Герцог Омниум выразил мистеру Фодергиллу свое желание уладить дела с чолдикотскими закладными, и мистер Фодергилл понял все так же ясно, как если бы герцог подробно изложил инструкции на бумаге. Чолдикотс следовало прибрать к рукам. Дело между герцогским другом и мисс Данстейбл не двигалось с места, а значит, откладывать не было причин. Более того, стало известно, что молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла договаривается о покупке казенных земель, известных как Чолдикотские угодья. Их сперва предложили герцогу, но тот не дал определенного ответа. Если бы удалось получить долг мистера Соуэрби, герцог без труда опередил бы мистера Грешема, но, поскольку на это рассчитывать не приходилось, его светлость твердо решил прибрать к рукам хотя бы другую собственность. Посему мистер Фодергилл отправился в Лондон, и мистер Соуэрби вынужден был явиться к нему для делового разговора. С нашей последней встречи мистер Соуэрби узнал от сестры ответ мисс Данстейбл и понял, что надежды его рухнули.

Надежды на полное спасение рухнули, однако мисс Данстейбл предложила ему денежную помощь. Надо отдать мистеру Соуэрби справедливость, он тут же объявил, что, безусловно, не примет такой помощи, но сестра объяснила, что речь идет исключительно о деле: мисс Данстейбл будет получать проценты и, более того, может согласиться на четыре процента, в то время как герцог получал пять, а другие кредиторы – шесть, семь, десять и еще Бог весть насколько больше. Сам мистер Соуэрби не хуже мистера Фодергилла понимал, что означают герцогские слова: его светлость намеревался прибрать Чолдикотс к рукам, как прибрал уже много замечательных имений по соседству, заглотить в один присест, а значит, хозяину предстояло оставить родовое гнездо и любимые старые леса, уступить другому парки, выгоны и милые сердцу уголки, которые он помнил с младенчества и которыми владел всю взрослую жизнь.

Есть ли несчастье горше? Что в сравнении с ним утрата богатства для человека, который сам это богатство скопил, но никогда не видел телесными очами? Такое богатство приходит случайно и уходит случайно, утрата его – часть игры, и жалок тот, кто не умеет мужественно встречать проигрыш. Люди, ведущие подобную игру, в большинстве своим стойко переносят невзгоды. Но промотать акры, переходившие из поколения в поколение, стать тем в роду, кто расточил наследие предков, проесть в одиночку то, что должно было перейти детям и внукам! На мой взгляд, горшего несчастья нельзя и помыслить.

Несмотря на всю бесшабашность, которую он так умело пускал в ход, мистер Соуэрби ощущал свою утрату так же остро, как любой другой на его месте. Ему некого было винить, кроме себя. Он сам пропил и проел акры, полученные в безраздельное владение, и теперь лишится их еще при жизни. Герцог скупил почти все его долги, обеспеченные Чолдикотсом, а теперь намеревался разом потребовать оплаты. Мистер Соуэрби, получив записку Фодергилла, тотчас понял, о чем пойдет речь. Понимал он и другое: перестав быть мистером Соуэрби из Чолдикотса, он уже точно никогда больше не пройдет в парламент от Западного Барсетшира. Все для него будет кончено. Что чувствует такой человек, размышляя о скорой утрате всего, составлявшего его мир?

Впрочем, в то утро он вышел из дому с обычным своим бодрым видом. Мистер Фодергилл, приезжая в столицу по такого рода делам, всегда имел в своем распоряжении комнату в конторе господ Гемпшена и Гейзби, лондонских поверенных герцога. Туда он и вызвал мистера Соуэрби. Контора господ Гемпшена и Гейзби располагалась на Саут-Одли-стрит; на всей земле не было для мистера Соуэрби места более ненавистного, чем полутемная обшарпанная приемная на втором этаже этой конторы. Он бывал там довольно часто и всегда по крайне неприятному делу. То был страшный пыточный каземат, безусловно обставленный с целью окончательно сломить дух несчастных сельских джентльменов, приведенных сюда силою обстоятельств. Все здесь было буро-пунцовое – пунцовое, побуревшее от времени. Солнце никогда сюда не заглядывало, и никакое количество свечей не могло прогнать бурый сумрак этого места. Окна никогда не мыли, потолок был темно-бурый, старый турецкий ковер от пыли тоже сделался бурым. Уродливый письменный стол посреди помещения некогда покрывала черная кожа, однако и она давно приобрела буроватый оттенок. Шкаф в нише по одну сторону камина заполняли юридические книги в коричневых переплетах, но к ним никто годами не притрагивался, а над камином висела старая, черная от копоти таблица очередей наследования. Такова была всегдашняя приемная мистера Фодергилла в конторе господ Гемпшена и Гейзби на Саут-Одли-стрит, неподалеку от Парк-лейн.

