Читатель знает, что в начале зимы мистер Соуэрби намеревался поправить свои дела женитьбой на богатой наследнице мисс Данстейбл. Боюсь, те, кто добрался до этого места повествования, составили невысокое мнение о моем друге мистере Соуэрби. Он описан как мот и азартный игрок, к тому же нечистый на руку. Однако бывают люди похуже мистера Соуэрби, и я не решусь сказать, что, выйди мисс Данстейбл за него, она бы выбрала худшего из множества искателей своей руки. При всем своем беспутстве он понимал, что не отвечает званию честного английского джентльмена, и в душе его не совсем умерло стремление к лучшему. Он гордился местом в парламенте, гордился чолдикотскими владениями, которые, впрочем, почти уже ему не принадлежали, гордился древней кровью в своих жилах и той веселой беспечностью, что в глазах света оправдывала его дурные поступки и мотовство. Мистер Соуэрби убеждал себя, что зажил бы иначе, представься ему случай начать все сначала. Он бы прекратил всякие дела с Тозерами, отказался от векселей и не выплачивал за свои деньги бог весть сколько сотен процентов. Он не залезал бы в карман друзьям и выкупил закладные у герцога Омниума. Если б только он мог начать все сначала!

Состояния мисс Данстейбл с лихвой хватило бы на то, чтобы начать новую жизнь, более того, мисс Данстейбл и впрямь ему нравилась. Ее нельзя было назвать мягкой, женственной, хорошенькой, да и первая молодость ее миновала, однако она была умна и прекрасно держалась в обществе, а что до возраста, Соуэрби и сам был не юноша. Такой брак его бы не опозорил. Он мог бы говорить с друзьями о жене, не опасаясь, что те скроят презрительную мину, мог бы приглашать их в гости, зная, что хозяйка дома не заставит его краснеть. И, все яснее видя будущий план, он поклялся себе, что в случае успеха будет хорошо обходиться с женой и не оберет ее – то есть не оберет больше, чем будет необходимо.

Он собирался предложить ей руку и сердце в Чолдикотсе, но дама не дала случая, потом думал сделать это в Гатерумском замке, но она ускользнула оттуда раньше намеченного им времени. А с тех пор в Лондоне то одно, то другое обстоятельство мешало ему объясниться, пока он не решил, что должен узнать свою судьбу, а там будь что будет. Если не поспешить, дело могло дойти до того, что он уже не сможет посвататься как мистер Соуэрби из Чолдикотса. Через мистера Фодергилла до него дошли вести, что герцог хотел бы уладить их денежные отношения, а мистер Соуэрби прекрасно знал, что означают эти слова.

Кампанию свою он вел не в одиночку, а вместе с доверенным союзником или, вернее, союзницей. Она-то, единственный его верный товарищ во всех превратностях жизни, и подсказала ему мысль, что мисс Данстейбл – женщина и на ней можно жениться.

– Сто нищих охотников за деньгами пытались, и никто не преуспел, – сказал мистер Соуэрби, впервые выслушав этот план.

– Все равно же она рано или поздно за кого-нибудь из них выйдет, так почему бы не за тебя? – возразила его сестра, ибо она и была упомянутой союзницей.

Миссис Гарольд Смит, при всех своих недостатках, обладала одной добродетелью – она любила брата. По всей вероятности, его одного она и любила во всем мире. Детей у нее не было, а что до мужа, ей и мысли не приходило его любить. Она вышла за него ради положения в свете и, будучи женщиной умной и не сварливой, сумела избежать тех горестей, какие обычно приносят неудачные браки. Дома она верховодила, но так легко и беззлобно, что мужа ее иго не сильно угнетало, а вне дома помогала ему в политике, хоть и громче всех смеялась над его слабостями. Однако сердце ее принадлежало брату, и при всем его мотовстве, при всем беспутстве она каждую минуту была готова ему помочь. Ради этого она сблизилась с мисс Данстейбл и в последний год исполняла каждый ее каприз. Вернее, ей хватило ума понять, что мисс Данстейбл можно привлечь не исполнением капризов, а свободной беседой, веселостью и подобием искренности. Сама миссис Гарольд по натуре искренностью не отличалась, но прибегла к ней ради мисс Данстейбл и довольно успешно, поскольку они, безусловно, стали близкими приятельницами.

