Неудивительно, что последнее решение гигантов по вопросу о двух епископатах возмутило архидьякона Грантли. Он был политиком, но не таким, как они. Его, как всех профанов, отличала политическая близорукость. Билль о епископах, когда был детищем врагов, представлялся ему губительным – созданным для того, чтобы вознести новых Прауди на доходные места во вред церкви. Теперь, когда к власти пришли его друзья, тот же билль виделся ему чуть ли не средством национального спасения. И ведь как удачно складывалось все для титанов! Предложи они сами такой билль, у них не было бы ни малейшей надежды на успех, но, раз ослабевшие боги выронили две епископские кафедры прямо в рот гигантам, все должно было пройти гладко. Итак, доктор Грантли препоясал чресла и вышел на битву, почти огорчаясь, что победа достанется так легко. Нежданное поражение заметно поколебало его партийный дух.

Мне почти думается, что в этом смысле приверженцы титанов достойны жалости. Те, кто своими руками вздымает Пелион и бьет ноги о камни Оссы, всегда в каком-то смысле продвигаются к Олимпу. Их цель – похитить небесный луч. Ибо для чего громоздить Пелион на Оссу, как не для того, чтобы просунуть руку к Юпитеру в окно и ухватить молнию-другую или что-нибудь не столь смертоносное, но тоже богосозданное? И в этом состоит мудрость величайших титанов – ибо, несмотря на все свои земные теории и предпочтения, они видят нужность божественных предметов. Однако сторонников они с собой не берут. Все их воинство – это воинство мучеников. «Двадцать лет я их поддерживал, и вот как со мной обошлись!» Разве это не всегдашний плач старого невольника титанов? «Я был верен партии всю жизнь, и где я теперь?» – вопрошает он. И впрямь, где, мой друг? Оглядись вокруг, и поймешь, что место это неописуемо. Ибо никто не оказывается в столь гнусном болоте, как мечтавший всегда стоять на прочной земле.

Доктор Грантли был возмущен. Искренность политических убеждений не позволяла ему упрекать титанов вслух, но в душе он чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Как профан он верил, что добрая схватка за доброе дело – сама по себе дело хорошее. Разумеется, он хотел стать епископом Вестминстерским и в достижении этой цели готов был прибегнуть к любым средствам, которые считал честными. А что тут дурного? Но этим его устремления не ограничивались. Он хотел, чтобы гиганты взяли верх во всем, и в вопросе о епископах, и во всех остальных, и не понимал, как они могли отступить при первом намеке на столкновение. Вслух он громко обличал богов, но в душе чувствовал обиду на Порфириона и Ориона.

«Мой дорогой доктор, ничего не выйдет, во всяком случае в эту сессию». Так сказал ему желторотый казначейский гекатонхейр, убежденный, что знает все внутренние дела партии, и смотрящий на воинство мучеников-сторонников как на сборище докучных, хоть и очень полезных старикашек. Доктору Грантли не понравились речи желторотого гекатонхейра. Величайший и самый богоподобный титан сказал ему слово-другое, и доктор Грантли ответил словом-двумя. Порфирион объявил, что билль не пройдет, и архидьякон, побагровев, заметил в сердцах, что не видит тому причин. Учтивый титан с улыбкой покачал величественной главой, и архидьякон ушел, неосознанно отрясая от ног своих прах казначейских коридоров. По пути к Маунт-стрит в голове у него теснилось множество мыслей, в сущности не особо дурных. Зачем ему добиваться епископской кафедры? Разве плохо в Пламстедском ректорате? Стоило ли в его годы перебираться на новое место, принимать на себя новые обязанности, менять круг общения? В Барчестере он полезен и уважаем, а здесь, в Вестминстере, не стал бы он просто чужим орудием? Ему не вполне понравился тон желторотого гекатонхейра, определенно смотревшего на него как на видного старикашку из мученического воинства. Он увезет жену обратно в Барчестер, и они будут жить, довольствуясь благами, что ниспослало им Провидение.

Политический виноград позеленел, скажут мои ехидные друзья. Что с того? Разве плохо, что висящий слишком высоко виноград кажется нам зеленым? Не мудрость ли – считать зеленым весь виноград, до которого мы не можем дотянуться? Виноград казначейской скамьи, за который сражаются гиганты и боги, терпя такие муки, когда его лишены, и еще бо́льшие, когда наконец его вкушают, – этот виноград очень зелен, на мой взгляд. По моему убеждению, он несъедобен, а употребляющие его в пищу подвержены тем недугам, от которых лечит ревалента арабика. Примерно это и произошло сейчас с архидьяконом. Он думал об испытаниях, которым подверглась бы его совесть, стань он епископом Вестминстерским. И в таком настроении доктор Грантли вернулся к жене.

