Гарольда Смита огорчили слухи о роспуске парламента, но для него это было несчастье стократ меньшее, чем для мистера Соуэрби. Гарольд Смит мог потерять место в парламенте, а мог и не потерять, но мистер Соуэрби точно лишался своего, а с ним и всего в жизни. Он знал наверняка, что герцог не поддержит его на грядущих выборах, кто бы ни был хозяином Чолдикотса, и мысль эта повергала его в отчаяние.

Том Тауэрс, по всем признакам, знал о роспуске, как знал вообще обо всем. Намек, который он обронил на приеме у мисс Данстейбл (очевидно, по здравом размышлении и с глубокими политическими целями), лишь на полсуток опередил более общий слух, что гиганты назначат новые выборы. Несмотря на обещанную поддержку богов, они так и не собрали парламентского большинства и потому решили назначить новые выборы, хотя очень видный отпрыск Олимпа предупредил, что в таком случае поддержки не будет вовсе. Угроза никого не напугала, и к двум часам дня, следующего за приемом у мисс Данстейбл, все нужные указания якобы уже были сделаны. К тому времени слух, пущенный Томом Тауэрсом, достиг ушей мистера Баггинса в департаменте Малого мешка.

– Нам-то все одно, сэр, верно я говорю, мистер Робартс? – сказал он, почтительно стоя у стены в кабинете личного секретаря.

В последние дни молодой Робартс и Баггинс частенько толковали о политике и других предметах, что немудрено, поскольку больше им говорить было не с кем. Лорд Малого мешка в новом министерстве ничуть не походил на Гарольда Смита. То был гигант, не обращавший внимания на личные записки и небрежный даже в том, что касалось вопросов протекции; он редко бывал в присутствии, а поскольку кардинальная реформа, проведенная Гарольдом Смитом в его короткое правление, оставила канцелярию без клерков, с кем молодому Робартсу было разговаривать, если не с Баггинсом?

– Да, думаю, так, – ответил молодой Робартс, искусно рисуя на промокательной бумаге восседающего на диване турка.

– Потому как, сэр, мы нонче в верхней палате, как тому и следует быть. По мне так, мистер Робартс, это супротив конституции, чтобы Малому мешку быть в палате общин. В прежние времена было иначе.

– Сейчас все меняется, Баггинс, – ответил Робартс, дорисовывая турку кальян.

– Знаете, что я вам скажу, мистер Робартс, вот думаю, уйду-ка я на покой. Мне седьмой десяток пошел, стар я привыкать к нонешним порядкам. Возьму свою пенсию и уйду. Как перевели нас в палату общин, так тут стало совсем не то, что бывалоча.

И Баггинс со вздохом удалился, чтобы утешиться кружкой портера за большой конторской книгой на столике в прихожей перед кабинетом личного секретаря. Баггинс снова вздохнул, увидев, что дата на открытой странице почти так же стара, как его назначение: конторские книги в департаменте Малого мешка жили долго. В ту пору лорд Малого мешка, знатнейшей пэр, являлся в присутствие раза четыре за сессию, зато его и чтила вся канцелярия, к его редким торжественным визитам готовились за много часов и обсуждали их по нескольку дней кряду. Перед таким начальством посыльный благоговел. Гарольд Смит прибегал и убегал, словно приказчик в манчестерском торговом доме. «Служба катится к собакам», – сказал себе Баггинс, ставя кружку и глядя из-за книги на джентльмена, который только что вошел в дверь.

– Мистер Робартс у себя? – повторил Баггинс его вопрос. – Да, мистер Соуэрби, он у себя, первая дверь слева.

Тут он вспомнил, что посетитель – депутат от старого округа, что в глазах Баггинса было лишь немногим ниже пэра, – и, встав, открыл тому дверь в кабинет секретаря.