Я как-то слышал про эту приемную от старого друга, мистера Грешема из Грешемсбери, отца того самого Фрэнка Грешема, что ныне собирался купить у казны Чолдикотский лес. Он тоже пережил худые дни, которые, по счастью, остались позади, сидел в этой приемной и слушал голоса людей, получивших власть над его имением и намеренных ее употребить. Картина, сложившаяся у меня с его слов, очень напомнила мне некую комнату Удольфского замка, какой я воображал ее в детстве. В той комнате было кресло; садившихся в него тянули, голову в одну сторону, ноги в другую, вырывали им зубы из десен, волосы из головы, сдирали кожу с костей, выдергивали кости из суставов, так что под конец в кресле оставался лишь обезображенный безжизненный труп. Мистер Грешем говорил мне, что всегда сидел на одном и том же стуле; слушая, как из него тянули жилы, я думал, что эта приемная будет пострашней удольфского застенка. Мистеру Грешему неслыханно повезло; он дожил до того, что его кости и суставы срослись и стали здоровее прежнего, однако он по-прежнему не мог без ужаса вспоминать ту приемную.

«Ни при каких обстоятельствах, – как-то сказал он мне, – повторяю, ни при каких обстоятельствах я туда больше не войду». И впрямь, чувство это было так в нем сильно, что с тех пор, как дела его выправились, он обходил стороной не то что контору, но даже и саму Саут-Одли-стрит. Упомянутым утром в этот пыточный каземат вошел мистер Соуэрби, а минуты через две-три к нему присоединился мистер Фодергилл.

В одном отношении мистер Фодергилл очень напоминал своего друга Соуэрби. У него были две совершенно разные личины для разных случаев. Для мира в целом он был добродушный весельчак, любитель выпить и закусить; знали, что он предан интересам герцога и блюдет их всеми правдами и неправдами, но в остальном – замечательный малый; говорили, что он раз ссудил кому-то деньги без процентов и без залога. Теперь же Соуэрби с первого взгляда увидел, что Фодергилл шутить не намерен. Тот вошел быстрой семенящей походкой и не улыбнулся, пожимая руку старому другу; с собой он принес полный ящик документов и без промедления уселся в старое кресло.

– Давно в Лондоне, Фодергилл? – спросил мистер Соуэрби, по-прежнему стоя спиной к камину. Он твердо решил, что ни под каким видом не прикоснется к этим документам и слушать, что в них написано, тоже не станет, все равно ничего доброго из этого не выйдет. На сей счет – проследить, чтобы его обобрали строго по закону, – у мистера Соуэрби имелся собственный поверенный.

– С позавчерашнего дня. Никогда еще не был в такой запарке. Герцог, как всегда, хочет все и сразу.

– Если герцог хочет получить сразу все, что я ему должен, боюсь, его ждет разочарование.

– Я рад, что вы сразу перешли к делу, так всегда лучше. Не угодно ли сесть вон туда?

– Спасибо, я постою.

– Но знаете, нам придется проверить все числа.

– Обойдемся без чисел. Какой в них прок? Мне никакого, да и вам, как я понимаю, тоже. Если там есть ошибки, помощники Поттера их найдут. Чего хочет герцог?

– Если говорить прямо, он хочет получить свои деньги.

– В каком-то смысле, в самом главном, он их получает. Я аккуратно плачу проценты, разве нет?

– Довольно аккуратно по нынешним временам. Но, Соуэрби, это чушь. Вы не хуже меня понимаете, чего хочет герцог. Он дал вам время, и если бы вы предприняли необходимые шаги, то могли бы спасти имение.