В первые минуты разговора с ней ему разом припомнились все обиды. И впрямь, сейчас было не время проповедовать доктрину сельского довольства. Спутница его жизни, на которую он всецело полагался и которую любил всей душой, желала винограда, висящего слишком высоко, и архидьякон понимал, что не убедит ее забыть про честолюбивые устремления. Убеждать следовало постепенно, малыми порциями. Однако достаточно скоро он сообщил ей и о своей участи, и о своем решении.

– Нам лучше вернуться в Пламстед, – сказал он, и жена не стала возражать.

– Меня это огорчает из-за бедной Гризельды, – заметила миссис Грантли в их следующем разговоре вечером того же дня.

– Но я думал, она останется с леди Лофтон?

– Да, на короткое время. Леди Лофтон я могу доверить нашу девочку почти как себе.

– Вот именно. Поэтому я не понимаю, за что тут жалеть Гризельду.

– Жалеть, возможно, не стоит, но дело в том, архидьякон, что у леди Лофтон собственные виды.

– Собственные виды?

– Не секрет, что она очень хочет женить лорда Лофтона на Гризельде. И хотя это была бы вполне приличная партия, если бы все устроилось…

– Лорду Лофтону жениться на Гризельде! – воскликнул архидьякон, вскидывая брови. До сей поры он почти не думал о замужестве дочери. – Мне бы такое и в голову не пришло!

– Однако другим приходило, архидьякон. Против самой партии ничего сказать не могу. Лорд Лофтон не слишком богат, но у него большое поместье, и сам он, насколько я могу судить, в целом положительный молодой человек. Если бы они друг другу понравились, я была бы рада такому браку. Но должна признать, мне не очень по душе оставлять ее с леди Лофтон. Люди будут считать, что все слажено, хотя ничего не слажено и, очень вероятно, не сладится. А бедной девочке это не на пользу. Она, несомненно, имеет большой успех, и лорд Дубелло…

Архидьякон еще шире распахнул глаза. Он не подозревал о таком богатом выборе зятьев и, правду сказать, подивился, как высоко метит его жена. Лорд Лофтон с его баронством и двадцатью тысячами годовых – сносная партия, не более, а про запас есть еще будущий маркиз с доходом вдесятеро больше. И оба готовы предложить руку его дочке! Как многие мужья в таких случаях, он вспомнил Сьюзен Хардинг в те дни, когда ухаживал за ней под вязами в смотрительском саду, и милейшего старого мистера Хардинга, своего тестя, который по-прежнему жил в скромных барчестерских комнатах. Подумав об этом, он изумился и восхитился ее величием.

– Я никогда не прощу лорда Де Терьера, – сказала его жена, мысленно связав различные важные обстоятельства.

– Что за чепуха! – воскликнул архидьякон. – Надо простить.

– И должна признаться, что не хотела бы сейчас уезжать из Лондона.

– Тут ничего не попишешь, – ответил архидьякон довольно резко. В некоторых вопросах он предпочитал настоять на своем – и всегда настаивал.

– Знаю, что не попишешь, – проговорила его жена тоном глубокой обиды. – Бедная Гризельда!

После этого они отправились спать.

На следующее утро Гризельда приехала к матери, и здесь, с глазу на глаз, та впервые всерьез поговорила с дочерью о ее будущем. До тех пор миссис Грантли почти не говорила на эту тему. Ее бы вполне устроило, если бы дочь приняла предложение лорда Лофтона – а возможно, так же устроило бы, будь это предложение лорда Дубелло, – безо всякого ее вмешательства. Она знала, что в таком случае дочь сразу бы ей обо всем сообщила, и дело устроилось бы замечательно. Каких-нибудь скороспелых или опрометчивых поступков со стороны Гризельды мать не опасалась. Говоря, что дочь не поддастся неуместному чувству, миссис Грантли исходила из точного знания ее характера. Однако сейчас, когда у лука была вторая тетива, а пакт Лофтон – Грантли, о котором сама Гризельда ничего не знала, по-прежнему действовал, не могло ли случиться так, что бедная девочка запутается из-за отсутствия должного руководства? Поэтому миссис Грантли решила до отъезда поговорить с дочерью. Она отправила той записку, и к двум часам Гризельда прибыла на Маунт-стрит в экипаже леди Лофтон. Все время разговора экипаж этот ждал у пивной за углом.

– Так папа не станет епископом Вестминстерским? – спросила Гризельда после того, как ей рассказали о поступке титанов и крушении всех надежд.