Молодой Робартс и мистер Соуэрби, разумеется, познакомились в правление Гарольда Смита. В то недолгое время депутат от Западного Барсетшира чуть не каждый день заезжал в департамент Малого мешка на минуту-две, узнавал, чем занят деятельный министр, болтал на полуофициальные темы и учил личного секретаря смеяться над начальником. Таким образом, его нынешний визит не требовал немедленных объяснений. Он уселся, как всегда, и заговорил о том, что обсуждали сейчас все.

– Итак, мы уходим, – начал Соуэрби.

– Да, я слышал, – ответил личный секретарь. – Мне это ничем не грозит, поскольку, как выражается почтенный Баггинс, мы теперь в верхней палате.

– Лафа же этим лордам! – воскликнул Соуэрби. – Ни избирателей, ни роспуска палаты, ни борьбы, ни обязанности высказывать политические мнения, да и самих этих мнений у них почитай что и нет!

– Полагаю, вы в Западном Барсетшире можете не опасаться за свое место? – спросил мистер Робартс. – Герцог решает там практически всё.

– Да, герцог решает практически всё. Кстати, где ваш брат?

– Дома, насколько мне известно, – ответил Робартс.

– Во Фрамли или в Барчестере? Если не ошибаюсь, недавно он был в Барчестере.

– Во Фрамли. Я вчера получил письмо от его жены с одним поручением. Марк был там, а лорд Лофтон только что уехал.

– Да, Лофтон сегодня утром отправился в Норвегию. Мне надо видеть вашего брата. Сам он вам не писал?

– В последнее время нет. Марк ленится писать письма. Из него бы личный секретарь не вышел.

– Во всяком случае, для Гарольда Смита. Но вы уверены, что я не застану Марка в Барчестере?

– Известите его телеграфом, он вас там встретит.

– Не буду. Телеграфные депеши производят в деревне переполох, пугают женщин и заставляют всех бегать как угорелых.

– А что случилось?

– Ничего особенно важного. Не знаю, рассказывал ли он вам. Я напишу ему сегодня с вечерней почтой, и завтра он встретит меня в Барчестере. Или лучше вы напишите, я этого занятия терпеть не могу. Просто скажите, что я заходил и буду очень признателен, если он завтра найдет меня в «Уонтлейском драконе» – допустим, часа в два. Я поеду экспрессом.

Марк Робартс, говоря с мистером Соуэрби о грядущих денежных затруднениях, упомянул, что при необходимости срочно погасить вексель, возможно, сумеет взять в долг у брата. У личного секретаря еще оставалась от отцовского наследства сумма, вполне достаточная для погашения второго векселя, и не было сомнений, что он ссудит ее по просьбе брата. Мистер Соуэрби пришел в департамент Малого мешка узнать, просил ли Марк этих денег – и, если не просил, возможно, попросить их самому. Обидно было знать, что нужная сумма лежит так близко, и не протянуть за ней руку. Ему было почти столь же немыслимо удержаться от этого шага, как охотнику не выстрелить в фазана. Однако сейчас, раскачиваясь на стуле и глядя в простодушное лицо молодого человека, он ощутил что-то вроде раскаяния.

– Хорошо, напишу, – сказал Джон Робартс. – Но он ничего такого особенного мне не говорил.

– Вот как? Впрочем, не важно. Я об этом упомянул потому лишь, что он вроде бы собирался сказать.

И мистер Соуэрби продолжил раскачиваться на стуле. Что за странное нежелание взять жалких пятьсот фунтов у такого человека, как Джон Робартс, не обремененного женой и детьми? Тем более что тот получает жалованье и не пострадает от утраты этих денег. Мистер Соуэрби дивился собственной слабости. Деньги были нужны позарез. Он подозревал, что Марку будет очень трудно возобновить векселя, а он, Соуэрби, заполучив сейчас эту сумму, легко добился бы отсрочки.

– Могу я быть вам чем-нибудь полезен? – спросил невинный ягненок, подставляя мяснику шею.

Однако какое-то непрошеное чувство сковало пальцы мясника и притупило его нож. Еще полминуты он обдумывал вопрос, затем резко поднялся.

– Нет, нет, спасибо, ничего не нужно. Просто напишите Марку, что я приеду завтра.

