Мисс Данстейбл отнюдь не походила на чахнущую от любви деву, когда встречала гостей в маленькой приемной сразу над лестницей в гостиную. Дом ее принадлежал к числу редких в Лондоне зданий, выстроенных по правилам скорее сельской архитектуры, нежели той, которой обычно подчиняется планировка городских улиц. Он не примыкал к соседним, а стоял наособицу, так что владелец мог обойти его вокруг. К нему вела короткая подъездная аллея; парадный вход располагался с задней стороны, а фасад смотрел на парк. В приобретении его мисс Данстейбл сопутствовала всегдашняя ее удача. Дом этот был выстроен за несметные деньги эксцентричным миллионером, который, прожив там год, нашел его исключительно неудобным. Соответственно, дом выставили на торги, и покупательницей стала мисс Данстейбл. Прежний хозяин назвал его Кранбурн-хаус, и нынешняя владелица не стала менять название, однако весь свет именовал его Палатой целебной мази, и мисс Данстейбл не реже других. Невозможно было успешно подпустить шпильку мисс Данстейбл, потому что та первая же подхватывала шутку.

Миссис Грешем и доктор Торн больше не возвращались к теме своего разговора, но доктор, вступая в многолюдство и сияние огней, чувствовал, что всегда будет здесь чужаком. Может быть, мисс Данстейбл и пристало так жить, но жене доктора Торна такое совершенно не подобает. Впрочем, он сам себе уже раз десять напоминал, что предается пустым фантазиям, а его племянница навыдумывала про чувства мисс Данстейбл невесть что.

Когда Грешемы и доктор вошли в приемную, мисс Данстейбл стояла там в окружении нескольких ближайших сподвижников. Миссис Гарольд Смит сидела рядом с ней, доктор Изимен расположился на софе, а компаньонка мисс Данстейбл сидела подле него. Были здесь и еще человека два, так что легкий светский разговор не давал мисс Данстейбл заскучать, покуда она исполняет свои утомительные обязанности. Миссис Грешем, входя под руку с мужем, увидела спину миссис Прауди, которая под руку с епископом как раз вступала в гостиную. Миссис Гарольд Смит, очевидно, не держала на мисс Данстейбл зла за недавний тягостный разговор. Если между дамами и возникло охлаждение, оно без следа рассеялось на следующий же день, и сейчас миссис Гарольд Смит болтала с приятельницей совершенно по-старому. Она отпускала замечания о всех проходящих гостях, и мисс Данстейбл отвечала ей всегдашним веселым тоном.

– Она совершенно уверена, что вы украли ее мысль, – проговорила миссис Гарольд Смит. Речь шла о миссис Прауди.

– Так и есть. Вряд ли может быть что-нибудь оригинальное в вечернем приеме.

– Но она думает, вы ей подражаете.

– А почему нет? Я подражаю всем, кого вижу. Вы же не сами придумали носить кринолин? Не будем лишать миссис Прауди ее гордости. А вот и доктор с Грешемами. Мэри, дорогая, как поживаете?

И, несмотря на свой великолепный наряд, мисс Данстейбл обняла миссис Грешем и поцеловала – к негодованию идущих следом модников и модниц.

Из-за недавних слов племянницы доктор Торн держался немного скованно. Мисс Данстейбл предстала ему сейчас во всем блеске своего богатства. Доктору казалось, что она настолько далека от всегдашней его жизни, что ему никак невозможно встать с ней на одну доску. Он не мечтал вознестись столь высоко и не хотел опускаться столь низко. Думая об этом, он заговорил с мисс Данстейбл так, будто их разделяет огромная дистанция, словно не было близкой дружбы в Грешемсбери. А ведь они были, эти часы, когда мисс Данстейбл и доктор Торн жили в одном мире; и уж мисс Данстейбл, по крайней мере, и не думала о них забывать.

Доктор Торн всего лишь пожал ей руку и собрался пройти дальше.

– Не уходите, доктор, – сказала она. – Ради всего святого, не уходите пока, иначе не знаю, когда снова вас изловлю. В ближайшие два часа я не смогу выйти на поиски. Леди Мередит, я очень признательна, что вы меня навестили. Надеюсь, ваша матушка тоже приедет. Я так рада! С ее стороны это настоящая милость. Вы, сэр Джордж, сами наполовину грешник, так что ваш приход – событие не столь исключительное.

– Истинная правда, – ответил сэр Джордж, – и, возможно, больше чем наполовину.

– Мужчины делят людей на богов и гигантов, – сказала мисс Данстейбл, – а мы, женщины, на святых и грешников в зависимости от того, к какой партии принадлежим. Хуже всего, что мы перебегаем на другую сторону не реже вас.

