В конце апреля все концы обитаемого мира облетело известие, роковое для одного из главных персонажей нашей истории. Некоторые – во всяком случае, члены парламента, их жены и дочери – назвали бы его самым главным. Титаны временно одержали победу в извечной войне с богами. Тифей и Мимант, Порфирион и Рек, древние исполины, погрязшие в невежестве и пороке, взобрались на Олимп при поддержке бессовестного пращника, мечущего губительные снаряды, – Сапплхауса, Энкелада прессы. И в этом небесном катаклизме что оставалось бедной Диане, Диане Малого мешка, кроме как уступить свое славное место какому-нибудь грубому Ориону? Другими словами, министерство вынуждено было уйти в отставку, и с ним мистер Гарольд Смит.

«Итак, бедный Гарольд остался не у дел, даже не распробовав сладость новой должности, – писал Соуэрби своему другу-пастору, – и, кстати, насколько я знаю, единственный церковный бенефиций, который ему пришлось распределить, отправился во Фрамли – к огромной моей радости».

Однако Марку не добавило радости, что ему так часто напоминают о благодеянии.

Падение кабинета было ужасно, и особенно для Гарольда Смита, который до последнего верил в теорию свежей крови. У него в голове не укладывалось, как большинство палаты общин проголосовало против кабинета, в который он только что вступил.

– Если мы будем так продолжать, – сказал он молодому другу Грину Уокеру, – правительство ее величества не сможет исполнять свои обязанности.

Фразу эту многократно повторяли на разные лады с тех самых пор, как некий великий человек впервые ввел ее в обиход. Тем не менее правительство ее величества по-прежнему работает, и желающих впрячься в эту лямку меньше не становится. Если у нас мало молодых политиков, то лишь потому, что старым так нравится звон их сбруи.

– Не представляю, как правительство будет исполнять свои обязанности, – сказал Гарольд Смит молодому Грину Уокеру в кулуарах палаты общин.

Был один из тех неспокойных дней, когда королева приглашала к себе одного крупного политика за другим, и кое-кто уже высказывал сомнения, обретем ли мы когда-нибудь новый кабинет. Все боги исчезли со своих мест. Соблаговолят ли гиганты прийти нам на выручку? Некоторые считали, что гиганты откажутся шевельнуть пальцем.

– Заседания палаты отложили до понедельника, и не хотел бы я оказаться сейчас на месте королевы, – продолжал Гарольд Смит.

– О да, клянусь честью! – воскликнул Грин Уокер, который в те дни был стойким гарольд-смитианцем и гордился, что поддерживает кабинетного министра. Будь он просто сторонником лорда Брока, его бы считали никем. – О да, клянусь честью! – И мистер Грин Уокер, широко распахнув глаза, покачал головой при мысли об ужасающем положении ее величества. – Я слышал, что лорд *** не войдет в правительство, если не получит министерство иностранных дел.

Он назвал имя сторукого Гиеса, якобы чрезвычайно важного для титанов.

– А это, разумеется, невозможно. Ума не приложу, что они будут делать. Вот Сидония – говорят, с ним никак не выходит договориться.

Сидония был еще один гигант, якобы очень могущественный.

– Мы все знаем, что королева его не пригласит, – сказал Грин Уокер. (Член парламента от Железнодорожного узла Кру и племянник леди Хартлтоп доподлинно знал, что сделает и что не сделает королева.)

– Суть в том, – продолжал Гарольд Смит, возвращаясь к своей участи низвергнутого бога, – что палата общин не понимает, чего хочет. Мне хотелось бы задать им всем вопрос: хотят они, чтобы у королевы было правительство, или нет? Готовы они поддержать таких, как Сидония и Де Терьер? Если да, я их слуга покорный, но что-то мне в такое не верится.

Лорд Де Терьер был в то время общепризнанным предводителем гигантов.

– Вот и мне нисколько не верится. Они манчестерцы. Я их знаю по своему графству и могу сказать, что они не поддержат Де Терьера. Это было бы против их природы.

– Природы! Человеческая природа дошла до полного падения, – изрек Гарольд Смит, не понимавший, как люди могли сбросить правительство, в которое он только что вошел, даже не дав ему времени что-нибудь для них сделать. – Вообще-то, Уокер, я считаю, что мы утратили партийный дух.

