Надеюсь, читатель помнит, как стегали лошадку Пака по пути в Хогглсток. Надо полагать, сам Пак при этом не особо пострадал. Шкура у него была не такая нежная, как сердце мисс Робартс. Пак был сыт и доволен; получив удар кнутом, он вздрагивал, прядал ушами и очень резво пробегал ярдов двадцать, показывая хозяйке, что претерпел страшные муки. На самом же деле в тех двух случаях главным страдальцем был вовсе не Пак.

Люси была вынуждена признать – вынуждена собственными чувствами и невозможностью одобрить брак между лордом Лофтоном и мисс Грантли, – что любит лорда Лофтона так же сильно, как родного брата. Себе она это – и много больше – говорила очень часто. Однако тогда она сказала это невестке. Она знала, что слова ее были услышаны, обдуманы и приняты к сведению. Фанни очень редко упоминала Лофтонов в случайных разговорах, а имя лорда Лофтона произносила лишь в ответ на какие-нибудь слова Марка, когда этого было не избежать. Люси много раз пыталась исправить дело, говоря о молодом лорде со смехом и даже чуть издевательски; она подтрунивала над его страстью к охоте и мужественно пыталась шутить над его любовью к Гризельде. Все напрасно: Фанни она не обманула, а что до брата, такие попытки могли скорее открыть ему глаза, чем усыпить подозрения, которых у него не было и в помине. Люси сдалась и больше об этом не говорила. Она знала, что выдала свою тайну.

В те дни молодые дамы подолгу сидели вдвоем в гостиной фрамлейского викариата. Наверное, с самого приезда Люси они не проводили столько времени наедине. Леди Лофтон была в Лондоне, так что прекратились почти ежедневные визиты во Фрамли-Корт, а Марк пропадал в Барчестере – без сомнения, исполнял почетные обязанности, возложенные на него как члена капитула. К ним он приступил почти сразу, то есть весь положенный ему месяц проповедовал и участвовал в воскресных утренних богослужениях. Совсем в Барчестер он не переселился, поскольку дом был еще не готов – по крайней мере, сам Марк называл такую причину. Вещи покойного пребендария, доктора Стэнхоупа, еще не вывезли, и с этим получилась задержка, так как на них заявили права кредиторы. Это было бы весьма некстати для джентльмена, спешащего въехать в роскошный дом, отпущенный ему щедростью прошлых веков, но мистер Робартс только обрадовался бы, если бы родные или кредиторы доктора Стэнхоупа не освобождали дом еще год-полтора. Таким образом, первый месяц его отсутствия во фрамлейской церкви прошел незамеченным для леди Лофтон, благо та все это время была в Лондоне. Это тоже пришлось как нельзя кстати, и молодой пребендарий научился смотреть на свои новые обязанности без былых опасений.

Фанни и Люси подолгу бывали вместе, и если от полноты сердца глаголют уста, чаще всего это случается в такие периоды душевной близости. Поначалу, размышляя о своем положении, Люси твердо решила, что воспитает в себе величайшую скрытность. Она, конечно, будет молчать о своей любви, но не позволит тайне, словно червю, точить румянец на ее щеках, и уж точно никто не увидит ее сидящей, словно статуя Терпения. Она будет мужественно бороться с собой и полностью одолеет врага. Уморит любовь голодом или задавит убеждением, и никто ничего не узнает. Она научится без трепета пожимать лорду Лофтону руку и будет готова тепло встретить его жену – любую, кроме Гризельды Грантли. Таковы были ее намерения, однако к концу первой недели они рассыпались в прах.

Фанни и Люси сидели дома весь долгий дождливый день. Марк должен был обедать в Барчестере с настоятелем, и они пообедали рано, почти что с детьми на коленях, как обычно делают дамы в отсутствие мужей. Вечерело, а они, уложив детей, все еще сидели в гостиной, когда миссис Робартс в пятый раз с поездки в Хогглсток начала говорить, как ей хочется чем-нибудь помочь Кроули, и особенно маленькой Грейс. Миссис Робартс не могла без жалости вспоминать, как девочка стояла рядом с отцом и зубрила неправильные греческие глаголы.