Сэр Джордж рассмеялся и прошел в гостиную.

– Знаю, доктор, вы не любите такие сборища, – продолжала мисс Данстейбл, – но нельзя же, чтобы все и всегда было совершенно по вашему вкусу. Верно, Фрэнк?

– Думаю, дядюшка не так уж и против таких приемов, – заметила миссис Грешем. – Он сам признался, что хотел бы увидеть некоторых ваших знаменитых друзей.

– Вот как? Значит, есть надежда, что и он перебежит в другой стан. Однако настоящий завзятый грешник из него не выйдет, правда, Мэри? Вы уже стары учиться новым трюкам, доктор?

– Боюсь, что да, – с неловким смехом отвечал тот.

– А доктор Торн числит себя в воинстве святых? – спросила миссис Гарольд Смит.

– Безусловно, – сказала мисс Данстейбл. – Но ведь мы помним, Мэри, что святые относятся к разным орденам? Францисканцы не ладят с доминиканцами, а доктор Торн не принадлежит к школе святой Прауди Барчестерской. Думаю, он предпочитает ту аббатису, что сейчас поднимается по лестнице под руку с прославленной молодой послушницей.

– Судя по всему, что я слышала, мисс Грантли следует отнести к грешникам, – сказала миссис Гарольд Смит, видя, что к ним приближаются леди Лофтон и Гризельда, – разве что вы сумеете прославить леди Хартлтоп в лике святых.

Тут вошла леди Лофтон, и мисс Данстейбл шагнула ей навстречу с тихой учтивостью, так непохожей на ее бесцеремонность в отношении многих других гостей.

– Я чрезвычайно признательна вам, леди Лофтон, что вы ко мне приехали, – сказала она, – а еще больше за то, что вы привезли мисс Грантли.

Леди Лофтон ответила любезностью; тут подошел доктор Торн и пожал ей руку, а следом Фрэнк Грешем и его жена. Фрамлейские помещики были хорошо знакомы с грешемсберийскими, так что произошел небольшой общий разговор, прежде чем леди Лофтон собралась перейти в то, что миссис Прауди назвала бы величественной анфиладой.

– Папа приедет, – сказала мисс Грантли. – По крайней мере, я так поняла. Сама я его еще не видела.

– Он обещался быть, – ответила мисс Данстейбл, – а насколько мне известно, архидьякон держит слово. Без него у меня нарушится клерикальный баланс.

– Папа всегда держит слово, – с ноткой суровости проговорила мисс Грантли. Она не поняла последней шутки мисс Данстейбл или, по крайней мере, сочла ниже своего достоинства на нее отвечать.

– Насколько мне известно, старый сэр Джон собирается отказаться от места в парламенте, – полушепотом сказала леди Лофтон Фрэнку Грешему.

Леди Лофтон всегда принимала живое участие в политических делах Восточного Барсетшира и сейчас хотела выразить свою радость, что его представителем в палате общин вновь станет Грешем. Грешемы были депутатами от Восточного Барсетшира с незапамятных времен.

– Да, вроде бы так, – ответил Фрэнк, краснея. По молодости лет он еще смущался, что добивается столь высокой чести.

– Разумеется, соперников не будет, – доверительно проговорила леди Лофтон. – По счастью, в Восточном Барсетшире почти всегда так. А если и будут, могу вас уверить, все фрамлейские арендаторы проголосуют как надо. Лорд Лофтон мне об этом говорил не далее чем сегодня утром.

Фрэнк ответил учтивой фразой, как и положено неоперившемуся политику; это и еще некоторые короткие разговоры задержали леди Лофтон в приемной на минуту-две. Тем временем гости входили и перемещались в четыре или пять больших гостиных – величественную анфиладу, пронзившую сердце миссис Прауди черной завистью.

«Такие комнаты страна должна была бы предоставлять епископам», – подумала она, а мужу сказала:

– Излишний простор мешает общей беседе, все разбрелись кто куда.

– Да, совершенно согласен, – ответил епископ.

– А для conversazione так важно составить тесный кружок, – продолжала миссис Прауди. – Вот в Глостерском дворце…

Однако мы не будем излагать все ее слова, поскольку в приемной нас ждет леди Лофтон.

Тем временем прибыл еще один важный гость, и впрямь наиважнейший. Мисс Данстейбл хотела во что бы то ни стало залучить двух значительных лиц, и, хотя все меры были приняты – все меры, какие можно было принять незаметно, – по-прежнему беспокоилась, явятся ли двое великих. При всей своей внешней беспечности она была сама не своя от волнения. Если эти двое придут, можно будет смело сказать, что прием удался на славу, но без них все усилия пойдут прахом, а по некоторым соображениям, связанным с сегодняшним вечером, успех его был очень для нее важен. Нет надобности объяснять, что этими двумя великими людьми были Том Тауэрс из «Юпитера» и герцог Омниум.

