Марк Робартс вернулся домой на следующий день после разговора в Олбени. На сердце у него заметно полегчало. Он чувствовал, что может с чистой совестью принять пребенду. После всего, что сказал мистер Соуэрби и с чем согласился лорд Лофтон, отказаться было бы чистейшим безумием. Слова Соуэрби о векселях тоже сняли с его души большой груз. Быть может, ему и впрямь удастся выпутаться из всех неприятностей ценой всего лишь ста тридцати фунтов за лошадь, которая, безусловно, того стоит?

Еще через день он получил официальное подтверждение своего назначения. Он, собственно, был пребендарием с минуты подписания документа, вернее, должен был стать, как только настоятель и капитул проведут необходимую церемонию. Доход был уже его, дом должны были предоставить в течение недели, хотя как раз без этого он предпочел бы обойтись. Жена поздравила его с искренней радостью и любовью. А ведь наше счастье так сильно зависит от того, разделяют ли его близкие! Поздравления леди Лофтон чуть не вынудили Марка отказаться от всей затеи, но улыбки жены поддержали его дух, да и Люси так за него радовалась, что он вновь мысленно возблагодарил мистера Соуэрби и герцога Омниума. А красавец Денди вызвал бесконечные восторги конюха, садовника и младшего конюха, который непонятно как завелся в доме с тех пор, как «хозяин» пристрастился к охоте. Однако в гостиной этих восторгов не разделяли. Лошадь вывели на первую прогулку вокруг конюшни, и сразу прозвучали вопросы. Марк объяснил, что «купил эту лошадь у мистера Соуэрби некоторое время назад, чтобы того выручить, и намерен продать снова при первой возможности». Дамам ответ не понравился. Они плохо разбирались в лошадях и в том, как джентльмены выручают друг друга покупкой ненужных скакунов, но обе чувствовали, что без Денди прекрасно можно было обойтись и духовному лицу странно заниматься такого рода перепродажами.

– Надеюсь, ты не слишком много за него заплатил, Марк, – сказала Фанни.

– Не больше, чем за него выручу, – ответил Марк, и Фанни по лицу мужа поняла, что разговор сейчас лучше не продолжать.

– Думаю, мне надо будет немедленно приступить к новым обязанностям, – сказал Марк, обращаясь к более приятной теме пребенды.

– И нам всем придется сразу переехать в Барчестер? – спросила Люси.

– Дом еще не будет обставлен, Марк! – воскликнула его жена. – Не представляю, как мы с этим управимся.

– Не пугайте себя понапрасну. Я сниму комнаты в Барчестере.

– И мы совсем не будем тебя видеть, – в отчаянии проговорила миссис Робартс.

Однако пребендарий ответил, что будет ездить из Фрамли раз в неделю, а ночевать в Барчестере – только по субботам и воскресеньям, да и то не всегда.

– Не очень-то тяжелая работа у пребендария, – заметила Люси.

– Зато очень сановитая, – сказала Фанни. – Пребендарии – церковные сановники, не так ли, Марк?

– Определенно, – ответил он, – и жены их тоже, по особому церковному канону. Хуже всего, что и те и другие должны носить парики.

– А у тебя будет шляпа с закрученными полями? – спросила Люси.

– Боюсь, что такой роскоши мне не положено.

– И даже розетки? Тогда я ни за что не поверю, что ты сановник. Неужели у тебя будет шляпа, как у обычного пастора, да хоть у мистера Кроули?

– Думаю, мне можно будет загнуть одно поле, хотя я не узнаю точно, пока не спрошу у настоятеля.

Так все в доме говорили о предстоящих радостях, старясь забыть про новую лошадь, про охотничьи сапоги, так много послужившие в эту зиму, и недовольство леди Лофтон. Возможно, все дурное рассеется, а все доброе останется с ними.

Был уже апрель, поля начали зеленеть, с востока дул ласковый ветерок, в саду викариата распускались первые весенние цветы, и все было хорошо и приятно. Миссис Робартс всегда любила это время года. Ее муж бывал лучшим священником в теплые месяцы, чем зимой. С приходом весны уезжали его приятели, которых она не знала и не одобряла. Марк начинал усерднее заниматься приходскими обязанностями, да и домашними тоже. В такое время он становился образцовым приходским священником и образцовым мужем, спеша искупить перед своей совестью зимние проступки. И хотя миссис Робартс себе в этом не сознавалась, отъезд леди Лофтон тоже был в каком-то смысле благом. Она всем сердцем любила леди Лофтон, но надо признать, что ее милость, при всех своих чудесных качествах, была немного властной. Ей нравилось командовать, и она давала это понять. Миссис Робартс никогда бы не признала, что чувствует себя в рабстве, но, возможно, в ней было достаточно от мышки, чтобы ощущать раздолье без доброй кошки. С отъездом леди Лофтон миссис Робартс свободнее распоряжалась в приходе.