– Сто восемьдесят тысяч фунтов! Какие шаги я мог предпринять? Выписать Тозеру вексель, чтобы тот получил по нему деньги в Сити?

– Мы надеялись, что вы женитесь.

– С этим покончено.

– Тогда вы не должны винить герцога, что он заботится о собственных интересах. Сумма большая, и она нужна ему сейчас. Понимаете, он хочет получить землю и получит ее. Если бы вы заплатили долг, он купил бы казенный лес; теперь молодой Грешем предложил больше, и лес достанется ему. Герцог раздосадован и, скажу вам честно, намерен получить или деньги, или имение.

– То есть он отбирает у меня Чолдикотс?

– Да, если вам так угодно выразиться. Мне поручено немедленно завершить дело.

– Тогда я должен сказать, что герцог поступает со мной крайне нехорошо.

– Не вижу, почему так, Соуэрби.

– А я вижу. Он получает деньги как по часам, и он скупил долговые расписки у тех, кто никогда бы меня не побеспокоил, пока я плачу проценты.

– Разве вы не получили место в парламенте?

– И что? Я должен за него платить?

– Никто не просит вас за него платить. Вы такой же, как многие мои знакомцы: хотите и съесть пирог, и сберечь его. Вы ели этот пирог последние двадцать лет, а теперь считаете себя несправедливо обиженным, потому что герцог хочет получить свою долю.

– Я буду считать себя несправедливо обиженным, если он вышвырнет меня из поместья. Я не хочу употреблять крепкие выражения, но это будет хуже, чем несправедливость. Поверить не могу, что герцог и впрямь думает так со мной поступить.

– Ему очень неприятно, что он не может получить свои деньги!

– Ему не деньги нужны, а моя собственность.

– А разве он за нее не заплатил? Разве вы не получили ее стоимость? Право, Соуэрби, бесполезно злиться; вы последние три года не хуже меня видели, к чему все идет. Стал бы герцог ссужать деньги без всякой цели? Конечно, у него свои виды. Напомню, что он вас не торопил и у вас было время спасти имение.

Соуэрби по-прежнему стоял на том месте, к которому себя пригвоздил; в следующие минуты он не произнес ни слова. Лицо его сделалось мрачным и начисто утратило обаяние, так сильно действовавшее на молодых друзей, – обаяние, которому поддались лорд Лофтон и Марк Робартс. Весь мир ополчился против него, все вокруг рушилось. Он чувствовал, что и впрямь съел свой пирог до последней крошки, что ничего уже сделать нельзя, кроме как пустить себе пулю в висок. Недавно он сказал лорду Лофтону, что человек должен иметь мужество отвечать за свои поступки. Может ли он сейчас похвастаться таким мужеством? Однако даже в эти горькие мгновения ему твердо помнилось, что надо сохранять достоинство. Близится полный крах, скоро все, среди кого он жил, забудут о нем начисто. И все равно он будет до конца держаться с достоинством. Да, он сам постелил себе постель, и теперь справедливость требует в нее лечь.

Все это время Фодергилл занимался бумагами: перебирал листок за листком, как будто и впрямь проделывал некие денежные расчеты. Однако на самом деле он за все время не прочел ни слова. Чтением, письмом и арифметикой в подобных делах занимались мелкие людишки – не такие великие мужи, как сам Фодергилл. От него требовалось сказать Соуэрби, что тот должен выметаться из поместья, и счета тут ничего не значили. Герцог обладал властью, Соуэрби это знал, и Фодергиллу оставалось лишь объяснить, что герцог намерен пустить свою власть в ход. Он привык к подобной работе и перекладывал листки с таким видом, будто совершает нечто чрезвычайно важное.

– Я сам поговорю с герцогом, – произнес наконец Соуэрби, и голос его прозвучал почти страшно.

– Вы знаете, что герцог не примет вас по такому делу. Он ни с кем не говорит о деньгах, и вам это известно не хуже, чем мне.

– Но, черт побери, он поговорит со мной! Ни с кем не говорит о деньгах! Почему он стыдится о них говорить, если так их любит? Он должен меня принять.