И вот сейчас, в эту самую минуту, когда леди Лофтон обменивалась вежливыми фразами с молодым Фрэнком Грешемом, очевидно не спеша проходить в гостиную, а мисс Данстейбл собиралась шепнуть доктору Торну несколько слов, которые помогут ему почувствовать себя как дома, раздался звук, известивший хозяйку, что ее желание уже наполовину исполнилось. Звук этот слышала только она и еще одна внимательная особа; миссис Гарольд Смит уловила звук и поняла, что приближается герцог.

Настал миг торжества, но почему герцог пришел в такой неудачный момент? Мисс Данстейбл прекрасно знала, что не след сводить леди Лофтон и герцога Омниума в одном доме в одно время; но когда она приглашала леди Лофтон, у нее не было надежды залучить герцога, а когда эта надежда забрезжила, мисс Данстейбл уверила себя, что орбиты двух светил, даже если те окажутся ненадолго в одном полушарии, точно не пересекутся. Комнаты большие, народу будет много, герцог, вероятно, обойдет дом и уедет, а леди Лофтон будет окружена друзьями и знакомыми. Так утешала себя мисс Данстейбл. Но теперь все пошло наперекосяк, и леди Лофтон предстояло оказаться в непосредственной близости от того, кого она считала посланцем сатаны в нашем дольнем английском мире. Что она сделает? Вскрикнет? С возмущением удалится из дома? Или гордо вскинет голову, прострет руку и громко обличит дьявола и все дела его? От этой мысли мисс Данстейбл почти растерялась.

Но не растерялась миссис Гарольд Смит.

– А вот наконец и герцог, – сказала она достаточно громко, чтобы расслышала леди Лофтон.

Миссис Смит рассчитывала, что леди Лофтон успеет пройти в гостиную и таким образом избежит встречи. Однако леди Лофтон, если и услышала ее слова, не вполне их поняла, во всяком случае, не поняла вложенный в них смысл. Она помедлила, чтобы шепнуть еще что-то Фрэнку Грешему, затем повернулась и увидела, что джентльмен, прижатый к ее платью, – герцог Омниум!

В страшный и великий миг, когда несчастья было не избежать, мисс Данстейбл не уронила себя. Она оплакивала бедствие, но понимала, что остается одно: сохранить лицо. Герцог почтил визитом ее дом, и она должна его приветствовать, даже если леди Лофтон от этого скончается на месте.

– Герцог, – сказала она, – я глубоко признательна вашей светлости за оказанную мне честь. Я почти не смела надеяться, что вы будете так ко мне любезны.

– Это я должен быть вам признателен, – ответил герцог, склоняя голову.

При обычном развитии событий на этом бы все закончилось. Герцог прошел бы по комнатам, показался гостям, сказал слово-другое леди Хартлтоп, епископу, мистеру Грешему и другим избранным, а затем тихо удалился. Этого от него ждали; исполнив свой долг, он поднял бы ценность приема на тридцать процентов. Однако теперь, похоже, вест-эндским разносчикам сплетен предстояло получить много больше.

Так вышло, что его довольно тесно прижали к леди Лофтон, и та, услышав голос и узнав из слов мисс Данстейбл о присутствии великого человека, быстро, однако с женским достоинством повернулась, освобождая платье от нежелательного соприкосновения. При этом она оказалась лицом к лицу с герцогом, и оба были вынуждены посмотреть другу друг в глаза. «Извините», – сказал герцог. То было единственное слово, когда-либо произнесенное между ними, но, сопровождаемое пантомимой участников, оно наделало в модном свете много шуму.

Леди Лофтон и герцог Омниум

Леди Лофтон, отступив вплотную к доктору Изимену, медленно присела в глубоком реверансе, величаво придерживая складки своего платья. Однако этот реверанс при всем красноречии не выразил укоризны и вполовину так ясно, как постепенное опускание глаз и поджимание губ. Когда леди Лофтон начинала свой реверанс, она глядела врагу прямо в лицо, к концу же смотрела в пол, однако в складках ее рта было написано безграничное презрение. Без единого слова она отступила, как всегда отступает скромная добродетель и женская слабость перед наглым пороком и мужской силой, и тем не менее весь свет счел, что в этой схватке она одержала верх. Герцог, извиняясь, выразил на лице обычное сожаление джентльмена, доставившего неудобство даме. Однако за этим выражением пряталась легкая ироническая улыбка, как будто ему невозможно смотреть на леди Лофтон без смеха. Все это было очевидно проницательным взорам мисс Данстейбл и миссис Гарольд Смит, и герцог считался мастером такого молчаливого внутреннего сарказма, однако даже они – мисс Данстейбл и миссис Гарольд Смит – признали, что леди Лофтон вышла победительницей. Когда та вновь подняла глаза, герцог уже прошел в гостиную; и леди Лофтон, опершись на руку мисс Грантли, отправилась вслед за гостями.