Марк тоже был в неплохом расположении духа, хоть возможность продать Денди пока не представилась. По правде сказать, именно сейчас, когда он много бывал в Барчестере, проходя строгие церковные испытания, без которых священнику не стать членом капитула, Денди много и неприятно занимал его мысли. Срок злополучным векселям выходил в начале мая. Еще в апреле Соуэрби написал, что изо всех сил пытается добыть деньги, но плата за Денди, если она поступит прямо сейчас, значительно облегчит дело. Тон, которым мистер Соуэрби говорил о деньгах, поразительно менялся от случая к случаю. Когда он пытался их добыть, все было чрезвычайно важно – лишь крайняя спешка, сверхчеловеческие усилия и толпы людей, бегающие с незаполненными чеками, могли предотвратить катастрофу. Когда речь заходила о возврате, он умел спокойно и весело доказать, что обстоятельства самые безоблачные. Сейчас наступила фаза сверхчеловеческих усилий, и он громко требовал сто тридцать фунтов за Денди. После всех последних событий Марк не мог ответить, что отдаст деньги только после погашения векселей, так что с помощью мистера Форреста из банка переслал цену Денди своему другу Соуэрби в Лондон.

А Люси Робартс… надо сказать слово и про нее. Мы видели, что, когда весь мир был у ее ног, она отказала знатному воздыхателю, причем отказала так, чтобы он больше никогда не принес ей сладостный фимиам своих клятв. Она прямо сказала, что не любит его и никогда не сумеет полюбить, и таким образом отвергла не только богатство и высокое положение – что куда хуже, отвергла того, кого любила всем сердцем. Что она его любит, Люси знала еще тогда, а после его ухода ощутила еще сильнее. Ею двигала гордость и твердое решение, что леди Лофтон не скажет презрительно, будто она окрутила ее сына.

Знаю, многие скажут, что сам лорд Лофтон, если отбросить титул, земли и пригожее лицо, не стоил девичьей любви. Скажут потому, что думают, будто герои в книгах должны быть много лучше, чем жизни. Могу честно сознаться, что истинного героизма в составе лорда Лофтона была лишь скромная примесь, но что сталось бы с миром, если бы одни лишь истинные герои считались достойными женской любви? Что делали бы мужчины? и что – о, что ждало бы женщин? Люси Робартс в душе не считала отвергнутого возлюбленного бо́льшим героем, чем он был на самом деле, возможно, даже не признавала за ним и той доли героизма, которой он на самом деле обладал, и тем не менее была бы счастлива выйти за него замуж, если бы могла не поступиться при этом гордостью.

Мы все согласны, что девушки не должны выходить замуж ради денег. Молодая особа, которая продается за титул и поместье, за доход или фамильные бриллианты, поступает с собой, как фермер – с коровами и овцами, ценит себя, свои ум и душу немногим выше, чем те несчастные представительницы ее пола, что зарабатывают свой хлеб на низшей ступени падения. Однако титул, поместье, доход имеют вес в глазах всех Евиных дочерей, как и всех Адамовых сынов. Мы все ценим высокое положение и возможность жить лучше других. Признавая это, не будем лишь забывать, что плата за блага может быть чрезмерной. Посему, желая оставаться правдивым, должен сказать, что Люси и впрямь не без сожаления размышляла, каково быть леди Лофтон. Стать женой такого человека, владычицей такого сердца, хозяйкой такой судьбы – о чем еще можно мечтать? И все это она отвергла для того лишь, чтобы леди Лофтон не назвала ее пронырливой девчонкой! Движимая этим страхом, Люси солгала, когда так нужно было сказать правду.

Однако она была все так же весела с братом и невесткой. Только ночью в комнате или во время одиноких прогулок тихая слезинка собиралась в уголке ее глаза и увлажняла веко. «Она молчала о своей любви», но и не допускала, чтобы тайна «румянец на ее щеках точила». Во всех своих занятиях, во всех привычных тихих забавах она оставалась прежней и в этом проявляла ту особую силу, которой наделил ее Господь. Однако в душе она оплакивала утрату своей любви и разбитые надежды.