– Напрочь утратили, – с жаром подтвердил Грин Уокер.

– И пока мы его не возродим, у нас не будет прочного, уверенного правительства. Люди меняют взгляды каждую неделю. Те, кто привел к власти нового министра, через месяц первыми же голосуют против него.

– Надо положить этому конец, иначе мы ничего не достигнем.

– Не стану отрицать, что в случае лорда Бриттлбека Брок был не прав. Но во имя всего святого!.. – Не закончив фразы, Гарольд Смит отвернулся и ударил рукой об руку, дивясь людскому вероломству. Хотел он сказать, наверное, вот что: если добрый поступок – назначение лорда Малого мешка – не загладил упомянутую оплошность, то нет справедливости под луной. Неужто великая добродетель не искупает прежние грехи?

– Я виню во всем Сапплхауса, – сказал Грин Уокер, пытаясь утешить друга.

– Да. – И Гарольд Смит возвысился до парламентского красноречия, хотя по-прежнему говорил негромко, обращаясь к единственному слушателю. – Да, мы становимся рабами продажной и безответственной прессы – одной-единственной газеты. Человек, не наделенный особыми дарованиями, не облеченный общественным доверием, не добившийся успеха в политике и неизвестный миру даже как литератор, вверг всю страну в хаос оттого лишь, что пишет в «Юпитер». Удивительно, как лорд Брок мог быть так малодушен.

А ведь меньше месяца назад Гарольд Смит обсуждал с Сапплхаусом, как серией громких статей в «Юпитере» при поддержке манчестерцев сокрушить премьер-министра. Но тогда премьер-министр еще не укрепил свои силы молодой кровью.

– Вопрос, как теперь правительство ее величества будет исполнять свои обязанности, – повторил Гарольд Смит. Месяц назад его такие мысли не пугали.

Тут к ним присоединились Сапплхаус и Соуэрби, вышедшие из палаты, где после речи министра обсуждались какие-то маловажные вопросы.

– Ну, Гарольд, – произнес Соуэрби, – что скажете о заявлении вашего главы?

– Мне нечего о нем сказать, – ответил Гарольд Смит, очень мрачно и даже со злобой глядя из-под полей шляпы. В нынешний кризис Соуэрби поддержал правительство, но зачем он якшается с такими, как Сапплхаус?

– На мой взгляд, неплохая речь, – сказал Соуэрби.

– Превосходная, – заметил Сапплхаус, – как все его такие речи. Никто лучше его не умеет объяснить обстоятельства и обосновать свои поступки. Ему следует беречь себя на такие случаи.

– И как тем временем правительство ее величества будет исполнять свои обязанности? – сурово вопросил Гарольд Смит.

– Этим займутся людишки помельче, – сказал журналист. – Министром интересуются в той мере, в какой это касается личных вопросов. Многих ли из нас занимает, как лучше управлять Индией? А вот едва дело доходит до личности премьер-министра, мы все слетаемся, точно пчелы на звон Кибелина бубна.

– Это от зависти и злопыхательства, – сказал Гарольд Смит.

– Да, и от краж, злоречия, лжи и клеветы, – добавил Соуэрби.

– Все мы желаем места ближнего своего, – подхватил Сапплхаус.

– Некоторые из нас – да, но беды происходят от краж, злоречия, лжи и клеветы. Верно, Гарольд?

– А как теперь правительство ее величества будет исполнять свои обязанности? – спросил мистер Грин Уокер.

На следующее утро стало известно, что лорд Де Терьер побывал в Букингемском дворце. В полдень обнародовали список министров, весьма удовлетворительный для гигантов. В правительство вошли все сыны Теллуры и многие из ее дочерей. Но когда во второй половине дня королева вновь призвала лорда Брока, в клубах Вест-Энда сочли, что дела богов еще могут пойти на поправку.

«Если бы только, – писал „Пурист“, вечерняя газета, поддерживающая Гарольда Смита, – если бы только лорд Брок умел ставить нужных людей на нужные места. На днях он ввел в правительство Гарольда Смита. Все согласны, что это был шаг в правильном направлении, сделанный, увы, слишком поздно и запоздавший предотвратить нынешний кризис. Теперь есть основания думать, что его милости вновь предстоит составить список государственных мужей, чьими силами правительство ее величества продолжит исполнять свои обязанности. Хочется верить, что такие, как Гарольд Смит, займут посты, на которых их таланты, усердие и деловые способности будут постоянно служить стране».