– Надо ж было такому случиться, – сказала мисс Данстейбл, когда противники удалились с поля боя. – Положительно, судьба на меня ополчилась.

– Я бы так не сказала, – ответила миссис Гарольд Смит. – Если бы вы могли завтра утром проникнуть в сокровенные мысли ее милости, вы бы убедились, что она совершенно счастлива встречей с герцогом. Она еще много лет будет похваляться своим торжеством, и три поколения фрамлейских молодых дам станут передавать эту историю из уст в уста.

Во все время стычки Грешемы и доктор Торн оставались в приемной. Само столкновение заняло не больше двух минут, и леди Лофтон, отступив вплотную к доктору Изимену, преградила им путь; но сейчас и они попытались пройти дальше.

– Как, вы меня покидаете? – спросила мисс Данстейбл. – Что ж, я вас еще разыщу. Фрэнк, в одной из комнат будут танцы – просто для отличия от conversazione миссис Прауди. Нельзя же всем conversazione быть на одно лицо, верно? Так что, надеюсь, вы потанцуете.

– Как я понимаю, будет отличие и в угощении, – заметила миссис Гарольд Смит.

– О да, конечно, я в таких вопросах невыносимо вульгарна, обожаю кормить и поить гостей… Мистер Сапплхаус, счастлива вас видеть, только не говорите мне, что… – И мисс Данстейбл зашептала на ухо мистеру Сапплхаусу, а тот что-то прошептал ей в ответ.

– Так вы думаете, придет? – спросила мисс Данстейбл.

Мистер Сапплхаус ответил, что так он предполагает, но не уполномочен говорить об этом как о непреложном факте. Затем он тоже прошел к гостиную, почти не глянув на миссис Гарольд Смит.

– До чего же гнусная физиономия, – проговорила та.

– Вы предубеждены, дорогая, что неудивительно, а мне так мистер Сапплхаус всегда нравился. Да, он делает пакости, но это его ремесло, и он ничуть не таится. Будь я политиком, я бы обижалась на его нападки не больше, чем сейчас – на колющую меня булавку. Сама виновата – надо было пришпилить ее аккуратнее.

– Отвратительно, когда человек заявляет, будто верен своей партии, а сам всячески ее губит.

– Этим столькие занимаются, моя дорогая, и куда успешнее мистера Сапплхауса! На войне и в любви все средства хороши – почему бы не добавить к списку политику? Если бы мы с этим согласились, никто бы уже не стал хуже, а горьких обид поуменьшилось бы.

Комнаты мисс Данстейбл при всей своей просторности («величественная анфилада, спору нет, только слишком… слишком широко разбросанная, на наш вкус, не правда ли, епископ?») были теперь заполнены почти до отказа; от тесноты спасало лишь то, что некоторые гости заглянули всего на полчаса. Тем не менее оставили место для танцев – к величайшему негодованию миссис Прауди. Не то чтобы она осуждала лондонские танцы вообще, но ее возмущало такое грубое нарушение правил conversazione, заново введенных ею в модный обиход.

– Conversazione утратят всякий смысл, утратят начисто, – сказала она епископу, – если с ними так обходиться.

– Да, начисто утратят, – согласился епископ.

– Танцы вполне уместны в определенных обстоятельствах, – продолжала миссис Прауди.

– Я ничего против них не имею, то есть для мирян, конечно.

– Но когда люди утверждают, что собрались для более высокой цели, они должны вести себя соответственно.

– Иначе они ничем не лучше лицемеров, – ответил епископ.

– Черное надо называть черным, а белое – белым, – сказала миссис Прауди.

– Безусловно, – согласился епископ.

– Когда я взяла на себя издержки и труд учредить conversazione, – продолжала миссис Прауди глубоко оскорбленным тоном, – я и помыслить не могла, что это слово так… так… так исказят.

Тут она заметила в другом конце комнаты некое лицо, знакомство с которым считала полезным, и заспешила туда, бросив епископа на произвол судьбы.