– Мне больше нечего сказать, Соуэрби. Конечно, я не стану просить его светлость принять вас, а если вы прорветесь к нему силой, то сами знаете, что будет. Если он разозлится на вас, то не по моей вине. Ничего, сказанное вами в таком тоне, не дойдет до ушей герцога, как не доходило сказанное другими.

– Я поручу это дело моему стряпчему. – И мистер Соуэрби, взяв шляпу, без единого слова вышел из комнаты.

Мы не знаем, каковы будут вечные муки тех, кого осудят на последнем суде, но, думаю, нельзя измыслить кару ужаснее памяти о том, как сам себя погубил. День за днем вспоминать, что состязание проиграно раз и навсегда, что последний шанс потрачен зазря, что пришел конец, а с ним позор, презрение и ненависть к себе – позор, который не искупишь, презрение, которое не смоешь, и ненависть к себе, которая будет грызть вечно, – можно ли вообразить что-нибудь страшнее?

Мистеру Соуэрби было пятьдесят, он много всего получил в жизни и сейчас, идя по Саут-Одли-стрит, невольно размышлял, как распорядился своими дарами. Еще в молодости он стал владельцем прекрасного имения; он был наделен более чем обычным умом, отменным здоровьем и умением отличать добро от зла – и до чего сумел себя довести!

А Фодергилл представил все в таком неумолимо ясном свете! Мистеру Соуэрби сообщили, что его надо уничтожить – прихлопнуть поскорей, выбросить с глаз долой и забыть навсегда, – ничуть не смягчая истину, не пряча ее в обтекаемых фразах. «Вы получили свой пирог и съели его – съели с жадностью. Вам этого мало? Хотите съесть один пирог дважды? Хотите множество пирогов, один за другим? Нет, мой друг. Ваши желания противозаконны, и мы, имеющие над вами власть, не станем их слушать. Будьте добры исчезнуть. Сейчас мы сметем вас в помойную яму, а вы уж, пожалуйста, помолчите. Все, что было в вас ценного, исчезло; позвольте сказать, что теперь вы – сор». И безжалостная метла сметает сор в бездну.

А самое грустное, что человек, умерь он свою жадность, мог бы съесть пирог и сберечь его, да в придачу пирог показался бы ему вдвое вкусней, чем ненасытной глотке, проглотившей все в один миг. Пироги в нашей жизни растут, когда от них отъедают, если только едок не слишком прожорлив. Обо всем этом мистер Соуэрби с тяжелым сердцем размышлял, идя прочь от конторы господ Гемпшена и Гейзби.

Он собирался от мистера Фодергилла пойти в парламент, но чувствовал, что не может сейчас показаться людям на глаза. А завтра рано утром он думал съездить в Барчестер – всего на несколько часов, принять меры по поводу векселя, подписанного для него мистером Робартсом. Векселю этому – второму – пришел срок, и Тозер уже приходил о нем поговорить.

– Ничего поделать не могу, мистер Соуэрби, – сказал Тозер. – Я тот вексель, почитай, и в руках не держал, он сразу отправился к Тому Тозеру, вы это знаете не хуже меня.

Всякий раз, как Тозер поминал своего брата Тома, мистер Соуэрби знал, что призывают семерых бесов, злейших первого. Мистер Соуэрби и впрямь питал почти искреннюю приязнь к бедному священнику, которого втянул в неприятности, и охотно спас бы того из когтей Тозера, если бы получилось. Мистер Форрест в Барчестерском банке, возможно, согласится оплатить последний пятисотфунтовый вексель от имени мистера Робартса – но только мистеру Соуэрби надо съездить туда и самому обо всем позаботиться. Насчет другого векселя – первого, на меньшую сумму, – мистер Соуэрби почти не сомневался, что Тозер пока будет о нем молчать.

Таковы были планы мистера Соуэрби на ближайшие два дня, но что ему было до Робартса или до кого-либо другого, когда его самого должны были вот-вот смести в бездну?

В таком настроении он прошел по Саут-Одли-стрит, пересек Гровенор-сквер и почти машинально двинулся по Грин-стрит. В дальнем конце Грин-стрит, ближе к Парк-лейн, жили мистер и миссис Гарольд Смит.