Сапплхаус прочитал это в клубе и заметил сидящему рядом Соуэрби, что слог не оставляет сомнения в авторстве. Мы, впрочем, не склонны думать, что мистер Гарольд Смит сам написал статью, хотя, возможно, он видел гранки. Однако «Юпитер» на следующий день закрыл вопрос, объявив на весь свет, что, несмотря на все посещения дворца, лорд Брок и боги окончательно покинули правительство, а лорд Де Терьер и гиганты окончательно в него вошли. Капризный гигант, соглашавшийся лишь на министерство иностранных дел, принял куда менее блистательный пост, а Сидония, вопреки антипатии, которую якобы питало к нему высочайшее лицо, вступил в кампанию со всеми атрибутами одного из главных гигантов.

«Мы надеемся, – писал „Юпитер“, – что лорд Брок в свои лета еще способен извлекать уроки из собственных ошибок. Если так, нынешнее решение палаты общин и, мы можем сказать, страны научит его не надеяться на таких князей, как лорд Бриттлбек, и на такие трости надломленные, как мистер Гарольд Смит».

Этот прощальный удар со стороны мистера Сапплхауса всегда представлялся нам чрезвычайно жестким и совершенно излишним.

– Дорогая, – сказала миссис Гарольд Смит, когда впервые после катастрофы встретилась с мисс Данстейбл, – как мне вынести такое унижение?

И она поднесла к глазам кружевной носовой платок.

– С христианским смирением, – предположила мисс Данстейбл.

– Чепуха! Вы, миллионеры, всегда говорите о христианском смирении, поскольку от вас никогда не требуется его проявлять. Будь у меня христианское смирение, я бы презирала всю эту суету. Подумайте, дорогая, пробыть женой министра всего три недели!

– А как переносит это бедный мистер Смит?

– Кто? Гарольд? Он живет лишь надеждой на мщение. Если он покончит с Сапплхаусом, он сможет умереть спокойно.

За этим последовали объяснения в обеих палатах, тоже весьма удовлетворительные. Учтивые гиганты заверили богов, что взгромоздили Пелион на Оссу и взобрались на Олимп вопреки собственной воле, а сами предпочли бы тихо жить на покое. Однако народный глас громко их призывал, и всё сделали другие, желавшие привести гигантов к власти. Дух времени настолько благоволил гигантам, что иначе и выйти не могло. Так говорил Бриарей в палате лордов и Орион в палате общин. На это боги ответили, что счастливы уступить свое место; они настолько чужды зависти и несвойственной богам злобы, что готовы помогать гигантам в работе правительства. Гиганты заверили, что будут чрезвычайно признательны за помощь и дружеские советы. Все было приятно донельзя, и тем не менее обычные люди ждали, что старые войны продолжатся всегдашним чередом. Легко любить врага в красивых речах, но трудно в обыденной жизни.

Впрочем, у гигантов всегда было то хорошее свойство, что они не гнушались идти по стопам богов. Если боги общими трудами создали искусный проект, гиганты охотно возьмут его себе и не будут держать в черном теле, как пасынка, а, напротив, станут всячески превозносить и проталкивать, дабы представить собственным порождением. Как раз в это время подумывали увеличить число епископов. Страна нуждалась в хороших деятельных епископах, и некоторые духовные лица считали, что прелатов много не бывает. Проект лорда Брока был полностью готов. Должны были появиться епископ Вестминстерский, который разделит геркулесовы труды столичного архипастыря, и еще один на Севере, дабы христианизировать добычу руд и отмыть добела ньюкаслских эфиопов; он должен был зваться епископом Беверли. Однако гиганты намеревались задавить проект своей мощью. Они говорили, стране нужны священники в новые приходы, а не раскатывающие в экипажах епископы. Прекрасно, что епископы раскатывают в экипажах, но их в Англии и без того вдоволь. Посему лорд Брок и боги немного опасались за свой маленький проект.