Леди Лофтон, одержав победу, прошла в комнату для танцев, куда враг едва ли мог за ней последовать и где она довольно скоро увидела своего сына. Последнее развитие событий в том, что касалось Гризельды, не слишком радовало ее милость. Она зашла так далеко, что открыла юной приятельнице свое желание видеть ее невесткой, однако Гризельда ничего не ответила. Разумеется, такой благовоспитанной девушке не пристало обнаруживать чувств, пока джентльмен явно не выразил свои. И все же, вполне понимая уместность такой сдержанности, леди Лофтон думала, что уж ей-то Гризельда могла бы сказать слово-другое. Однако Гризельда ни словом, ни полсловом не намекнула, что примет предложение лорда Лофтона, если оно будет сделано. Не намекнула она и что отвергнет его, но на глазах всего света танцевала с будущим маркизом при любом случае. Это раздражало леди Лофтон, и та уже думала, что, возможно, откажется от своего плана, если не удастся осуществить его в ближайшее время. Она по-прежнему хотела этой партии ради сына и не сомневалась, что Гризельда будет хорошей женой, однако уже не питала прежней уверенности, что сможет искренне полюбить невестку.

– Людвиг, ты давно приехал? – спросила она с той улыбкой, которой всегда расцветала при виде сына.

– Сию минуту; и поспешил за тобой сразу, как мисс Данстейбл сказала, что ты здесь. Ну и публику она собрала! Ты видела лорда Брока?

– Я его не заметила.

– А лорда Де Терьера? Я видел обоих в центральной комнате.

– Лорд Де Терьер любезно пожал мне руку, когда я проходила мимо.

– Никогда не видел такого разношерстого сборища. Миссис Прауди вне себя из-за того, что будут танцы.

– Ее дочери танцуют, – заметила Гризельда Грантли.

– Но не на conversazione. Это огромная разница. И я видел Спермацета. Окружен кольцом слушателей и вещает с превеликим удовольствием, ничуть не смущаясь греховной суетой.

– Здесь, безусловно, есть люди, с которыми я предпочла бы не встречаться, если бы знала заранее, – сказала леди Лофтон, памятуя недавнее столкновение.

– Но всё в рамках благопристойности, поскольку я поднимался по лестнице вместе с архидьяконом, а это самая верная гарантия, не так ли, мисс Грантли?

– Я совершенно спокойна. С вашей матушкой мне ничто не угрожает.

– Я бы не говорил так уверенно, – рассмеялся лорд Лофтон. – Матушка, вы еще не знаете худшего. Угадайте, кто тут сейчас?

– Я знаю, о ком ты; я его видела, – очень тихо проговорила леди Лофтон.

– Мы столкнулись с ним на верху лестницы, – проговорила Гризельда с живостью, какой лорд Лофтон в ней прежде не замечал.

– Что, с герцогом?

– Да, с герцогом, – ответила леди Лофтон. – Я безусловно не поехала бы сюда, если бы ожидала с ним столкнуться. Однако это произошло по чистой случайности, каких на подобного рода приемах нельзя полностью избежать.

По тону голоса и по смене выражений на ее лице лорд Лофтон понял, что его матушка и впрямь лично столкнулась с герцогом и что она отнюдь не так негодует, как можно было ожидать. Она не покинула дом мисс Данстейбл и не возмущается хозяйкой. Лорд Лофтон едва ли удивился бы сильнее, увидь он матушку, шествующую под руку с герцогом к столу. Впрочем, дальнейших вопросов он задавать не стал.

– Ты будешь танцевать, Людвиг? – спросила леди Лофтон.

– Боюсь, я согласен с миссис Прауди, что танцы оскверняют conversazione. А вы как думаете, мисс Грантли?

Гризельда не понимала шуток и вообразила, будто лорд Лофтон хочет увильнуть от обязанности с нею танцевать. Это рассердило ее. Она признавала лишь один способ ухаживаний, лишь один способ общения между собой и молодым джентльменом – танцы. В этом вопросе она расходилась с миссис Прауди и всецело одобряла новшество мисс Данстейбл. Ножки Гризельды были куда проворней ее языка, и, вероятно, ее сердце легче было пленить стремительным поворотом, чем нежными речами. Предложение, которое ей хотелось услышать, состояло бы из двух судорожных слов в краткой передышке во время вальса; тогда она выговорила бы, запыхавшись: «Поговорите… с papa» – и отложила бы дальнейшие объяснения до тех пор, когда все будет окончательно решено и улажено.

– Я об этом не думала, – сказала Гризельда, отворачиваясь от лорда Лофтона.