– Да, милая, по крайней мере пока.

– Какая жалость! Я думала, все уже решено. Какой прок лорду Де Терьеру быть премьер-министром, если он не может назначить епископом кого захочет?

– Я считаю, лорд Де Терьер не совсем хорошо обошелся с твоим отцом. Впрочем, это разговор долгий, не будем его сейчас затевать.

– То-то будут злорадствовать мисс Прауди! – воскликнула Гризельда.

Она могла бы говорить об этом еще час, но мать хотела перейти к другим темам. Для начала миссис Грантли очень тепло отозвалась о леди Лофтон и сказала, что дочь пробудет с той в Лондоне до ее отъезда, но, как всем известно, леди Лофтон обычно спешит пораньше вернуться во Фрамли.

– По-моему, она в этом году не очень торопится, – сказала Гризельда, которая в мае предпочитала Брютон-стрит Пламстеду и не имела ничего против баронской короны леди Лофтон на дверце экипажа.

И тогда миссис Грантли начала очень осторожные объяснения:

– Да, милая, в этом году она не очень торопится – покуда ты с ней.

– Очень любезно с ее стороны.

– Да, и ты должна ей быть за это благодарна. Я, во всяком случае, благодарна. Леди Лофтон – мой самый дорогой друг, и потому я так радуюсь, когда ты у нее.

– И все равно было бы лучше, если бы папу сделали епископом и вы остались здесь.

– Бесполезно теперь об этом жалеть, милая. Но я вот, собственно, о чем хотела с тобой поговорить: наверное, тебе стоит знать, что думает леди Лофтон.

– Да? – удивилась Гризельда, которая обычно не трудилась задумываться о чужих мыслях.

– Да, Гризельда. Гостя во Фрамли-Корте, да и здесь, на Брютон-стрит, ты наверняка часто виделась с… лордом Лофтоном.

– Он не очень часто приезжает на Брютон-стрит. То есть не очень часто.

– Мм, – тихо протянула миссис Грантли.

Она бы предпочла совсем не издать ни звука, но сердце ее не выдержало. Будь у нее причины подозревать леди Лофтон в двурушничестве, она бы немедленно забрала дочь, разорвала пакт и начала готовить союз Грантли – Хартлтоп. Такие мысли пронеслись у нее в голове. Однако искренность леди Лофтон не вызывала сомнений. Винить следовало не леди Лофтон и, возможно, не только лорда Лофтона. В разговоре с леди Лофтон миссис Грантли прекрасно поняла упрек, который та сделала ее дочери, и, хотя вполне успешно вступилась за свое дитя, про себя подумала, что шансы Гризельды на блестящую партию были бы выше, будь она чуточку менее невозмутимой. Кто захочет жениться на статуе, сколь угодно величавой? Гризельда не могла бы по совету матери стать порывистой, как не смогла бы по ее совету вырасти до шести футов, но, может быть, она сумеет притвориться чуть менее невозмутимой? Задача была очень щекотливая, даже для родной матери.

– Конечно, он не может бывать у матушки так же часто, как в деревне, где живет в одном с ней доме, – сказала миссис Грантли, считая своим долгом взять сторону лорда Лофтона. – Он должен быть в клубе, в палате лордов, еще в двадцати местах.

– Он очень любит бывать на приемах и прекрасно танцует.

– Не сомневаюсь. Сама много раз это видела и даже знаю одну девушку, с которой он любит танцевать. – И миссис Грантли ласково приобняла дочь.

– Ты обо мне, мам?

– Да, милая, о тебе. Разве это не правда? Леди Лофтон говорит, он охотнее танцует с тобой, чем с любой другой молодой дамой в Лондоне.

– Не знаю, – ответила Гризельда, глядя в пол.

Начало, на взгляд миссис Грантли, было неплохое. Конечно, лучше бы ее дочь связал с будущим мужем общий интерес к чему-нибудь посерьезнее вальса. Но любая точка соприкосновения лучше, чем никакой, а так трудно найти общие увлечения с настолько невозмутимой особой.

– По крайней мере, так считает леди Лофтон, – продолжала миссис Грантли еще осторожнее. – Она думает, лорду Лофтону ни с кем так не нравится танцевать, как с тобой. А что ты сама думаешь, Гризельда?

– Не знаю, мама.

– Но девушки должны о таком думать, верно?

– В самом деле, мама?

– Полагаю, да. Дело в том, Гризельда, что леди Лофтон думает… можешь угадать, что она думает?

– Нет, мама, – ответила дочь, но это было лукавство.