– Не знаю, как к этому подступиться, – сказала миссис Робартс.

Любое напоминание о поездке в Хогглсток возвращало мысли Люси к тому, что занимало их бо́льшую часть времени. Она сразу начинала думать о том, как стегнула Пака и как в полушутливой, но все же серьезной манере объяснила причину. Посему она не могла принять судьбу Грейс так близко к сердцу, как следовало бы.

– Да, очень сложно, – сказала она.

– Я думала об этом всю дорогу домой, – продолжала Фанни. – Главная сложность: что мы можем для нее сделать?

– Да, – ответила Люси, в малейших подробностях вспоминая тот отрезок дороги, на котором сказала, что ей очень нравится лорд Лофтон.

– Если бы мы могли забрать ее на месяц-другой, а потом отправить в школу… но мистер Кроули не позволит нам платить за ее обучение.

– Да уж, – сказала Люси, витая мыслями далеко от мистера Кроули и его дочери Грейс.

– И даже здесь непонятно, что с ней делать.

– Да, конечно.

– Нельзя держать бедную девочку в доме, где никто не будет ее учить. Марк не станет заниматься с ней греческими глаголами.

– Да, наверное.

– Люси, ты совершенно меня не слушаешь, и, по-моему, уже давно. Я уверена, ты не знаешь даже, о чем я говорю.

– Знаю… о Грейс Кроули. Если хочешь, я попробую сама ее учить, только я не сильна в таких премудростях.

– Ты отлично понимаешь, что я говорю о другом и не стала бы взваливать на тебя такое дело. Но ты могла бы это все со мной обсудить.

– Могла бы? Хорошо. О чем мы говорили? Грейс Кроули. Ты хотела знать, кто будет учить ее неправильным греческим глаголам. Ах, Фанни, у меня голова раскалывается. Пожалуйста, не сердись.

И Люси, бросившись на диван, приложила ладонь ко лбу. Миссис Робартс тут же кинулась к ней.

– Люси, душа моя, почему у тебя последнее время так часто болит голова? Раньше такого не бывало.

– Потому что я глупею. Не важно. Давай говорить про бедную Грейс. Взять ей гувернантку не годится, да?

– Нет, тебе правда нездоровится, – сказала миссис Робартс. – Что с тобой, душа моя?

– Ничего, решительно ничего такого, о чем стоило бы говорить. Иногда я думаю вернуться в Девоншир. Я могла бы немного пожить у Бланш, а потом снять комнаты в Эксетере.

– Вернуться в Девоншир! – Лицо у миссис Робартс стало такое, как будто ее золовка сошла с ума. – Зачем тебе от нас уезжать? Это теперь твой дом навсегда.

– Правда? Значит, плохи мои дела. Ой-ой, какая я дурочка! Фанни, я не могу тут оставаться и жалею, что сюда приехала. Я… я… Не смотри на меня так ужасно! – Люси, вскочив, обняла невестку и принялась с жаром осыпать ее поцелуями. – Не притворяйся обиженной, ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю. Я могла бы жить с тобой всю жизнь. Лучше тебя никого нет, но…

– Марк что-то не то тебе сказал?

– Ни слова… ни полслова. Дело не Марке. Ах, Фанни!

– Боюсь, я знаю, о чем ты, – проговорила Фанни тихим дрожащим голосом, и лицо ее опечалилось.

– Конечно, ты знаешь, знаешь с того самого дня в коляске. Я знала, что ты знаешь. Ты не упоминаешь его имя, разве это не достаточный знак? Марка мое притворство обманывает, но ты видишь меня насквозь. А теперь скажи, разве мне не лучше уехать в Девоншир?

– Милая, милая моя Люси!

– Ведь я же была права насчет ярлыка? О небо! Какие мы, девушки, глупые! Десяток ласковых слов свалил меня, как кеглю, и у меня не осталось дюйма земли, которую я могла бы назвать своей. Я так гордилась своей силой, так верила, что слезливая девичья чувствительность мне совершенно чужда! Я твердо намеревалась относиться к нему как Марк или как ты…

– Я буду относиться к нему очень плохо, если он сказал тебе что-то, чего говорить не следовало.