– Если я вообще это сделаю, то тянуть больше нельзя, – сказал мистер Соуэрби через день или два после окончательного падения богов.

О любви сестры к брату можно судить по тому, что в такое время она готова была думать о его делах. Однако, честно сказать, положение брата было ей стократ важнее политической карьеры мужа.

– Нет смысла откладывать, – ответила миссис Гарольд Смит.

– То есть ты советуешь мне объясниться с ней немедленно.

– Конечно. Только учти, Натаниэль, задача у тебя непростая. Если ты встанешь на колени и начнешь клясться ей в любви, ничего не получится.

– Если я вообще на это решусь, то уж на колени точно вставать не буду, тут можешь быть за меня покойна, Гарриет.

– Да, и в любви не клянись. У тебя есть лишь один способ завоевать мисс Данстейбл – сказать ей правду.

– Что? Сказать, что я разорился в пух и прах, а затем попросить, чтобы она меня спасла?

– Вот именно. Этой твой единственный шанс.

– В Чолдикотсе ты говорила совсем другое.

– Да, но с тех пор я узнала ее куда лучше. Все последнее время я только и делала, что изучала причуды ее характера. Если ты правда ей нравишься – а я думаю, это так, – она простит тебе любое другое преступление, кроме уверений в любви.

– Я не представляю, как сделать предложение, не упомянув что-нибудь в таком роде.

– Нет, не говори ничего такого, ни единого слова. Скажи, что ты джентльмен с именем и положением, но, увы, в стесненных обстоятельствах.

– Это она и так знает.

– Конечно знает. Но она должна услышать все из твоих собственных уст. А потом скажи, что хочешь поправить свои дела, женившись на ней. Женившись на ней без любви.

– Вряд ли такое предложение ее пленит.

– Если не пленит оно, то любое другое уж точно не пленит. Я уже говорила, задача у тебя непростая. Конечно, ты должен сказать, что сделаешь ее счастливой, но это не должно прозвучать как главная твоя цель. Главная твоя цель – ее деньги, и твоя единственная надежда на успех – сказать правду.

– Мало кто оказывался в таком положении, – проговорил Соуэрби, расхаживая по комнате, – и, клянусь честью, я вряд ли справлюсь. Едва ли хоть один мужчина в Лондоне способен изложить женщине такую историю, а затем попросить ее руки.

– Если не можешь, лучше сразу отказаться от всей затеи. А если сможешь – если сумеешь повести разговор именно так, – на мой взгляд, шансы на успех довольно высоки. Дело в том, – добавила сестра, покуда брат продолжал расхаживать по комнате, – дело в том, что вы, мужчины, совершенно не понимаете женщин, не отдаете должного ни их силе, ни их слабости. Вы слишком напористы и слишком робки: вы считаете женщину глупой и говорите ей это в лицо, однако не верите в ее доброту. Почему бы ей не выйти за тебя, чтобы тебе помочь? В конце концов, она почти ничего не теряет. Есть поместье, и когда она его выкупит, то будет там хозяйкой наравне с тобой.

– Помощь была бы и впрямь большая, но боюсь, мне не хватит духу ей это предложить.

– Она многое выиграет. У тебя приятный характер, ты намерен обходиться с ней хорошо, и в целом она будет счастливей в качестве миссис Соуэрби из Чолдикотса, чем в нынешнем своем положении.

– Если бы она хотела замуж, то могла бы завтра стать женой пэра.

– Вряд она хочет быть женой пэра. Нищий пэр мог бы завоевать ее тем способом, что я предлагаю, но откуда ему знать этот способ? Нищие пэры к ней сватались – не меньше полудюжины точно, – и всем она отказала, потому что они изображали влюбленных. Твой единственный шанс – сказать ей правду, как это ни трудно.

– И где мне это сделать?

– Здесь, если хочешь, но лучше бы у нее дома.

– Но здесь я ее не вижу – по крайней мере, в одиночестве. Мне кажется, она никогда не бывает в одиночестве. Вечно окружает себя кучей народу, чтобы отпугнуть воздыхателей. Клянусь честью, Гарриет, я отступлюсь. Невозможно сделать предложение, как ты советуешь.