И, взяв шляпу, он быстро вышел из министерства.

«Ну и осел же я, – сказал он себе на ходу. – Как будто сейчас время для щепетильности!»

Затем он взял кэб, доехал по Портман-стрит до Нью-роуд, прошел от перекрестка ярдов сто и оказался перед пабом «Коза и конус». Название может показаться довольно бессмысленным, но паб гордился своей долгой историей: здесь во времена Кромвеля была таверна. Тогдашний набожный хозяин начертал для набожных посетителей благочестивую надпись «Ко закону стремление мое», но со временем половина букв стерлась, а оставшиеся в новые времена истолковали по-новому. Возможно, это было и к лучшему, уж очень не подходило старое изречение к делам, которые тут нынче творились.

– Здесь ли мистер Остен? – спросил мистер Соуэрби у слуги за стойкой.

– Который из них? Нет, мистера Джона нет, а мистер Том здесь, в комнатке слева.

Мистер Соуэрби предпочел бы поговорить со старшим братом, Джоном, но, поскольку того не было, прошел в указанную комнатку. Там сидел мистер Остен-младший по одной системе именований, он же Том Тозер по другой. Юристам он обычно представлялся членом респектабельного семейства Остен, а для близкого круга всегда был Тозером.

Мистер Соуэрби, хоть и знал это семейство довольно близко, Тозеров не любил, а Тома Тозера так просто ненавидел. Это был человек с бычьей шеей и насупленными бровями; на его лице лежала отчетливая печать шельмовства. «Я шельмец, – говорило оно. – Я это знаю, и весь свет знает, но и вы шельмец. Этого весь свет не знает, но знаю я. Все люди шельмы в той или иной степени. Есть шельмы жалостливые, а есть безжалостные, и я из вторых, так что пощады не ждите». Так говорило лицо Тома Тозера, и, хотя сам он был прожженным лгуном, лицо его не обманывало.

– Здравствуйте, Тозер, – сказал мистер Соуэрби, не брезгуя подать руку грязному мерзавцу, – я хотел видеть вашего брата.

– Джона нет и не будет, но это без разницы.

– Да, полагаю. Мне известно, что вы охотитесь парой.

– Не знаю, что вы разумеете под словом «охотиться», мистер Соуэрби. Это вы, джентльмены, охотитесь, а мы, люди бедные, трудимся. Надеюсь, вы пришли отдать ту мелочь, что так давно нам задолжали.

– Я как раз по поводу этих денег. Не знаю, что по-вашему зовется «так давно», Тозер. Последний вексель датирован всего лишь февралем.

– Он просрочен, не так ли?

– Да, просрочен.

– Ну, коли бумаге пришел срок, надо ее выкупать. Я так на это смотрю. И, правду сказать, мистер Соуэрби, последнее время вы с нами не больно-то хорошо поступаете. В том деле с лордом Лофтоном совсем нам нож к горлу приставили.

– Вы знаете, что у меня не было иного выхода.

– А теперь у нас нет иного выхода. Господь с вами, мистер Соуэрби, мы-то знаем, что почем. И мы сейчас совсем на мели, нам эти несколько сотен нужны прямо сейчас. Если мы их не получим, то опишем имущество вашего священника. Из их брата денежки вытянуть труднее, чем у собаки кость отнять. Он поручился, так чего же не платит?

Мистер Соуэрби пришел сюда с намерением сказать, что едет назавтра в Барчестер «улаживать дела» касательно этих самых векселей. Застань он Джона Тозера, того можно было бы уговорить на небольшую отсрочку. И Том, и Джон это знали, поэтому Джон – «жалостливый» – предпочел не попадаться мистеру Соуэрби на глаза. Тома разжалобить было нельзя, и через полчаса мистер Соуэрби ушел, так и не добившись никакой поблажки.

– Нам нужны наши денежки, вот и всё, мистер Соуэрби, – были последние слова Тома члену парламента.