– Но он ничего такого не говорил. – Она на мгновение задумалась. – Да, не говорил. Он не произнес ни слова, за которое ты могла бы на него рассердиться. Разве что называл меня Люси, но это я сама виновата.

– Просто ты упомянула ласковые слова.

– Фанни, ты понятия не имеешь, какая я распоследняя дура. Ласковые слова были самые обычные. Вроде того, как он спрашивает тебя про корову, присланную им из Ирландии, или у Марка, как там плечо Пронто. Он сказал, что был знаком с папой, когда вместе с Марком учился в школе, и что все в викариате – его добрые друзья, а значит, и я должна быть его добрым другом. Нет, он ни в чем не виноват. Меня сгубили ласковые слова вроде тех, что я назвала. Но как его матушка понимает людей! Чтобы уберечься, мне нельзя было вообще на него смотреть.

– Но, Люси, душа моя…

– Знаю, что́ ты скажешь, и признаю твою правоту. Он не герой. В нем нет решительно ничего выдающегося. Я не слышала от него ни единого мудрого слова, ни единой поэтической мысли. Все силы он тратит на то, что гоняется за лисами или убивает бедных птичек. На моей памяти он не совершил ни одного великого поступка. И все же…

Фанни была настолько поражена речью своей золовки, что не знала, как и ответить.

– Он хороший сын, – сказала она наконец.

– Да, когда не ездит в Гатерумский замок. Я тебе скажу, что у него есть: стройные ноги, гладкий лоб, веселые глаза и белые зубы. Разве можно было увидеть такие совершенства и не потерять рассудок? Но нет, Фанни, будь дело только в них, я бы устояла. По крайней мере, думаю, что устояла бы. Нет, меня сразил наповал его титул. Я никогда прежде не говорила с лордом. Ой-ой, какая же я противная дурочка! – И она залилась слезами.

Сказать по правде, миссис Робартс плохо понимала, что с ее золовкой. Люси очевидно страдала, но говорила о себе и своих страданиях с такой иронией, что невозможно было понять, насколько она серьезна. Люси прибегала к тому виду подтруниваний, который часто ставил Фанни в тупик, и та порой боялась отвечать прямо. Но теперь, когда Люси рыдала, ее невестка не могла молчать.

– Люси, душа моя, пожалуйста, не надо так говорить. Все будет хорошо. Все всегда выправляется, если никто ничего плохого не сделал.

– Да, если никто ничего плохого не сделал. Это то, что папенька называл экивоками. Но я тебе скажу, Фанни, я не сдамся. Я либо убью себя, либо справлюсь. Мне так стыдно, что я ради уважения к себе должна победить в этой битве.

– В какой битве, душа моя?

– В этой. Сейчас, сию минуту я не могла бы увидеться с лордом Лофтоном. Подойди он к воротам, я бы сбежала, как напуганная курица, и я бы не смела выйти из дома, если бы знала, что он в приходе.

– Не понимаю почему, ведь я уверена, ты никак себя не выдала.

– Я-то не выдала, у меня хватило лживости и лицемерия. Но, милая моя Фанни, ты не знаешь и половины. И незачем тебе знать.

– Но ты вроде бы сказала, что между вами ничего не было.

– Неужели? Тебе я не сказала ни единого слова неправды. Я сказала, он не говорил ничего такого, в чем его можно упрекнуть. Ведь нельзя же упрекать… Но не важно. Я скажу тебе, что собираюсь делать. Я об этом думала всю прошлую неделю… только надо прежде сказать Марку.

– Я бы на твоем месте рассказала ему все.

– Только не Марку! Фанни, если ты ему расскажешь, я никогда, никогда больше с тобой не заговорю. Неужели ты так поступишь… после того, как я открыла тебе все свое сердце?

Миссис Робартс вынуждена была объяснить, что сама она ничего Марку говорить не собиралась, а потом и поклясться, что она ничего не скажет без твердого разрешения Люси.

– Я думаю уйти в сестринство. Ты ведь знаешь про них?

Миссис Робартс заверила, что знает очень хорошо.

– Год назад я бы сказала, что я – последняя девушка в Англии, которая выберет такую жизнь, но теперь думаю, для меня это лучше всего. Там я буду себя бичевать или морить голодом и так верну свои рассудок и душу.

