лицо, и, поймав его руку, сжала ее в своих. – Даже если ты сделал глупость, кто тебя простит, если не я?

И он рассказал все, начиная с вечера, когда мистер Соуэрби пришел к нему, и дальше про векселя, а затем про лошадей, так что бедная жена совершенно запуталась в сложности его расчетов. Она никак не могла вникнуть во все подробности, не могла и вполне разделить его негодование против Соуэрби, поскольку не понимала, что значит возобновить вексель. Она хотела знать только, сколько муж должен выплатить, и быть уверенной, что он никогда больше не войдет в такие долги.

– И сколько же это все вместе, милый?

– Эти люди требуют от меня девятьсот фунтов.

– Это же огромная сумма!

– И еще есть сто тридцать фунтов ссуды, которую я взял в банке за лошадь, и еще некоторые долги, полагаю небольшие, но теперь с меня потребуют все до последнего шиллинга. Если придется уплатить полностью, то выйдет тысяча двести или тысяча триста фунтов.

– Это твой годовой доход, Марк, даже и с пребендой. – То были ее единственные слова укоризны, если можно их так назвать.

– Да, и требуют их люди, не знающие жалости. Только подумать, что я влез в такие долги, сам ничего не получив! О Фанни, что ты будешь обо мне думать!

Однако она заверила, что не станет думать о нем хуже… никогда даже в мыслях его не упрекнет… и ее вера в него ничуть не поколеблется. Разве он не муж ей? Она так рада, что знает всё и может теперь его утешить. И она впрямь его утешила. Он уже чувствовал, что бремя на его плечах становится легче с каждым произнесенным словом. Так всегда бывает. Бремя, способное раздавить одного, становится легче перышка, когда его несут двое, каждый из которых готов принять на себя более тяжелую часть. Разве не в этом одна из главных целей брака – вместе нести все тяготы? Ибо нет большей глупости, чем утаивать печали.

Его жена радостно, бодро, благодарно приняла на себя долю его ноши. Нести вместе с ним его беды было для нее легко, а вот знать, что у него есть неведомые ей беды, – это было бы невыносимо.

Потом они обсудили, как им выкарабкаться из ужасных денежных затруднений. Как истая женщина, миссис Робартс тут же предложила отказаться от всех излишеств. Продать лошадей; коров оставить, но продавать получаемое от них масло; продать коляску и уволить конюха. Что лакея придется уволить, было так очевидно, что почти не обсуждалось. Но оставался дом в Барчестере, почтенная обитель пребендария в соборной ограде, – позволят ли им не въезжать туда еще год… и, может быть, сдать его? Люди, конечно, узнают об их несчастье, но, если встретить несчастье смело, люди будут не так суровы в своем осуждении. И первым делом надо все рассказать леди Лофтон.

– По крайней мере в одном поверь мне, Фанни, – сказал он. – За все блага мира я не подпишу нового векселя.

Она поцеловала его так горячо, как будто он привез ей сегодня самые радостные известия. Вечером, сев обсуждать свои трудности не только с женой, но и с Люси, Марк дивился, насколько легче стали его заботы.

Не знаю, должны ли быть у человека тайные удовольствия, но печали точно таить не стоит.