Не следует, впрочем, полагать, будто мисс Гризельда Грантли вообще не думала о лорде Лофтоне или не сознавала, как полезно для успеха этой партии иметь на своей стороне его матушку. Она прекрасно понимала, что первый блистательный сезон – самое удачное время для окончательного торжества и что красивые молодые лорды не растут на кустах, как ежевика. Если бы лорд Лофтон к ней посватался, она согласилась бы сразу, ничуть не жалея об упущенном титуле маркизы Хартлтоп. Тут она была достаточно благоразумна. Однако лорд Лофтон не сватался и не выказывал намерения посвататься, а мисс Грантли, надо отдать ей должное, была не та девушка, чтобы сделать первый шаг. Лорд Дубелло тоже не сватался, зато выказывал намерения – бессловесные, вроде тех знаков, что подают друг другу птицы, но вполне понятные для девушки, чьи ножки проворнее языка.

– Я об этом не думала, – очень холодно сказала Гризельда, и тут молодой человек пригласил ее на следующий танец.

Это был лорд Дубелло, и Гризельда, ответив лишь легким кивком, приняла его протянутую руку.

– Найду ли я вас здесь, леди Лофтон, когда закончится танец? – спросила она, и они закружились среди других пар.

Когда играет музыка, долг джентльмена – пригласить даму; лорд Лофтон свой долг не выполнил, и добычу увели у него из-под носа.

Лорд Дубелло не скрывал торжества. Весь свет говорил, что лорд Лофтон женится на Гризельде, весь свет говорил также, что лорд Дубелло от нее без ума. Лорда Дубелло это злило; ему казалось, что все смотрят на него как на незадачливого жениха. Возможно, он и не воспылал бы такой страстью к Гризельде Грантли, если бы не лорд Лофтон, но теперь ему как наследнику маркизата требовалось во что бы то ни стало заполучить желаемое. По той же причине картины так хорошо уходят на аукционах; в глазах лорда Дубелло мисс Грантли продавалась с молотка, и лорд Лофтон пытался перебить его ставку. Отсюда и торжествующий вид, с которым он увел свою добычу.

Леди Лофтон и ее сын смотрели друг на друга. Разумеется, он собирался пригласить Гризельду на танец, но не сильно огорчился, что она ушла с другим. Разумеется, леди Лофтон ждала, что Гризельда будет танцевать с ее сыном, и немного досадовала на свою протеже.

– Мне кажется, она могла бы подождать минуту, – сказала леди Лофтон.

– Зачем, матушка? Бывают дела, в которых не ждут; на охоте, например, не пропускают друга вперед. Мисс Грантли совершенно правильно пошла танцевать с тем, кто первый ее пригласил.

Леди Лофтон хотела понять, каковы надежды на исполнение ее плана. Она не могла вечно держать Гризельду при себе; все должно было решиться сейчас, пока молодые люди в Лондоне. По завершении сезона Гризельда вернется в Пламстед, а лорд Лофтон уедет – никто еще не знал куда. Бесполезно рассчитывать на другие возможности: если они не полюбили друг друга за это время, то уже не полюбят. Леди Лофтон начала опасаться, что ее план не сработает, но она должна была узнать правду здесь и сейчас – во всяком случае, в том, что касалось ее сына.

– Да, конечно, если ей все равно, с кем танцевать, – сказала она.

– Думаю, совершенно все равно, разве что лорд Дубелло танцует ловчее меня.

– Мне грустно, Людвиг, что ты так о ней говоришь.

– Почему грустно, матушка?

– Потому что я наделялась… что вы друг другу понравитесь.

Это было сказано серьезным тоном, нежным и печальным, с умоляющим взглядом, как будто она просит его о большом одолжении.

– Да, матушка, я знаю, что ты этого хотела.

– Ты знал, Людвиг!

– Ну да, конечно; ты не очень-то умеешь скрывать от меня свои секреты. И, матушка, когда-то, день или два, я думал, что поступлю по-твоему. Ты была ко мне так добра, что ради тебя я бы решился почти на все.

– Нет, нет, нет, – торопливо проговорила она, отказываясь и от его похвал, и от той жертвы, что он думал ей принести. – Я бы ни за что на свете не хотела, чтобы ты сделал это ради меня. Ты – лучший в мире сын, и я желаю лишь твоего счастья.

– Но, матушка, я не был бы с нею счастлив. В какой-то безумный миг мне почудилось, будто она и впрямь может составить мое счастье. Однажды я был близок к тому, чтобы сделать ей предложение, но…

– Но что, Людвиг?

– Не важно; миг прошел и не вернется. Да я и не думаю, что она бы согласилась. Она честолюбива и метит выше. И надо отдать ей должное, игру она ведет так, будто родилась с картами в руках.

– Так ты не будешь к ней свататься?