Однако после восшествия гигантов стало известно, что билль о епископах примут почти сразу. В нем произведут небольшие изменения, дабы сделать его биллем гигантов, а не богов, но суть останется прежней. Нужно, вероятно, признать, что епископы, назначенные нами, – благо, а назначенные нашими врагами – наоборот. Возможно, именно так думали гиганты. Во всяком случае, билль о епископах должен был стать первым шагом нового правительства – его предстояло принять, а затем выбрать и утвердить новых прелатов, пока куропатки не заквохчут и не положат конец трудам как гигантов, так и богов.

Помимо прочего, это привело к тому, что архидьякон и миссис Грантли вернулись в Лондон и вновь поселились на прежней квартире. В следующую неделю доктор Грантли часто посещал первого лорда казначейства. Столь важные решения требовали совета чтимых высокоцерковников, а барчестерский архидьякон был среди них одним из самых уважаемых. А затем пошли слухи, что министр нашел кандидатуру на Вестминстерскую кафедру.

Для нервов миссис Грантли настало трудное время. Каковы были надежды самого архидьякона, мы выяснять не будем. Возможно, время и опыт убедили его в тщете земных почестей и научили довольствоваться изобильными благами барчестерского ректората. Однако ничто в церковном учении не требует от жены священника неприязни к епископскому сану. Архидьякон, возможно, хотел лишь бескорыстно помочь министру, но миссис Грантли и впрямь желала взойти на высокую ступень и по меньшей мере сравняться с миссис Прауди. Она убеждала себя, что желает этого ради детей, чтобы они чего-нибудь достигли в жизни и могли наилучшим образом себя проявить.

– Сидя здесь, в Пламстеде, ничего не добьешься, – заметила она леди Лофтон по поводу своего первого визита в Лондон, а ведь еще недавно Пламстедский ректорат вовсе не казался ей презренным и жалким.

Затем возник вопрос, надо ли Гризельде перебраться к матери, но тут леди Лофтон воспротивилась и одержала победу.

– Я правда думаю, что дорогой девочке очень со мной хорошо, – сказала она, – и, если нас в будущем свяжут более тесные узы, нам стоит заранее узнать друг друга и полюбить.

Надо сказать, леди Лофтон изо всех сил пыталась узнать и полюбить Гризельду, но пока не слишком в этом преуспела. Вернее, она любила Гризельду той любовью, которую всячески старалась себе внушить. Она часто повторяла, что любит Гризельду Грантли. Она восхищалась ее лицом, одобряла ее манеры, ее состояние и семью, сама властно выбрала ее в жены своему сыну. Следовательно, она ее любила. И все же леди Лофтон не была уверена, что знает юную приятельницу. Задуманный план был все так же ей дорог, однако она порой сомневалась, найдет ли в дорогой девочке то, что мечтала видеть в невестке?

– Но, дорогая леди Лофтон, – сказала миссис Грантли, – не слишком ли большому испытанию мы подвергаем ее чувства? Что, если она научится его любить, а потом…

– Ах, если это случится, я не опасаюсь за результат. Если она выкажет Людвигу хоть что-нибудь похожее на любовь, он в ту же секунду будет у ее ног. Он порывист, а она до крайности невозмутима.

– Вот именно, леди Лофтон. Его привилегия – быть порывистым и добиваться ее чувств, ее – быть предметом воздыханий и ничего прежде времени не выказывать. Беда нынешних девушек в их излишней порывистости. Они присваивают себе чужие привилегии и теряют свои.

– Совершенно верно! Полностью с вами согласна! Именно поэтому я так ценю Гризельду. Но…

Но хотя девушке не следует вешаться джентльмену на шею, она могла бы как-то показать, что состоит из плоти и крови, особенно если маменька, папенька и все близкие изо всех сил хотят содействовать ее любви. Так подумала леди Лофтон, но словами не выразила, только лицом.

– Я не думаю, что она могла бы поддаться неуместному чувству, – сказала миссис Грантли.

– Да, я уверена, – с готовностью согласилась леди Лофтон, опасаясь в душе, что Гризельда никакому чувству не поддастся, уместному или неуместному.

– Не знаю, часто ли лорд Лофтон с ней видится, – продолжала миссис Грантли, думая, возможно, о словах леди Лофтон касательно свободного времени его милости.

– С последними правительственными событиями все были очень заняты. Людвиг постоянно то в палате, то в клубе.

– Да, да, конечно, – ответила миссис Грантли, не склонная преуменьшать всю важность нынешних событий или дивиться, что мужчины обсуждают их в клубах.