– Она думает, что моя Гризельда была бы самой лучшей женой для ее сына. Я тоже так думаю. Я думаю, ее сын будет счастливцем, если заполучит такую жену. И что ты теперь думаешь, Гризельда?

– Я ничего не думаю, мама.

Однако миссис Грантли это не устраивало. Гризельде совершенно необходимо было думать, и матери во что бы то ни стало требовалось ее в этом убедить. Такая степень невозмутимости может привести к… Бог весть к чему! И пакт Лофтон – Грантли, и хартлтопское дело пойдут прахом, если девушка не думает о знатном воздыхателе, ищущем ее благосклонности. К тому же это просто неестественно. Гризельда с детства не отличалась сильными чувствами, но у нее были симпатии и антипатии. Вопрос о епископской кафедре затронул ее очень живо, и никто увлеченней Гризельды Грантли не обсуждал новое платье. Не может она быть так равнодушна к своей будущности и должна знать, что будущность эта всецело зависит от ее замужества! Мать уже почти сердилась, однако продолжала очень мягко:

– Ничего не думаешь! Но, ангел мой, надо подумать. Ты должна решить, что ответишь лорду Лофтону, если он сделает тебе предложение. Именно этого хочет леди Лофтон.

– Лорд Лофтон не сделает мне предложения.

– А если сделает?

– Я уверена, что не сделает. У него и мысли такой нет, и… и…

– Что, милая?

– Не знаю, мама.

– Уж со мной-то ты можешь поговорить начистоту, душенька. Меня заботит только твое счастье. И я, и леди Лофтон думаем, что вы будете счастливы вместе, если сумеете друг друга полюбить. Она считает, он к тебе неравнодушен. Однако будь он десять раз лорд Лофтон, я не стану тебе им докучать, если сердце твое к нему не лежит. Что ты хотела сказать, милая?

– Лорд Лофтон думает о Люси Робартс куда больше, чем… чем о ком-либо другом, – сказала Гризельда, выказывая наконец некоторое оживление. – Мелкая чернявая дурнушка!

– Люси Робартс! – изумилась миссис Грантли. Она совершенно не думала, что дочь ее может всколыхнуть такое чувство, как ревность, и к тому же была уверена, что для ревности этой нет и малейших оснований. – Люси Робартс! Да лорд Лофтон, по-моему, с ней и двух слов не сказал, кроме обычной вежливости.

– А вот и нет, мама! Разве ты не помнишь, во Фрамли?

Миссис Грантли напрягла память, и ей вроде бы припомнилось, как лорд Лофтон раз довольно доверительно беседовал с пасторской сестрой. Однако она была уверена, что это ничего не значит. Если Гризельда холодна со своим воздыхателем из-за ревности, то надо ее разубедить.

– Я вспомнила девушку, о которой ты говоришь. Смуглая, очень маленького роста, и фигурой не особо вышла. Мне показалось, она все время держится в тени.

– Я такого не заметила, маменька.

– Я хорошо это помню. Но, милая моя Гризельда, я удивляюсь, как ты могла такое подумать. Лорд Лофтон, конечно, должен проявлять вежливость к любой гостье своей матушки, и я уверена, ничего другого между ним и мисс Робартс не было. Не могу сказать о ее уме, потому что при мне она ни разу не открыла рот, но…

– О! Она еще как умеет говорить, когда хочет. Хитрая маленькая дрянь.

– Но в любом случае, милая, в ней нет и капли красоты, а лорд Лофтон не такой человек, чтобы плениться речами мисс Робартс.

При словах «и капли красоты» Гризельда извернула шею, чтобы поймать свое отражение в зеркале на стене, и стрельнула глазами. На взгляд матери, она была дивно хороша.

– Разумеется, мама, мне до этого никакого дела нет.

– Может быть, милая. Я не хочу и в малейшей мере давить на твои чувства. И я не стала бы с тобой об этом говорить, если бы не доверяла твоему благоразумию и нравственным принципам. Однако я решила сказать тебе, что и я, и леди Лофтон были бы очень рады, если бы вы с лордом Лофтоном друг друга полюбили.

– Я уверена, мама, он ни о чем таком не думает.

– А что до Люси Робартс, выбрось эту мысль из головы, если не ради себя, то хотя бы ради него. Поверь, у него не такой дурной вкус.

Однако, уж если какая мысль укрепилась у Гризельды в голове, выбить ее было непросто.

– Что до вкусов, мама, они бывают самые странные, – возразила она, и на этом разговор закончился. Последствием его было то, что миссис Грантли начала сильно склоняться в сторону лорда Дубелло.