– Душу, Люси? – в ужасе переспросила миссис Робартс.

– Ладно, сердце, если тебе так больше нравится, только мне противно говорить о сердцах. Мне мое нисколько не нужно, я бы его отдала – тому лощеному молодому лорду или любому другому, – чтобы снова читать, говорить, гулять, спать и есть и не чувствовать все время, что мне плохо здесь… здесь… вот здесь… – Она с жаром прижала руку к груди. – Что со мной, Фанни? Почему я так слаба, что не могу выйти на прогулку? Почему не могу сосредоточиться на книге даже и на минуту? Почему не могу написать две фразы подряд? Почему каждый съеденный кусок встает у меня в горле? Как ты думаешь, Фанни, дело в его ногах или в его титуле?

Несмотря на все свое глубокое огорчение, миссис Робартс невольно улыбнулась. И впрямь, даже во взгляде Люси то и дело прогладывало веселье. Она так умело разыгрывала иронию, так ловко подтрунивала над собой!

– Смейся надо мной, Фанни, – сказала она. – Это вернее всего меня вылечит. Самое надежное средство, если не считать голода и плетки. А теперь скажи, какая я дурочка, что влюбилась в мужчину, потому что он лорд и хорош собой!

– Но причины же не в этом. У лорда Лофтона много других хороших сторон, и, раз уж мы об этом заговорили, должна сказать, неудивительно, что ты его полюбила, только…

– Что только? Говори прямо. Не бойся обидеть меня упреками.

– Только я думала, ты слишком осторожна, чтобы… чтобы испытывать чувства к джентльмену, пока он не выкажет чувств к тебе.

– Осторожна! Да, да, это самое правильное слово. Только осторожным следовало быть ему. Он должен был окружить себя стражей. Осторожна! А разве я не была осторожной, пока вы меня туда не вытащили? Я что, хотела туда идти? И разве я не сидела там в уголке, как последняя дурочка, думая, что мне место не с господами, а на кухне со слугами? Леди Лофтон – она меня вытащила, а потом предостерегла, а потом… потом… Почему все должно быть по желанию леди Лофтон? Почему меня всегда приносят ей в жертву? Я не хотела знать леди Лофтон или кого-нибудь из ее семьи.

– Мне кажется, тебе не за что винить леди Лофтон, да и кого-либо еще.

– Конечно, я сама во всем виновата. Впрочем, Фанни, снова и снова перебирая жизнь день за днем, я не могу понять, где сделала первый неверный шаг. Один дурной поступок я совершила и о нем единственном не жалею.

– Что ты сделала, Люси?

– Я ему солгала.

Миссис Робартс решительно ничего не понимала и оттого чувствовала, что не может дать дружеский или сестринский совет. Люси в самом начале сказала (по крайней мере, так миссис Робартс поняла), что между ней и лордом Лофтоном не было ничего, кроме самых малозначительных слов. Теперь она обвиняет себя во лжи, более того, говорит, будто ложь – единственное, в чем она не раскаивается!

– Надеюсь, что нет, – сказала миссис Робартс. – Это совершенно на тебя не похоже.

– Но я солгала, и заговори он опять, как тогда, солгала бы снова. Иначе бы все на меня ополчились, и ты тоже. Милая Фанни, как бы ты на меня смотрела, если бы я тебя рассердила?

– Ты не можешь меня рассердить, Люси.

– Но если бы я сказала ему правду, ты бы рассердилась, верно? Скажи мне. Нет, Фанни, можешь не говорить. Я солгала ему не из страха перед тобой и даже не из страха перед ней, хотя, видит Бог, ее ледяное презрение было бы невыносимо.

– Я тебя не понимаю, Люси. Что за правду или неправду ты могла ему сказать, если, как ты говоришь, между вами были только самые обычные разговоры?

Люси встала с дивана и дважды прошла через всю комнату. Миссис Робартс смотрела на нее с естественным любопытством – женским, чуть не сказал я, но вернее будет сказать, человеческим, – и, более того, с искренней любовью и тревогой. Она сидела молча, не сводя с Люси глаз.

