Когда мисс Данстейбл встретила в Гатерумском замке своих друзей Грешемов – молодого Фрэнка Грешема и его жену, – она тотчас спросила про доктора Торна, дядю миссис Грешем. Доктор Торн был старый холостяк, которому мисс Данстейбл весьма доверяла и как человеку, и как врачу. Не то чтобы она когда-нибудь поручала его заботам свои телесные недуги – для этих целей у нее был личный медик, доктор Изимен, к тому же, надо добавить, мисс Данстейбл редко страдала телесными недугами, требующими врачебной заботы. Однако среди друзей она всегда отзывалась о нем как о человеке на редкость знающем и рассудительном, а раз или два обращалась к нему за советом в важных делах и поступала, как он сказал. Доктор Торн не привык к лондонскому свету, он не держал дома в столице и вообще редко ее посещал, однако мисс Данстейбл познакомилась с ним в Грешемсбери, и там некоторое время назад они сошлись довольно коротко. Сейчас он остановился в доме племянницы, миссис Грешем, но в город приехал по настоянию мисс Данстейбл. Та хотела получить его совет, и доктор, сдавшись на уговоры племянницы, приехал в Лондон и этот совет дал.

Дело, из-за которого доктора Торна оторвали от грешемсберийских больных и, главное, от всегда недужной леди Арабеллы Грешем, за сына которой вышла его племянница, касалось неких крупных сумм. Можно было бы предположить, что мнение доктора Торна по такому поводу не слишком ценно. Он плохо разбирался даже в собственных денежных делах, ничего не знал о рынке акций и стоимости земли. Однако мисс Данстейбл привыкла поступать по-своему и высказывала желания, не трудясь их объяснить.

– Дорогая моя, – сказала она молодой миссис Грешем, – если ваш дядя не приедет в Лондон сейчас, когда мне это так важно, я сочту его медведем и дикарем. И точно никогда больше не стану говорить с ним… и с Фрэнком… и с вами, так что уж постарайтесь все устроить.

Миссис Грешем вряд ли приняла угрозу за чистую монету. Мисс Данстейбл обычно выражалась сильно, и все близкие знакомые, как правило, понимали, когда она прибегает к фигурам речи. В данном случае она и не угрожала вовсе, и тем не менее миссис Грешем употребила все влияние, чтобы вытащить бедного доктора в столицу.

– К тому же, – добавила мисс Данстейбл, – я непременно хочу залучить доктора на мой conversazione, и, если он не приедет сам, я привезу его силой. Я должна во что бы то ни стало затмить мою дорогую приятельницу миссис Прауди, а значит, мне надо собрать весь свет!

В итоге доктор приехал в Лондон и прожил в доме племянницы на Портман-сквер почти неделю – к величайшему негодованию леди Арабеллы, убежденной, что она умрет, если останется без его попечения на три дня. Касательно дела я не сомневаюсь, что доктор Торн очень помог мисс Данстейбл. Он обладал честностью и здравым смыслом, а они порой неплохо заменяют мирскую опытность. Да, мирская опытность бы тоже не помещала, но так трудно получить все сразу! Впрочем, что это были за дела, нам знать незачем. Будем считать, что их обсудили и завершили, и начнем наряжаться к conversazione у мисс Данстейбл.

Не следует, впрочем, думать, будто она открыто называла свой прием словом, позаимствованным у миссис Прауди. Эту шутку мисс Данстейбл позволяла себе лишь в кругу особенно близких друзей, миссис Гарольд Смит и еще двух-трех десятков других. В пригласительных карточках, которые она разослала, не было ничего претенциозного. Мисс Данстейбл сообщала просто, что была бы рада видеть гостей после девяти вечера во вторник такого-то числа. Однако весь свет понял, что в названный вечер у мисс Данстейбл соберется весь свет и что она старается свести вместе людей всех сословий, богов и гигантов, святых и грешников, воплощенную нравственность вроде нашей дорогой приятельницы леди Лофтон и воплощенный порок вроде леди Хартлтоп, герцога Омниума и мистера Соуэрби. На Востоке изловили мученика за веру, а на противоположном берегу – новейшего апостола Павла, источающего амбру своих речей (к изумлению и ужасу архидьякона Грантли, прибывшего на прием из самого Пламстеда; миссис Грантли тоже хотела бы поехать, однако муж ее не взял – велико же было ее торжество при известии о новейшем апостоле Павле!). Что лорд Брок и Де Терьер встретятся на приеме, решительно ничего не значило. Любезный царь богов и учтивый предводитель титанов с великим удовольствием пожимали друг другу руки в любом доме; но встретиться предстояло людям, которые охотнее обменялись бы тумаками, чем рукопожатиями. Ждали Сапплхауса, а также Гарольда Смита, который теперь питал к врагу ненависть превыше ненависти женской и даже политической. Предполагали, что горюющие о поражении младшие боги сойдутся в одной комнате, а гиганты будут громко торжествовать в другой. Это беда гигантов – в остальном малых неплохих, – они не умеют нести бремя временного успеха. Пытаясь вскарабкаться на Олимп (а это карабканье и есть их естественное состояние), они работают с усердием и добродушной злостью, полезной для обеих сторон. Но если их попытки, паче чаяния, достигают цели, титаны от неожиданности разучаются вести себя хотя бы с великаньими приличиями.