– Мы сегодня утром собираемся в Хогглсток, – сказала Фанни как-то за завтраком. – Ты с нами не поедешь, Марк?

– Нет, наверное. В коляске троим тесно.

– Что до этого, я думала, столько твой новый конь может тебя провезти. Ты вроде говорил, что хочешь повидаться с мистером Кроули.

– Говорил. И новый конь, как ты его называешь, отвезет меня туда завтра. Передашь, что я буду часам к двенадцати?

– Лучше бы к одиннадцати, а то он всегда уходит по приходским делам.

– Хорошо, к одиннадцати. Я по приходскому делу, и он может себя не корить, если задержится из-за меня.

– Что ж, Люси, поедем одни. Ты будешь править по дороге туда, а я – на обратном пути.

Люси согласилась, и они тронулись, как только покончили с делами в школе.

Они не говорили о лорде Лофтоне с памятной прогулки по саду уже больше месяца назад. Тогдашнее поведение Люси уверило ее невестку, что никаких ухаживаний не было, и с тех пор ничто не возбуждало ее подозрений. Фанни видела, что всякое близкое общение прервано, и думала, будто все хорошо.

– Знаешь, мне кажется, что лорд Лофтон женится на Гризельде Грантли, – сказала она в то утро по пути в Хогглсток.

Люси невольно натянула вожжи, и сердце у нее забилось быстрее. Однако она ничем себя не выдала.

– Возможно, – ответила она и легонько подстегнула лошадку.

– Люси, не бей Пака. Он и так резво бежит.

– Прошу у Пака прощенья. Но когда держишь кнут, очень хочется пустить его в ход.

– А вот не надо. Я почти уверена, что леди Лофтон одобрила бы такой брак.

– Думаю, да. Полагаю, за Гризельдой Грантли дадут много денег.

– Дело не только в этом. Она как раз во вкусе леди Лофтон. Очень воспитанная и красивая…

– Да брось, Фанни!

– Я правда так считаю. Миленькой я бы ее не назвала, но она настоящая красавица. К тому же тихая и сдержанная; не гонится за развлечениями и, я уверена, очень прилежна в своих обязанностях.

– Ничуть не сомневаюсь в ее прилежности, – сказала Люси несколько саркастично. – Вопрос только, нравится ли она лорду Лофтону.

– Думаю, по-своему нравится. Он разговаривал с нею меньше, чем с тобой…

– Ах! Это все леди Лофтон виновата, что не повесила на него ярлычок.

– Но ведь вроде большой беды не случилось?

– О, Божьей милостью почти никакой. Я, без сомнения, оправлюсь года за три-четыре – если буду пить ослиное молоко и переменю воздух.

– Для этого мы отвезем тебя в Барчестер. Но повторяю, я правда думаю, что лорду Лофтону нравится Гризельда Грантли.

– Тогда я правда думаю, что у него исключительно дурной вкус, – сказала Люси с твердостью, совершенно не походившей на ее прежний шутливый тон.

– Что такое, Люси? – спросила Фанни, глядя на нее. – Тогда, боюсь, без ослиного молока и правда не обойтись.

– Быть может, мне в моем положении не следует ничего знать о лорде Лофтоне, раз ты говоришь, что девушке очень опасно близкое знакомство с молодыми джентльменами. Однако я знаю его достаточно близко и понимаю, что ему не должны нравиться такие, как Гризельда Грантли. Он должен видеть, что она всего лишь заводная кукла, холодная, скучная, безжизненная и бездушная. Каковы бы ни были ее моральные достоинства, в голове у нее совершенно пусто. На мой взгляд, она просто статуя. Она хочет лишь сидеть неподвижно, чтобы все ею восхищались, или, на худой конец, просто сидеть неподвижно даже и без общего восхищения. Я не обожаю леди Лофтон, как ты, но все же думаю о ней хорошо и удивляюсь, что она выбрала сыну такую невесту. Что она хочет этого брака, я не сомневаюсь, но я очень удивлюсь, если он желает того же.

И, закончив свою речь, Люси вновь стегнула лошадку – от смущения и досады, потому что чувствовала на щеках предательский румянец.

– Ты так кипятишься, Люси, как будто он твой брат.