После этого мистер Соуэрби взял другой кэб и поехал к сестре. Удивительно, что люди в расстроенных денежных обстоятельствах, как, например, мистер Соуэрби, всегда находят мелкие суммы на разные приятные роскошества и никогда себе в этих роскошествах не отказывают. Кэбы, обеды, вино, театры и новые перчатки всегда в распоряжении тех, за кем гоняются кредиторы, а люди, не задолжавшие и шиллинга, так часто вынуждены без всего этого обходиться! Порой думается, что нет удовольствия дороже свободы от долгов. Что ж, в таком случае справедливо, что за эту причуду надо платить.

Любой на месте Соуэрби сберег бы свой шиллинг, ибо дом миссис Гарольд стоял сразу за Оксфорд-стрит, рядом с Ганновер-сквер, однако мистеру Соуэрби такое в голову не пришло. Он не сберег в жизни ни единого шиллинга, и мысль об экономии его пока не посещала. Сестре он послал записку с просьбой дождаться его и сейчас застал ее дома.

– Гарриет, – сказал он, бросаясь в кресло, – игра, почитай, кончена.

– Чепуха, – ответила его сестра. – Игра не кончена, пока ты сам не сдашься.

– Сегодня утром я получил формальное извещение от поверенных герцога, что он намерен немедленно взыскать долги по закладным. Не от Фодергилла, а от тех людей с Саут-Одли-стрит.

– Ты этого ожидал.

– Не понимаю, чем это облегчает дело, к тому же я не уверен, что правда ждал, по крайней мере, не знал наверняка. Теперь сомнений не осталось.

– Лучше, когда нет сомнений. Ты хотя бы знаешь, на какой земле стоишь.

– У меня скоро не останется земли под ногами, во всяком случае собственной. Ни акра, – с горечью произнес несчастный.

– Ты точно не беднее сейчас, чем был в прошлом году. Ты почти ничего не тратил. Уж точно Чолдикотс покроет все, что ты должен герцогу.

– И что мне тогда делать? Я думаю о месте в парламенте едва ли не больше, чем о Чолдикотсе.

– Ты знаешь мой совет, – сказала миссис Смит. – Попроси у мисс Данстейбл взаймы под тот же залог, что сейчас у герцога. Обеспечение у нее будет не хуже, чем у него. И если устроишь это, баллотируйся от округа против герцога, даже если можешь проиграть.

– У меня не будет ни малейшей надежды.

– Но все увидят, что ты не пешка герцога. Вот мой совет, – настаивала миссис Смит. – Если хочешь, я переговорю с мисс Данстейбл, и пусть ее поверенный изучит вопрос.

– Почему только я не сделал этого прежде, чем затевать другую глупость!

– Не кори себя; она ничего не потеряет от такого вложения, а значит, ты не просишь у нее ничего особенного. И разве она сама не предложила помощь? Она выручит тебя в этом деле именно потому, что отказала тебе в другом. Ты разбираешься почти во всем, Натаниэль, кроме женщин, – во всяком случае, кроме таких, как она.

Мистеру Соуэрби было очень неприятно просить о денежной помощи женщину, которую он всего две недели назад пытался завоевать, однако он сдался на уговоры сестры. В его обстоятельствах приятных выходов не оставалось. Сейчас он всем сердцем ненавидел герцога, Фодергилла, Гемпшена с Гейзби и прочих обитателей Гатерумского замка и Саут-Одли-стрит. Они собирались отнять у него то, что принадлежало роду Соуэрби, когда в графстве, да и в Англии, ни про каких Омниумов не слышали. Левиафан из пучины морской хотел заглотить его без всякого зазрения совести! Сейчас годилось любое средство отсрочить черный день, и потому Соуэрби поручил сестре сделать мисс Данстейбл второе предложение. Осыпая герцога самыми страшными проклятиями, Соуэрби и не думал, что тот всего лишь требует свое.

Что до миссис Гарольд Смит, как бы мы ни расценивали ее супружеские и человеческие качества, надо признать, что как сестра она имела много достоинств.