– Не буду, матушка. Если бы я это сделал, то лишь из любви к тебе.

– Упаси тебя Бог жертвовать собой ради меня!

– Пусть выходит за Дубелло. Она будет ему прекрасной женой, ровно такой, какая ему нужна. А ты будешь благодетельницей, которая ей в этом помогла.

– Но, Людвиг, мне так хочется видеть тебя устроенным.

– Все в свое время, матушка.

– Но свое время уходит. Годы бегут так быстро. Я надеюсь, ты думаешь о женитьбе, Людвиг.

– Но, матушка, что, если я приведу тебе жену, которую ты не одобришь?

– Я одобрю любую девушку, которую ты полюбишь. То есть…

– То есть такую, которую сама полюбишь, верно, матушка?

– Но тут я совершенно полагаюсь на твой выбор. Я знаю, что тебе понравится только добрая и хорошо воспитанная девушка.

– Добрая и хорошо воспитанная; этого довольно? – спросил он, думая про Люси Робартс.

– Да, этого довольно, если ты будешь ее любить. Я не хочу, чтобы ты гнался за деньгами. Гризельда принесла бы тебе вполне приличное состояние, но деньги не должны быть твоей целью.

И так, среди гостей на приеме у мисс Данстейбл, мать и сын сошлись, что пакт Лофтон – Грантли ратифицирован не будет.

«Придется сообщить миссис Грантли», – подумала леди Лофтон, когда Гризельда вернулась к ней. Та за время танца обменялась с лордом Дубелло едва ли десятком слов, но тоже окончательно решила, что вышеупомянутый пакт отменяется.

Пора, однако, вернуться к хозяйке, которую мы невежливо покинули на столь долгое время, хотя целью главы было показать, как великолепно держалась мисс Данстейбл в трудных жизненных испытаниях. Она объявила, что скоро сможет оставить свой пост и разыскать в толпе дорогих друзей, но гости подъезжали почти до конца приема. Мисс Данстейбл до смерти устала произносить вежливые фразы и уже не раз говорила, что препоручит свои обязанности миссис Гарольд Смит. Та стойко поддерживала хозяйку в ее трудах, облегчая бремя, которое без такой поддержки было бы совершенно невыносимым. И надо признать, это весьма положительно характеризует миссис Гарольд Смит. Все ее надежды на удачную партию для брата рухнули, ответ был получен самый прямой. Однако она сохранила верность приятельнице и делила утомительные обязанности хозяйки приема, как если бы находилась в доме на правах золовки.

Около часу ночи приехал ее брат. Он еще не видел мисс Данстейбл с ее отказа, и сестра еле-еле уговорила его показаться на приеме.

– Что пользы? – сказал он. – Для меня игра кончена.

Несчастный промотавшийся кутила хотел сказать, что кончена не только его игра с мисс Данстейбл, но и вся великая игра его жизни.

– Чепуха, – ответила сестра. – Глупо отчаиваться из-за того лишь, что герцог Омниум требует назад свои деньги. Что было хорошим залогом для одного, будет хорошим залогом и для другого.

И миссис Гарольд Смит принялась еще сильнее обхаживать мисс Данстейбл.

Когда та была уже почти без сил, но еще поддерживала себя надеждой на великого гостя – ибо знала, что он если и приедет, то в самый поздний час, – на лестнице показался мистер Соуэрби. Он собрал для предстоящего испытания все свое хладнокровное бесстыдство, но даже этого бесстыдства оказалось мало для такого случая, и он бы точно смутился, если бы не веселая доброжелательность хозяйки.

– Вот и мой брат, – прошептала миссис Гарольд Смит, и дрожь в ее голосе выдала, что даже она ждет этой встречи с опаской.

– Здравствуйте, мистер Соуэрби, – сказала мисс Данстейбл, шагая ему навстречу почти за порог. – Лучше поздно, чем никогда.

– Я только сейчас выбрался из парламента, – ответил он, протягивая ей руку.

– О, я знаю, что вы сенатор sans reproche[8], как мистер Гарольд Смит – sans peur[9]. Верно, моя дорогая?

– Должна сказать, что вы исключительно суровы к обоим, – со смехом проговорила миссис Гарольд Смит, – и в случае бедного Гарольда совершенно несправедливо. Натаниэль здесь и хотя бы может оправдаться.

– И никто не умеет этого лучше в любых обстоятельствах. Однако, мой дорогой мистер Соуэрби, я умираю от отчаяния. Как, по-вашему, он приедет?

– Он? Кто?

– Ах, какой вы глупый! Как будто есть другой он! Их было два, но один здесь уже побывал.