– Я так говорила? – произнесла Люси наконец. – Нет, Фанни, ты неправильно меня поняла. Я такого не говорила. Ах да, про корову и собаку. И все это правда. Тогда я говорила о ласковых словах той поры, когда я становилась дурочкой. С тех пор он сказал много больше.

– Что еще он сказал?

– Сердце мое рвется тебе рассказать, если бы только я твердо могла на тебя положиться. – Люси упала на колени у ног миссис Робартс и, подняв лицо, улыбнулась сквозь слезы. – Я правда хочу сказать тебе все, но не знаю тебя пока, не знаю, насколько ты умеешь быть верной. Я умею быть верной, когда друг меня просит. Я тебе расскажу, Фанни, если ты пообещаешь меня не выдать. Но если ты в себе не уверена, если тебе непременно нужно шепнуть все Марку, то давай лучше помолчим.

Бедная Фанни! От первых дней замужества она делилась с Марком чуть не каждой промелькнувшей у нее мыслью. Сейчас все свалилось на нее так неожиданно, что она не подумала, хорошо ли ей стать хранительницей такой тайны – тайны, которую нельзя открыть брату Люси, нельзя открыть собственному мужу. Но кто когда отказывался выслушать секрет, тем более любовный? Миссис Робартс заверила, что будет молчать. При этом она поцеловала Люси в лоб, разгладила ей волосы и заглянула в глаза, которые, как радуга, от слез стали еще ярче.

– Так что он тебе сказал?

– Всего лишь попросил меня стать его женой.

– Лорд Лофтон сделал тебе предложение?

– Да, сделал мне предложение. Немыслимо, верно? Ты не можешь в такое поверить, ведь правда же? – Люси снова вскочила на ноги. При мысли о презрении, которое, она думала, будут испытывать к ней другие, презрении, которое она сама к себе чувствовала, кровь прихлынула у нее к лицу. – И все же это не сон. Думаю, не сон. Думаю, все было на самом деле.

– Думаешь, Люси!

– Ну, я могу сказать, что уверена.

– Джентльмен не станет делать предложение так, чтобы у тебя остались сомнения касательно его слов.

– О нет. Никаких сомнений. Ни малейших. Мистер Смит, прося мисс Джонс стать его женой, не выразился бы яснее. Я лишь о том, не приснилось ли мне это все.

– Люси!

– И все-таки не приснилось. Вот здесь, где сейчас стою я, на этом цветке ковра, он десять раз умолял меня стать его женой. Я хотела бы вырезать этот цветок и сохранить на память, но не знаю, позволите ли вы с Марком.

– И что ты ответила?

– Солгала ему, сказала, что не люблю его.

– Ты ему отказала?

– Да, отказала живому лорду. Есть некое приятное утешение в такой мысли, правда? Фанни, я очень гадкая, что обманула его?

– А почему ты ему отказала?

– Почему? Как ты можешь спрашивать? Представь, каково было бы прийти во Фрамли-Корт и между делом сообщить леди Лофтон, что я обручена с ее сыном. Подумай о леди Лофтон. И все же дело не в ней, Фанни. Если бы я думала, что для него это будет хорошо, что он не раскается, я бы все выдержала – ради него. Даже твое осуждение, потому что ты меня осудила бы. Ты сочла бы святотатством с моей стороны выйти за лорда Лофтона! Ты сама знаешь.

Миссис Робартс не знала, что ей и думать. О таком деле следовало долго размышлять, прежде чем дать совет, а Люси ждала совета прямо сейчас. Если лорд Лофтон правда любит Люси Робартс, а Люси Робартс любит его, то почему им не пожениться? Однако она и впрямь чувствовала, что это было бы пусть не святотатство, но нечто почти столь же неприятное. Что скажет и подумает леди Лофтон? Что скажет и подумает она о викариате, откуда ей нанесли столь страшный удар? Не обвинит ли она викария и его жену в черной неблагодарности? Не станет ли жизнь во Фрамли совершенно невыносимой?

– Ты меня так огорошила, что я и не знаю пока, как об этом говорить.

– Поразительно, да? Наверное, он был тогда в припадке безумия, никак иначе этого не объяснить. Интересно, было ли у них что-нибудь такое в роду?