– Он – единственный мужчина, с которым я была накоротке, и мне ненавистна мысль, что он погубит свою жизнь. Разумеется, мне очень неправильно об этом думать.

– Думаю, нам надо признать, что если он и его матушка довольны, то и мы должны быть довольны.

– Я не буду довольна. И бесполезно на меня смотреть, Фанни. Ты втянула меня в этот разговор, и я не стану лгать. Мне правда очень нравится лорд Лофтон и правда очень не нравится Гризельда Грантли. Поэтому я не буду довольна, если они поженятся. Впрочем, вряд ли они станут просить моего согласия, да и леди Лофтон тоже.

И следующую четверть мили они проехали молча.

– Бедный Пак! – сказала наконец Люси. – Ведь правда не стоило его стегать за то лишь, что мисс Грантли похожа на статую? И, Фанни, не говори Марку запереть меня в приют для умалишенных. Я тоже отличаю сокола от цапли, потому-то и не хочу, чтобы он на ней женился.

Больше на эту тему между ними ничего сказано не было, а через две минуты они уже подъехали к дому хогглстокского священника.

Миссис Кроули привезла из корнуолльского прихода двух деток, а с тех пор к ее заботам прибавились еще двое. Один из них сейчас болел крупом, и Фанни с Люси приехали помочь матери. Мальчик взял Пака под уздцы, дамы вылезли из коляски и через мгновение были уже в единственной гостиной миссис Кроули. Та сидела, качая ногой колыбель и держа на руках трехмесячного младенца: старшая из крошек на время болезни узурпировала место малыша. В комнате были и двое других детей: девочка лет девяти и мальчик года на три ее младше. Они стояли рядом с отцом, терпеливо посвящавшим их в начальные таинства грамматики. Сказать по правде, миссис Робартс обрадовалась бы больше, не окажись мистера Кроули дома, потому что привезла контрабанду: так называемые подарки для детей, которые на самом деле предназначались измученной матери, – а отдать их при мистере Кроули было никак невозможно.

Сама миссис Кроули была уже не такая изнуренная, как под конец ужасных корнуолльских дней. Леди Лофтон и миссис Эйрбин, а также чуть более высокий, хоть и по-прежнему скудный доход, отчасти вернули ее в мир привычных удобств. Но даже щедрые сто тридцать фунтов в год – щедрые по меркам того, что назначают некоторым нашим священникам, – не позволят джентльмену с женой и четырьмя детьми жить в достатке обычного ремесленника. Если взять только еду и питье, любой ремесленник счел бы жизнь на таком количестве мяса, чая и масла полуголодной. Детям нужны были одежки получше, пастору – новое платье. Что до самой миссис Кроули, редкая жена ремесленника согласилась бы надеть лучший ее наряд. За материю для него заплатила еще ее мать, когда с трудом собирала дочери скромное приданое.

Люси никогда прежде не видела миссис Кроули. Миссис Робартс ездила в Хогглсток нечасто и обычно вместе с леди Лофтон. Все знали, что мистер Кроули, находивший мрачное удовольствие в своей оставленности, ненавидит эти визиты. Казалось, он злится на тех, кто ему помогает; и он точно не простил барчестерскому настоятелю уплаченные за него долги. Настоятель же дал ему нынешний приход, так что старый друг был уже не столь приятен мистеру Кроули, как в старые дни, когда почти таким же нищим останавливался в соседнем крестьянском доме. Тогда они часами бродили по каменистому берегу, слушали шум волн, говорили о глубоких вопросах веры, иногда в гневной запальчивости, иногда с ласковым снисхождением, но всегда с полным уважением ко взглядам товарища. Теперь они жили почти по соседству, однако случая для таких разговоров не возникало. По меньшей мере раз в три месяца доктор Эйрбин убеждал мистера Кроули погостить у него и обещал, что в доме никого не будет, раз уж тот так не любит общество. Однако мистеру Кроули было нужно совсем другое. Роскошь настоятельского дома, тепло уютной библиотеки сразу сковали бы ему язык. Почему Эйрбин не приедет в Хогглсток бродить с ним по грязным дорогам, как прежде? Тогда мистеру Кроули было бы хорошо, тогда он говорил бы, тогда вернулись бы старые дни. А теперь! «Эйрбин нынче всегда ездит на гладкой красивой лошади», – как-то с усмешкой сказал он жене. Бедность так мучила его, что он не находил в себе щедрости любить богатого друга.