Такое великое и разнородное собрание намечалось в доме мисс Данстейбл. Сама она всячески забавлялась – с миссис Гарольд Смит говорила о приеме как о великолепной шутке, с миссис Прауди так, будто всего лишь подражает прославленным на весь мир ассамблеям в Глостерском дворце; однако весь Лондон знал, что затевается нечто грандиозное и даже мисс Данстейбл немного нервничает. Как бы она ни зубоскалила, все видели, что неудача ее огорчит.

С миссис Фрэнк Грешем она говорила чуть серьезнее.

– Но к чему вам так хлопотать? – спросила та, когда мисс Данстейбл созналась, что тревожится, придет ли один из великих коллег мистера Сапплхауса. – Если соберутся сотни, и акулы, и мелкая рыбешка всех мастей, какая разница, придет ли мистер Тауэрс или нет?

На это мисс Данстейбл почти возопила:

– Дорогая, без него ничего не выйдет! Вы не понимаете, но Том Тауэрс нынче – все и вся.

Миссис Грешем (далеко не в первый раз) начала упрекать приятельницу в суетности; в ответ на упреки мисс Данстейбл туманно намекнула, что если только сумеет нынче развернуться в полной мере… если весь свет исполнит ее каприз, то она… Мисс Данстейбл не сказала прямо, что она сделает, но миссис Грешем поняла так: если фимиам, принесенный на алтарь моды, будет принят, мисс Данстейбл тотчас отречется от тщеты порочного мира и плотских желаний.

– Но ведь доктор задержится, моя дорогая? Я надеюсь, что могу считать это решенным.

Мисс Данстейбл посягала на время доктора с той же энергией, с какой старалась залучить Тома Тауэра. Сказать по правде, доктор Торн поначалу счел очень неразумным, что его просят остаться в Лондоне ради какого-то вечернего приема, и отказался наотрез. Однако, когда он узнал, что ожидаются три или четыре премьер-министра, а возможно, и сам Том Тауэрс во плоти, философия его дрогнула. Он написал леди Арабелле, что задержится еще на два дня, и рекомендовал ей по-прежнему принимать утром и вечером легкое тонизирующее средство.

Но для чего мисс Данстейбл так хлопотала, чтобы доктор Торн был на ее приеме? Для чего так часто отрывала его от сельской практики, от фармацевтического шкапа, от больных, которые нуждались в его заботе? Доктор не был связан с ней узами крови. Их дружба, пусть и близкая, возникла совсем недавно. Мисс Данстейбл была женщина богатая и могла за деньги нанять каких угодно советчиков, доктор же был совсем не богат, и ему не с руки было часто оставлять практику. Тем не менее мисс Данстейбл распоряжалась его временем так запросто, как если бы он был ее родным братом. У доктора Торна никаких мыслей на сей счет не возникало. Он все в жизни принимал просто, а особенно все приятное. Ему нравилась мисс Данстейбл, он ценил ее дружбу и не задавался вопросом, вправе ли она его обременять. Однако подобные мысли возникали у племянницы доктора Торна, миссис Грешем. Есть ли у мисс Данстейбл определенная цель, и если да, то какая? Уважение это к доктору или просто каприз? Пустая блажь… или любовь?

Если говорить о возрасте, даме было хорошо за сорок, а джентльмену – крепко за пятьдесят. Возможна ли любовь в такие лета? К тому же к даме сватались десятки женихов – знатных, модных, влиятельных, утонченных, с приятной наружностью, тонким вкусом и хорошими манерами. Никто из них ей не полюбился, более того, никому из них она не оставила надежды, что чувства ее можно изменить. Двое-трое старых сельских друзей признали бы за доктором Торном тонкий вкус и хорошие манеры, но лондонский свет, к которому привыкла мисс Данстейбл и который, по всему, становился ей дороже день ото дня, ни за что не счел бы доктора достойным ее чувств.

Тем не менее именно такая мысль пришла на ум миссис Грешем. Она выросла рядом с этим сельским врачом, воспитавшим ее, как родную дочь, много лет вела его дом и, покуда ее сердце не открылось естественному женскому чувству, любила его больше всех на свете. В глазах миссис Грешем доктор был совершенством, и она вполне допускала, что мисс Данстейбл влюбилась в ее дядюшку.