Наконец две матери пришли к обоюдному согласию. Гризельда останется у леди Лофтон и примет предложение ее сына, если оно будет сделано, однако, пока это под сомнением, ее не лишат привилегии искать другие тетивы для своего лука.

– Мама, – спросила Гризельда, когда мать и дочь ненадолго остались наедине, – правда ли папу сделают епископом?

– Мы пока еще не знаем, милая, но об этом говорят. Твой папа часто бывает у лорда Де Терьера.

– Он ведь премьер-министр?

– Да, и я очень этому рада.

– Я думала, премьер-министр может назначить епископом, кого захочет – в смысле, любого священника.

– Но сейчас нет свободных кафедр, – ответила миссис Грантли.

– Значит, нет никакой надежды, – скорбно проговорила Гризельда.

– Собираются парламентским актом создать еще две кафедры. По крайней мере, об этом говорят. И если акт примут…

– Папа станет епископом Вестминстерским, да? И мы будем жить в Лондоне?

– Только ни с кем об этом не говори, дорогая.

– Не буду. Но, мама, епископ Вестминстерский ведь будет выше Барчестерского? И я смогу третировать этих мисс Прауди.

Как видно, на некоторые темы мисс Грантли могла говорить вполне оживленно. Как и родители, она была всей душой предана церкви.

В тот вечер архидьякон вернулся домой отобедать на Маунт-стрит после целого дня в казначействе, в собрании духовенства и у себя в клубе. С первой минуты жене стало ясно, что вести он принес недобрые.

– Почти невозможно поверить, – сказал он, вставая спиной к камину.

– Во что невозможно поверить? – спросила жена, полностью разделяя его волнение.

– Не узнай я наверняка, не поверил бы такому даже про лорда Брока.

– Что ты узнал? – спросила встревоженная жена.

– Они все-таки будут голосовать против билля.

– Невозможно! – воскликнула миссис Грантли.

– И все-таки это так.

– Против билля о двух новых епископах, архидьякон? Против собственного билля?!

– Да, против собственного билля. Поверить почти невозможно, но все именно так. Нам пришлось внести кой-какие мелкие изменения, сущую безделицу, и теперь они говорят, что из-за этих ничтожных, микроскопических поправок должны голосовать против. И все это затеял лорд Брок после того, как обещал не чинить правительству препон.

– Этот человек не остановится ни перед какой подлостью, – сказала миссис Грантли.

– И это после того, как они, будучи у власти, говорили, будто нынешнее правительство вредит религиозному делу! Теперь они утверждают, что лорд Де Терьер не особо стремится провести этот законопроект, раз всего несколько недель назад так убедительно против него возражал. Разве не ужасно такое двоедушие государственных лиц?

– Отвратительно, – сказала миссис Грантли.

И оба замолчали, думая о причиненной им несправедливости.

– Но, архидьякон…

– Да?

– А нельзя ли убрать эти мелкие поправки, чтобы оппозиционерам было совестно голосовать против?

– Нет у них никакой совести!

– Но разве не стоит попытаться?

Игра начиналась так хорошо, ставки были так высоки, что, на взгляд миссис Грантли, следовало играть до конца.

– Бесполезно.

– Но я бы все-таки посоветовала это лорду Де Терьеру. Уверена, страна его поддержит, во всяком случае духовенство.

– Невозможно, – ответил архидьякон. – Честно сказать, мне и самому пришла такая мысль, но, говорят, ничего не выйдет.

Миссис Грантли сидела на диване, по-прежнему гадая, нельзя ли как-нибудь предотвратить катастрофу.

– Но, архидьякон…

– Я пойду переоденусь к обеду, – обреченно проговорил он.

– Но, архидьякон, нынешний кабинет все равно может провести этот билль. Я думала, у них в парламенте точно большинство.

– Нет, не точно.

– Но все же шансы для нас благоприятны? Я надеюсь, они исполнят свой долг и соберут к голосованию всех своих сторонников.

И тогда архидьякон открыл всю правду:

– Лорд Де Терьер сказал, что в нынешних обстоятельствах вообще не будет вносить билль в эту сессию. Так что нам лучше вернуться в Пламстед.

Миссис Грантли поняла, что больше говорить не о чем, и деликатность требует от хрониста опустить покров на ее страдания.