Раньше я упомянул мельком – читатель, несомненно, давно об этом позабыл, – что архидьякон не позвал супругу в Лондон на прием к мисс Данстейбл. Миссис Грантли смолчала, но немного огорчилась – не оттого, что лишилась случая побывать в столь блистательном обществе, но оттого, что дочери, по ее мнению, нужен был материнский присмотр. Миссис Грантли тоже разуверилась в окончательной ратификации пакта Лофтон – Грантли и предпочла бы не оставлять Гризельду на попечении леди Лофтон. Она даже сказала об этом архидьякону перед его отъездом, но очень коротко и осторожно, поскольку не решалась доверить ему такое щекотливое дело. Тем не менее она очень удивилась, когда на второй день получила от мужа письмо с просьбой срочно приехать в Лондон. Миссис Грантли удивилась, но сердце ее наполнилось скорее надеждой, чем страхом, поскольку она твердо верила в благоразумие дочери.

Наутро после приема леди Лофтон и Гризельда, по обыкновению, завтракали вместе, но каждая заметила в другой некоторую перемену. Леди Лофтон подумалось, что молодая приятельница менее внимательна, чем обычно, и, может быть, менее смиренна, а Гризельда не видела в леди Лофтон всегдашней теплоты. Впрочем, сказано между ними было очень мало, и леди Лофтон не выразила изумления, когда Гризельда попросила разрешения не сопровождать ее милость в утренних визитах, а остаться дома.

В тот день никто не заезжал в дом на Брютон-стрит – во всяком случае, никого не пригласили внутрь, – кроме архидьякона. Он приехал ближе к вечеру и остался до возвращения леди Лофтон. После этого он откланялся суше обычного и уехал, ничего не сказав о цели столь долгого визита. Ничего не сказала и Гризельда, но вечером обе дамы ощущали, что между ними произошло некоторое охлаждение.

На следующее утро Гризельда вновь отказалась выезжать, но в четыре часа слуга принес ей записку с Маунт-стрит. Ее матушка приехала в Лондон и желала немедленно видеть дочь. Миссис Грантли слала поклоны леди Лофтон и писала, что заедет в половину шестого или в более поздний час, когда леди Лофтон сочтет удобным. Гризельда останется обедать на Маунт-стрит, говорилось в письме. Леди Лофтон сказала, что будет очень рада видеть миссис Грантли в названное время, и Гризельда, вооруженная этим ответом, отправилась к матери.

– Я пришлю за вами экипаж, – сказала ей леди Лофтон. – Часов в десять, полагаю, будет удобно?

– Благодарю вас, очень удобно, – ответила Гризельда и удалилась.

Ровно в половину шестого миссис Грантли провели в гостиную леди Лофтон. Гризельды с ней не было, и по лицу приятельницы леди Лофтон сразу поняла, что речь пойдет о деле. Собственно, ей самой надо было поговорить о деле, то есть сообщить, что пакт ратифицирован не будет. Джентльмен отклонил союз, и леди Лофтон смущалась предстоящей задачей.

– Вы приехали довольно неожиданно, – заметила леди Лофтон, когда ее приятельница опустилась на диван.

– О да, я только сегодня утром получила письмо от архидьякона и узнала, что мне нужно срочно приехать.

– Надеюсь, это не дурные известия?

– Я бы не назвала их дурными. Но, дорогая леди Лофтон, в жизни не все складывается так, как нам хотелось бы.

– О да, – ответила леди Лофтон, памятуя про свою задачу. Впрочем, она решила прежде выслушать миссис Грантли, отчасти подозревая, что ее рассказ будет иметь отношение к тому же самому делу.

– Бедная Гризельда! – проговорила миссис Грантли почти со вздохом. – Нет надобности говорить вам, леди Лофтон, какие надежды я питала на ее будущее.

– Она вам что-то сказала? Что-то о…

– Она бы сразу сказала вам… должна была сказать после всего, что вы для нее сделали… но она такая робкая. К тому же она сочла нужным увидеться с отцом и со мной, прежде чем принять собственное решение. Однако теперь я могу сказать, что все устроено.

– Что устроено? – спросила леди Лофтон.

– Конечно, никто не может угадать заранее, как все обернется, – продолжала миссис Грантли, оттягивая ответ дольше необходимого. – Я всем сердцем желала видеть ее женой лорда Лофтона. Мне бы хотелось, чтобы она осталась в моих краях, и такая партия полностью удовлетворила бы мое честолюбие.

«Еще бы!» Леди Лофтон не сказала этого вслух, но именно так она подумала. Миссис Грантли говорила о браке своей дочери с лордом Лофтоном, как будто, согласившись на него, проявила бы некую толику христианского смирения! Гризельда Грантли, возможно, премилая девушка (так думала сейчас леди Лофтон), но кое-кто сильно преувеличивает ее цену.