– Клянусь честью, не понимаю, – сказал мистер Соуэрби, уже совершенно преодолевший свое смущение. – Но могу ли я чем-нибудь помочь? Поехать и привезти кого-то? А, Тома Тауэрса; здесь, боюсь, я вам не помощник. Да вот он сам поднимается по лестнице!

И мистер Соуэрби отступил к сестре, пропуская величайшего журналиста эпохи.

– Святители небесные, спасите! – воскликнула мисс Данстейбл. – Скажите на милость, как мне себя вести? Мистер Соуэрби, должна ли я пасть на колени? Следует ли за ним репортер в королевской ливрее?

Она сделала два или три шага вперед (хоть и не до порога, как в случае мистера Соуэрби), протянула руку и чарующе улыбнулась мистеру Тауэрсу из «Юпитера».

– Мистер Тауэрс, – проговорила она, – я счастлива видеть вас у меня.

– Мисс Данстейбл, посетить вас – огромная для меня честь.

– Это вы сделали мне честь своим посещением.

И она присела в учтивом реверансе. Каждый их них отлично чувствовал легкую иронию другого, и через минуту между ними уже завязался непринужденный разговор.

– Кстати, Соуэрби, что вы думаете про угрозу распустить парламент? – спросил Том Тауэрс.

– Все мы в руках Провидения, – ответил мистер Соуэрби с деланым равнодушием.

Однако вопрос имел для него роковое значение, и до сей минуты депутат от Западного Барсетшира еще не слышал о нависшей угрозе. Не слышала и миссис Гарольд Смит, и мисс Данстейбл, и сотни других гостей, которые сейчас либо внимали откровениям мистера Тауэрса, либо мгновенно узнавали о них. Есть люди, наделенные даром распускать подобные слухи, и часто их пророчества сбываются благодаря авторитету пророка. На следующее утро весь свет уже толковал о грядущем роспуске парламента.

– У них нет ни стыда ни совести, – говорил о титанах маленький бог – маленький бог из дорогого избирательного округа.

Мистер Тауэрс проговорил с мисс Данстейбл минут двадцать и ушел, даже не заглянув в гостиную. Он исполнил то, ради чего его пригласили, и теперь мисс Данстейбл была вполне счастлива.

– Я очень рада, что он приехал, – с торжествующим видом промолвила миссис Гарольд Смит.

– И я очень рада, – ответила мисс Данстейбл, – хотя и глубоко стыжусь своей радости. В конце концов, что хорошего он сделал мне или кому-либо еще?

Произнеся сию нравственную сентенцию, она направилась в комнаты и вскоре обнаружила доктора Торна, одиноко подпирающего стену.

– А где Мэри и Фрэнк, доктор? – спросила она. – Вы, кажется, скучаете в одиночестве?

– Благодарю, я скучаю не больше, чем ожидал. Фрэнк и Мэри где-то в комнатах, и, полагаю, им также весело.

– Вы очень злы, доктор. Что бы вы сказали, если бы вам пришлось вынести все мои сегодняшние хлопоты и труды?

– О вкусах не спорят, но, полагаю, вам это нравится.

– Не уверена. Подайте мне руку, и пойдем ужинать. Всегда приятно завершить тяжкий труд, и всякому приятно сознавать свой успех.

– Мы все знаем, что добродетель сама себе награда, – сказал доктор.

– Вы чересчур суровы, доктор, – ответила мисс Данстейбл, усаживаясь за стол. – Вы правда считаете, что от этого моего приема никакой пользы?

– Нет, почему же. Некоторые, без сомнения, развлеклись.

– По-вашему, это все суета, – сказала мисс Данстейбл. – Суета и томление духа. Что ж, последнего тут, безусловно, много. Спасибо, хереса, пожалуйста. Я бы все отдала за стакан пива, но это, увы, исключено. Суета и томление духа! А ведь я хотела сделать как лучше.

– Пожалуйста, мисс Данстейбл, не думайте, будто я вас осуждаю.

– Но именно это я и думаю. И не только вы, но и другие, чьим мнением я дорожу больше, чем вашим, а это, позвольте сказать, значит очень многое. Вы осуждаете меня, доктор Торн, и я сама себя осуждаю. Не то чтобы я сделала нечто дурное, просто игра не стоила свеч.

– Да, в этом-то и вопрос.

– Игра не стоила свеч. И все же настоящей победой было залучить и герцога, и Тома Тауэрса. Вы должны признать, что я неплохо справилась.

Вскоре Грешемы с доктором уехали, а еще через час мисс Данстейбл смогла наконец доплестись до постели.

Как всегда в таких случаях, оставался главный вопрос: «Стоила ли игра свеч?»