– Робкое сердце любви не добьется.

– Но поэт не говорил о таких ухаживаниях, что предлагаешь ты. Наверное, мне лучше для начала составить список моих долгов и, если она мне не поверит, направить ее к Фодергиллу и Тозерам.

– Она поверит тебе на слово и ничуть не удивится.

Вновь наступило молчание. Мистер Соуэрби по-прежнему расхаживал по комнате, думая, может ли увенчаться успехом столь рискованное начинание.

– Вот что я тебе скажу, Гарриет, – проговорил он наконец, – лучше бы ты сделала это за меня.

– Что ж, если ты правда этого хочешь, я попытаюсь.

– Я знаю точно, что сам не сумею. Мне положительно не хватит духу сказать, что я хочу жениться на ней ради денег.

– Ладно, Натаниэль, я попытаюсь. По крайней мере, я ее не боюсь. Мы с ней очень дружны, и скажу тебе честно, она лучше всех моих знакомых; но я никогда бы с ней не сблизилась, если бы не хотела тебе помочь.

– А теперь ты рассоришься с нею из-за меня?

– Ничего подобного. Вот увидишь, мы в любом случае останемся лучшими подругами. Вряд ли она готова за меня умереть – или я за нее. Однако мы друг другу подходим и не рассоримся из-за таких пустяков.

На том и сговорились. На следующий день миссис Гарольд Смит должна была поговорить с мисс Данстейбл, разъяснить все и попросить ту разделить свое состояние – несметные тысячи фунтов – с разорившимся членом парламента от Западного Барсетшира, который в обмен вручал ей себя и свои долги.

Миссис Гарольд Смит совершенно справедливо сказала, что они с мисс Данстейбл друг другу подходят. И она вполне точно описала их дружбу. Ни та ни другая не отдала бы за приятельницу жизнь. Они никогда не говорили между собой о взаимной привязанности, не целовались и не плакали при встречах и расставаниях. Их не связывали ни великие благодеяния, ни прощенные обиды. Однако они друг другу подходили, и в этом, полагаю, тайна наших самых приятных отношений с людьми.

Да, они друг другу подходили, и это довольно грустно, поскольку мисс Данстейбл была много лучше своей приятельницы. Довольно грустно, что ее устраивала дружба с миссис Гарольд Смит. Миссис Гарольд Смит была пустой, бессердечной – ко всем, кроме брата, – и неискренней. Мисс Данстейбл была не пустой, хоть и вела пустой образ жизни; она была доброй, любила правду и старалась быть искренней, хотя окружение ее тому не способствовало. Однако она любила непринужденное веселье и обожала вышучивать мирскую глупость. И в этом миссис Смит прекрасно составляла ей компанию.

В последнее время они были вместе почти каждый день. Миссис Гарольд Смит обычно приезжала к мисс Данстейбл еще до полудня, и, хотя мистер Соуэрби никогда не мог застать ее одну, это почти всегда удавалось его сестре. Потом они куда-нибудь выезжали, вместе или порознь, как случится. Общение их было легким и непринужденным, и ни одна дама нисколько другой не досаждала.

На следующий день после разговора с братом миссис Гарольд Смит, по обыкновению, приехала к мисс Данстейбл и вскоре оказалась с той наедине в комнатке, куда допускались лишь избранные. В разное время там могли оказаться священник, строящий церковь, старая дама со свежей городской сплетней, бедный литератор, не получивший платы за детище своего таланта, или несчастная, раздавленная жизнью гувернантка. Однако туда не было хода мужчинам, которые могли оказаться воздыхателями, и женщинам, которые могли оказаться докучными. В нынешний лондонский сезон заветная дверь чаще всего отворялась для миссис Гарольд Смит.

Теперь той предстояло сделать попытку, ради которой она и добилась этого сближения. Еще в карете миссис Гарольд Смит ощутила замирание сердца, которое часто предшествует опасным начинаниям. Накануне она заявила, что ничуть не боится разговора, однако сейчас чувствовала что-то очень похожее на страх и, входя в комнатку, безусловно желала, чтобы дело скорее осталось позади.