Мисс Данстейбл как-то сказала миссис Гарольд Смит, что выйдет замуж при единственном условии: если ее избранник будет совершенно равнодушен к деньгам. Миссис Гарольд Смит, по мнению окружающих, неплохо знала людей; она ответила, что мисс Данстейбл не сыщет такого во всем мире. Все это было произнесено полушутливым тоном, каким мисс Данстейбл всегда разговаривала с миссис Гарольд Смит и ей подобными, но она не раз говорила нечто в том же духе и миссис Грешем. Миссис Грешем, по женскому обыкновению, сложила два и два и получила четыре. Итог этой арифметики был таков: мисс Данстейбл выйдет за доктора Торна, если тот сделает ей предложение.

Отсюда следовало два вопроса. Хорошо ли будет, если дядюшка женится на мисс Данстейбл? И если да, есть ли способ подтолкнуть его к сватовству? Взвесив все за и против и сопоставив различные доводы, миссис Грешем решила, что пожениться им было бы неплохо. К самой мисс Данстейбл она, как и ее муж, питала самую нежную привязанность и часто жалела, что та тратит жизнь на великосветскую суету, становится пустой и бездушной. Такой брак мог бы все это исцелить. Впрочем, куда больше миссис Грешем заботилась о докторе Торне и не сомневалась, что женатым он будет счастливей, чем холостым. Характер у мисс Данстейбл был самый замечательный, никто никогда не видел ее раздраженной, и хотя миссис Грешем была далека от любых корыстных соображений, даже она видела, что богатство невесты лишним не будет. Мэри Торн, нынешняя миссис Грешем, и сама была богатой наследницей. Случай подарил ей огромное состояние, и у нее пока не было оснований верить, будто деньги и счастье несовместимы. Посему она решила, что хорошо бы свести доктора и мисс Данстейбл.

Но как подтолкнуть доктора к сватовству? Миссис Грешем понимала всю сложность задуманного дела, если взглянуть на него с такой стороны. Ее дядюшка был привязан к мисс Данстейбл, но мысль о женитьбе не приходила ему голову, и навести его на эту мысль будет трудно… почти невозможно. И даже если бы удалось заронить у него эту мысль, доктор ни за что не решится сделать предложение. Размышляя обо всем, миссис Грешем сильно опасалась, что ничего не выйдет.

В день приема у мисс Данстейбл миссис Грешем и ее дядюшка обедали вдвоем на Портман-сквер. Мистер Грешем еще не прошел в парламент, но в его округе скоро должна была открыться вакансия, и он знал, что легко обойдет любых соперников. По этому случаю он много времени проводил с членами своей партии, то есть с гигантами, и редко бывал дома.

– Политика отнимает столько времени, – пожаловался он жене, отправляясь обедать в клуб на Пэлл-Мэлл с другими молодыми гигантофилами. У людей этого круга политика всегда отнимает много времени – обеденного и послеобеденного.

– Что вы думаете о мисс Данстейбл? – спросила миссис Грешем у дядюшки, когда они сидели за кофе. Она задала вопрос прямо, ничего к нему не добавив.

– Что я о ней думаю?! А ты, Мэри, что о ней думаешь? Полагаю, мы думаем одинаково.

– Но я спрашивала о другом. Что думаете о ней вы? Считаете ли вы ее искренней?

– Искренней? О да, безусловно. В высшей степени искренней.

– И у нее приятный характер?

– Исключительно приятный.

– И душевный?

– Душевный, да. Я, безусловно, назвал бы ее душевной.

– Я уверена, она умна.

– Да, я тоже так думаю.

– И… и она прекрасно держится. – Как ни хотелось миссис Грешем сказать, что мисс Данстейбл – настоящая леди, язык на такое не повернулся.

– О, конечно. Но скажи, Мэри, с чего ты взялась так дотошно препарировать мисс Данстейбл?

– Я объясню почему. Потому что… – Миссис Грешем, говоря, встала, обошла стол, обняла дядюшку сзади и продолжила так, чтобы он не видел ее лица, – потому что… я думаю, мисс Данстейбл… очень вас любит и была бы счастлива, если бы вы… попросили ее стать вашей женой.

– Мэри! – воскликнул доктор, поворачиваясь, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Я совершенно серьезно, дядюшка, совершенно серьезно. По мелочам, которые она говорит, по мелочам, которые сама вижу, я уверена в своих словах.

– И ты хочешь, чтобы я…

– Милый мой драгоценный дядюшка, я хочу только вашего счастья. Что мне мисс Данстейбл в сравнении с вами? – И она, нагнувшись, поцеловала его.

Доктор был настолько изумлен услышанным, что не мог ничего ответить. Его племянница, видя это, ушла переодеваться, а когда они снова встретились в гостиной, с ними был Фрэнк Грешем.