– Что, случаи сумасшествия? – переспросила миссис Робартс совершенно серьезно.

– Ну согласись, это же точно было помрачение рассудка? А, я вижу, ты мне не веришь. И тем не менее это чистая правда. Здесь, на этом самом месте, он сказал, что будет настаивать, пока я не приму его любовь. Интересно, что заставило меня заметить, что обе его ноги стояли в этом квадрате ковра.

– А ты не соглашалась принять его любовь?

– Не соглашалась. Вот видишь, я стояла вот здесь и, положа руку на сердце – потому что он этого требовал, – сказала, что не смогу его полюбить.

– А потом?

– Он ушел, ушел с убитым видом. Медленно, твердя на ходу, что он несчастнейший из смертных. Целую минуту я ему верила и чуть не позвала его назад. Только не думай, Фанни, что я чрезмерно горжусь своей победой. Он еще до ворот не дошел, как возблагодарил Бога за избавление.

– Я в это не верю.

– А я верю. И еще я подумала о леди Лофтон. Как бы я вынесла ее презрение, ее упреки, что я украла сердце ее сына? Нет, я знаю, что так лучше, но скажи мне, Фанни, всегда ли дурна ложь, или иногда цель оправдывает средства? Должна ли я была сказать правду, сознаться, что почти готова целовать землю у его ног?

На такой научный вопрос миссис Робартс ответа не дала. Она не могла осудить эту ложь, но и не бралась отпустить грех. Тут Люси может спрашивать только свою совесть.

– И что мне делать дальше? – спросила Люси прежним полутрагическим, полуироническим тоном.

– Что тебе делать?

– Да, что-то делать надо. Мужчина на моем месте, конечно, уехал бы в Швейцарию или даже в Венгрию, будь дело совсем плохо. Но что делают девушки? Как я понимаю, в наши дни умирать от любви не модно.

– Люси, ты нисколечки его не любишь, иначе бы так не говорила.

– Это моя единственная надежда. Если я могу смеяться над собой так, что ты мне не веришь, то со временем и сама перестану верить, что когда-то его любила. Но, Фанни, это так трудно! Если бы я голодала, вставала до зари, делала какую-нибудь грязную работу – чистила котлы и подсвечники, мне это пошло бы на пользу. У меня есть кусок мешковины, я сошью себе вретище и буду его носить.

– Сейчас ты точно шутишь, Люси, я знаю.

– Нет, клянусь тебе, на самом деле я совершенно серьезна. Как подействовать на сердце, если не через кровь и плоть?

– А ты молишься Богу, чтобы Он дал тебе силы перенести эти испытания?

– Но о чем молиться, чего просить и даже чего желать? Я не считаю, что поступила дурно, смело тебе скажу. Я не вижу своей вины. Просто я обнаружила, что была дурочкой.

В комнате было уже совсем темно, вернее, было бы темно любому, кто вошел бы туда со света. Их глаза вполне привыкли к сумраку, и они продолжали бы разговаривать в потемках, если бы снаружи не раздался стук копыт.

– Это Марк! – воскликнула Фанни, бросаясь к колокольчику, чтобы к появлению мужа в гостиной зажгли свечи.

– Я думала, он заночует в Барчестере.

– Я тоже думала, но он сказал, что не уверен. Что нам делать, если он не обедал?

Наверное, об этом первым делом думает всякая хорошая жена, когда муж возвращается домой. Пообедал он? Что я могу дать ему на обед? Понравится ли ему? Ах-ах, в доме только холодная баранина. Однако в данном случае хозяин дома пообедал и приехал в отличном настроении, которым был отчасти обязан отличному настоятельскому кларету.

– Я сказал им, что они могут оставить дом себе еще на два месяца, и они согласились.

– Прекрасно, – сказала его жена.

– И похоже, серьезный ремонт там все-таки не понадобится.

– Я очень рада, – ответила миссис Робартс, однако думала она сейчас больше про Люси, чем про дом в ограде барчестерского собора.

– Не выдавай меня, – сказала Люси, целуя невестку перед сном.

– Только если ты сама мне разрешишь.

– Этого никогда не будет.