– Как сегодня бедный мистер Смит? – с шутливым участием спросила мисс Данстейбл, когда ее приятельница уселась в привычное кресло.

Боги пали совсем недавно, и можно было предположить, что бывший лорд Малого мешка еще не оправился от постигшего его несчастья.

– Сегодня утром ему чуть лучше, судя по тому, как он расправился с вареными яйцами. Однако мне по-прежнему не нравится, как он держит нож. Мне кажется, в такие мгновения он всегда думает о мистере Сапплхаусе.

– Бедный! Я о Сапплхаусе. В конце концов, он всего лишь занимается своим ремеслом. Живи и не мешай жить, вот мой девиз.

– Ах, но для него это «убивай и не мешай убивать». Так говорит Гарольд. Впрочем, я ужасно от них устала и сегодня приехала поговорить о другом.

– Мне самой мистер Сапплхаус скорее нравится, – объявила мисс Данстейбл. – Он ничего не таит. Он служит некоему делу, а именно – самому себе, и ради этого пускает в ход то оружие, что дал ему Господь.

– Так поступают дикие звери.

– Они честнее людей. Тигр вас терзает, поскольку голоден и хочет вас съесть. Таков и Сапплхаус. Но многие из нас терзают друг друга, не будучи голодны, из одного лишь удовольствия губить.

– Что ж, дорогая, мое сегодняшнее дело точно не губительное, и вы это признаете, как только меня выслушаете. Оно в высшей степени спасительное. Я приехала объясниться в любви.

– В таком случае, полагаю, речь не о моем спасении, – сказала мисс Данстейбл.

Миссис Гарольд сразу поняла, что мисс Данстейбл угадала цель ее визита и не особо удивлена. Перемена в лице и голосе наследницы не обещала быстрого согласия. Что ж, великая цель достигается лишь великими усилиями.

– Это уж как получится, – ответила миссис Гарольд Смит. – О вашем и еще одного человека. Но я надеюсь хотя бы, что вы на меня не рассердитесь.

– О, нисколько. Я давно на такое не сержусь.

– Вы привыкли не огорчаться, надо понимать.

– Как негры-философы, моя дорогая. Меня это совершенно не задевает, только порой, знаете, бывает скучновато.

– Я постараюсь вам не наскучить и сразу перейду к сути. Вы знаете, вероятно, что Натаниэль не очень богат.

– Раз уж вы спросили, не будет беды сказать, что я знаю его за очень бедного человека.

– Ни малейшей беды, прямо наоборот. Что бы из этого ни вышло, мое главное желание – говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.

– Magna est veritas, – сказала мисс Данстейбл. – Вот все, что я знаю из латыни; этой фразе научил меня епископ Барчестерский. Там было что-то еще, длинное слово, но я не запомнила.

– Епископ наверняка был совершенно прав, дорогая, но, если вы будете говорить по-латыни, я вас не пойму. Как мы обе знаем, денежные дела моего брата в полном расстройстве. У него есть прекрасное имение, которым семья владеет уж не помню сколько веков. Оно точно принадлежало нам еще до Вильгельма Завоевателя.

– Интересно, кем были тогда мои предки?

– Для всех нас не особо важно, кем были наши предки, – сказала миссис Гарольд Смит, благонравно качая головой, – но горько видеть, как гибнет древняя собственность.

– Разумеется. Никто из нас не хочет терять собственность, будь она древняя или новая. Я вполне разделяю эти чувства, хотя моя собственность возникла лишь вчера из лавочки, в которой торгуют снадобьями.

– Упаси меня Бог как-нибудь этому способствовать. Я огорчусь, если из-за меня вы потеряете хоть десять фунтов.

– Magna est veritas, как говорит наш дорогой епископ! – воскликнула мисс Данстейбл. – Будем говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, как условились.

Миссис Гарольд Смит все больше ощущала сложность своей задачи. В делах мисс Данстейбл проявляла неколебимую твердость. Она не сказала, что отвергает руку и сердце мистера Соуэрби, однако ясно дала понять, что не позволит пускать себе пыль в глаза! Поначалу миссис Смит собиралась обойтись без лукавства, но оно было такой важной составляющей ее обычной риторики, что сейчас никак не удавалось его избежать.