– Дорогая моя миссис Грантли, – сказала она, – у меня уже несколько дней были подозрения, что нашим общим надеждам в этом вопросе не суждено сбыться. Лорд Лофтон, насколько я поняла… впрочем, возможно, это нет надобности обсуждать. Если бы вы не приехали в Лондон, я бы вам написала, возможно прямо сегодня. Как бы ни сложилась судьба дорогой Гризельды, я искренне надеюсь, что она будет счастлива.

– Думаю, она будет счастлива, – тоном величайшего довольства ответила миссис Грантли.

– Неужели она… вы…

– Лорд Дубелло сделал Гризельде предложение третьего дня на приеме у мисс Данстейбл, – промолвила миссис Грантли, смиренно потупив глаза. – Его милость был у архидьякона вчера и сегодня утром снова. Полагаю, сейчас он на Маунт-стрит.

– О, в самом деле? – Леди Лофтон отдала бы все на свете за самообладание, которое позволило бы ей вложить в тон одну лишь безраздельную радость. Однако она не настолько владела собой и сейчас остро ощущала этот изъян.

– Да, – ответила миссис Грантли. – Все устроено, и, поскольку я знаю, как вы печетесь о нашей дорогой Гризельде, я поспешила сразу вас известить. Лорд Дубелло повел себя как нельзя более благородно, и в целом мы с архидьяконом не можем не одобрить такую партию.

– Партия, безусловно, блестящая, – сказала леди Лофтон. – Вы уже виделись с леди Хартлтоп?

Леди Хартлтоп никак не могла считаться желанной родственницей, но то было единственное слово неодобрения, вырвавшееся у леди Лофтон, так что в целом, я считаю, она держалась очень похвально.

– В этом нет надобности, так как лорд Дубелло совершенно независим, – сказала миссис Грантли. – Маркизу сообщили, и архидьякон увидится с ним завтра или послезавтра.

Леди Лофтон оставалось лишь поздравить приятельницу, что она и сделала в словах пусть и не совсем искренних, но вполне уместных.

– Я всем сердцем надеюсь, они будут очень счастливы вместе, – сказала леди Лофтон, – и уверена, что этот союз, – последнее слово прозвучало для миссис Грантли музыкой, – будет постоянно радовать вас и ее отца. Ее ждет чрезвычайно высокое положение, но я убеждена, что ее достоинства вполне ему соответствуют.

Все это было чрезвычайно великодушно. Миссис Грантли ждала, что известие примут с холодной вежливостью, и готова была дать бой. Однако она не желала войны и была почти признательна леди Лофтон за ее сердечность.

– Дорогая леди Лофтон, – проговорила она, – вы очень добры. Разумеется, я в первую очередь сказала вам. Никто не знает и не понимает ее, как вы. И будьте уверены, в той новой жизни, что у нее начнется, она будет по-прежнему ценить вашу дружбу превыше любой другой.

На это леди Лофтон почти нечего было ответить. Она не могла заверить, что счастлива близостью с будущей маркизой Хартлтоп. Хартлтопов и Лофтонов, по крайней мере в ее поколении, разделяла пропасть, а все, чего требовала старинная дружба с миссис Грантли, она уже сказала. Миссис Грантли знала это не хуже леди Лофтон, но гораздо лучше понимала светские порядки. Решили, что сегодня Гризельда переночует на Брютон-стрит и на этом ее визит завершится.

– Архидьякон считает, что мне лучше остаться в Лондоне, – сказала миссис Грантли, – и что в данных обстоятельствах Гризельде, возможно, будет удобнее со мной.

С этим леди Лофтон полностью согласилась, и они расстались лучшими подругами, нежно обнявшись на прощанье.

Вечером Гризельда вернулась на Брютон-стрит, и леди Лофтон должна была ее поздравить. Эта задача была еще неприятней первой, тем более что ее пришлось обдумывать заранее. Однако благоразумие и превосходный характер молодой особы значительно упростили дело. Она не плакала, не впала в истерику, не выразила никаких чувств, даже не говорила о своем дорогом Дубелло, своем благородном Дубелло, лишь почти молча приняла поцелуи леди Лофтон, поблагодарила ту за доброту и ничего не сказала о грядущем возвышении.

– Я бы хотела пораньше лечь спать, ведь завтра мне укладывать вещи, – заметила она.

– Ричардс вам их сложит, дорогая.

– О, спасибо, Ричардс чрезвычайно любезна, но свои платья я все же сложу сама.

Так что она легла спать пораньше.

В следующие два дня леди Лофтон не видела сына, но при первой же встрече, разумеется, заговорила о Гризельде.

– Ты слышал новости, Людвиг? – спросила она.

– О да, ее обсуждают во всех клубах. Меня завалили соболезнованиями.

– Тебе, по крайней мере, жалеть не о чем.

– Тебе тоже, матушка, и я уверен, ты ничуть не жалеешь. Скажи, что не жалеешь. Дражайшая матушка, скажи это ради меня. Разве ты не чувствуешь в глубине души, что она не была бы счастлива со мной, а я – с ней?

– Быть может, ты прав, – со вздохом проговорила леди Лофтон.

Потом она поцеловала сына, а про себя решила, что ни одна девушка в Англии его не стоит.