– Именно этого я и желаю, – сказала одна. – Разумеется, в первую очередь я пекусь о счастье моего брата.

– Бедный мистер Гарольд Смит!

– Вы поняли, о чем я говорю.

– Да, думаю, что поняла. Ваш брат джентльмен родовитый, но без гроша.

– Не совсем так плохо.

– Хорошо, в сложных денежных обстоятельствах, или как вам будет угодно; а я дама безродная, но довольно богатая. Вы считаете, что, если нас поженить, выйдет очень удачно – для кого?

– Именно так.

– Для кого из нас двоих? Вспомните епископа и его латинское изречение.

– В таком случае, для Натаниэля, – смело ответила миссис Гарольд Смит. – Для него это было бы исключительно хорошо. – При последних словах по ее лицу скользнула улыбка. – Сейчас я сказала честно или немного покривила душой?

– Вполне честно. И он отправил вас мне это сказать?

– Это и кое-что еще.

– Что ж, перейдем кое к чему еще. Все существенное, как я понимаю, уже прозвучало.

– О нет, вовсе нет. Но вы так сурово требуете честности, дорогая, что невозможно изложить всё как есть. Вы меня вынуждаете говорить одну лишь голую правду.

– А вы считаете, что даже правде неприлично являться голой.

– Я считаю, что ей пристойнее и уместнее во что-нибудь облачаться. Мы так привыкли к легкой доле неправды в своих и чужих словах, что чистая правда лишь вводит нас в заблуждение. Если лавочник скажет мне, что товары его посредственны, я сочту, что они никуда не годны. Впрочем, это не имеет никакого отношения к моему бедному брату. Так что я говорила?

– Без сомнения, вы собирались рассказать мне, как он будет со мной обходиться.

– Что-то в таком роде.

– Что он не будет меня бить, не промотает все мои деньги, особенно если я не передам их в его распоряжение, и не будет меня презирать за то, что я дочь торговца снадобьями! Это вы хотели сказать?

– Я хотела сказать, что вы будете счастливее как миссис Соуэрби из Чолдикотса, чем как мисс Данстейбл…

– С горы Ливанской. А больше мистер Соуэрби ничего не просил передать? О его любви или что-нибудь в таком роде? Мне бы хотелось знать его чувства, прежде чем решаться на такой значительный шаг.

– Я уверена, он питает к вам все расположение, какое мужчина его лет может…

– Питать к женщине моего возраста. Не слишком лестно, но я рада, что вы помните епископское изречение.

– А что я должна была говорить? Скажи я, что он умирает от любви, вы бы обвинили меня в попытке вас обмануть. А раз я такого не сказала, вы обвиняете его в недостатке чувств. Вам трудно угодить.

– Да, и возможно, я очень неразумна. Мне не следовало задавать таких вопросов, когда ваш брат оказывает мне подобную честь. Чудовищная неблагодарность – ждать любви от человека, милостиво пожелавшего стать моим мужем. Какое у меня право думать, будто меня можно полюбить? Довольно знать, что раз я богата, то могу заполучить мужа. Где уж таким, как я, вопрошать, приятно ли джентльмену мое общество, или он всего лишь готов мириться с моим присутствием в его доме?

– Моя дорогая мисс Данстейбл…

– Конечно, я не такая дура, чтобы воображать, будто меня можно полюбить. Я должна быть признательна вашему брату, что он избавил меня от обычной череды льстивых уверений. Надо отдать ему должное, он не был докучлив – вернее, вы, говоря от его имени. Несомненно, парламентские обязанности не оставляют ему времени самому заняться таким пустяковым делом. Я и впрямь ему признательна; возможно, мне осталось лишь составить опись моей собственности и назначить ближайший день для его вступления в имущественные права.

Миссис Гарольд Смит почувствовала, что с ней поступили нехорошо. Эта самая мисс Данстейбл в доверительных разговорах постоянно высмеивала любовные ужимки своих корыстных женихов, негодуя не потому, что те домогаются ее денег, а потому, что они держат ее за дуру. Миссис Смит с полным основанием рассчитывала, что ее метод переговоров примут более благосклонно. Неужто мисс Данстейбл такая же, как все женщины, и хочет, чтобы мужчины падали перед ней на колени? Неужто она, миссис Смит, дала брату дурной совет и лучше было действовать по старинке? «Поди их разбери», – сказала миссис Гарольд про себя, думая обо всех представительницах своего пола.

– Он хотел приехать сам, – сказала она, – но я ему отсоветовала.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Я думала, что сумею более искренне и откровенно изложить его намерения.

– О! Я не сомневаюсь, что они самые честные. Я совершенно уверена, что он не собирался меня таким способом обмануть.

Трудно было не рассмеяться, и миссис Гарольд Смит рассмеялась.

– Клянусь честью, вы и святого выведете из терпения.

– Вряд ли предложенный вами союз приведет меня в общество святых. Насколько я понимаю, их в Чолдикотсе довольно мало – если не считать моего дорогого епископа и его жену.

– Но, моя дорогая, что мне сказать Натаниэлю?

– Скажите, разумеется, что я глубоко ему признательна.

– Дайте мне еще минуту. Да, я напрасно говорила с вами так неромантично.

– Напротив. Правда, вся правда и ничего, кроме правды. Так мы условились. Но первые шаги в любой новой области всегда бывают несколько неуклюжи.

– Я скажу Натаниэлю, чтобы он сам к вам приехал.

– Нет, не надо. Зачем мучить его и меня? Мне правда нравится ваш брат, в определенном смысле очень нравится. Однако ничто не заставит меня выйти за него замуж. Он настолько очевидно хочет жениться на мне исключительно ради денег, что даже вы не посмели назвать другую причину.

– Конечно, глупо было бы уверять, будто ему безразличны ваши деньги.

– Конечно, очень глупо. Он безденежный джентльмен с хорошим положением в свете и хочет на мне жениться, поскольку у меня есть то, что ему нужно. Однако, дорогая, я не хочу того, что есть у него, так что сделка была бы нечестной.

– Но он постарался бы сделать вас счастливой.

– Я очень ему признательна, но мне и без того хорошо. Что бы я приобрела?

– Спутника, который вам, по вашим словам, нравится.

– Ах! Вряд ли такой спутник, как ваш брат, будет мне по сердцу. Нет, дорогая моя, ничего не выйдет. Поверьте мне раз и навсегда.

– Вы хотите сказать, мисс Данстейбл, что никогда не выйдете замуж?

– Выйду завтра же, если встречу того, кто будет мне по вкусу и захочет взять меня в жены. Боюсь только, одно с другим несовместимо. Во-первых, если я за кого и выйду, то лишь за человека, которому безразличны деньги.

– Такого вы в этом мире не найдете.

– Вполне возможно, – ответила мисс Данстейбл.

Их дальнейший разговор нет надобности приводить. Несмотря на категорический отказ мисс Данстейбл, миссис Гарольд Смит сдалась не сразу. Она пыталась объяснить, как завидно будет положение хозяйки Чолдикотса, когда Чолдикотс избавится от долгов, и даже намекнула, что хозяин Чолдикотса, став богатым человеком, вполне может сделаться пэром по возвращении богов на Олимп. Мистер Гарольд Смит как министр, безусловно приложит к этому все усилия. Однако уговоры были бесполезны.

– Это не моя судьба, – сказала мисс Данстейбл, – так что не настаивайте.

– Но мы ведь не поссоримся? – спросила миссис Гарольд Смит почти нежно.

– Конечно нет! С чего нам ссориться?

– И вы не обидитесь на моего брата?

– За что мне на него обижаться? Но, миссис Смит, я не просто на него не обижусь. Мне правда нравитесь и вы, и ваш брат, и, если я могу умеренным образом помочь ему в его затруднениях, пусть скажет.

Вскоре после этого миссис Гарольд Смит уехала. Конечно, она решительно объявила, что ее брат не примет от мисс Данстейбл денежной помощи – и, надо отдать ей справедливость, в ту минуту действительно так думала. Однако, когда она пересказывала брату весь разговор, ей подумалось, что мисс Данстейбл была бы для Чолдикотского имения лучшим кредитором, нежели герцог Омниум.