Несколько дней приверженцы Гарольда Смита ликовали. Их друг не просто стал министром; поговаривали, что лорд Брок таким образом чрезвычайно укрепил свою партию и почти что исцелил раны, нанесенные правительству собственной заносчивостью и необдуманными решениями. Так в упоении говорили гарольд-смитианцы. А если вспомнить, чего достиг сам Гарольд Смит, можно не удивляться, что и он упивался победой.

Как, наверное, гордится тот, кто впервые входит в кабинет министров! Однако смиренный человек, размышляя о подобном фазисе жизни, теряется в догадках, что же такое кабинет? Люди его составляют или боги? Сидят они на стульях или парят на облаках? Когда они говорят, слышна ли в их олимпийской обители музыка сфер, убаюкивающая небеса своей гармонией? Как они сходятся? В каком порядке друг к другу обращаются? Все ли голоса божеств равны и свободны? Когда говорит трудолюбивая Фемида из министерства внутренних дел или Церера из министерства колоний, внимают ли им так же почтительно, как Палладе из министерства иностранных дел, богине, которую никто не видел без копья и шлема? Любезничает ли уайтхоллский Марс с хорошенькой Венерой – хранительницей печати, досадуя, что уродливый Вулкан, раздувающий мехи в министерстве финансов, не так уж ей противен? Старый Сатурн, пережиток древности, молча восседает на мешке с шерстью. Теперь его владения повсюду. Готов ли Меркурий из почтового ведомства лететь, куда повелит ему Юпитер? Предлагает ли Нептун, привычный к волнам, помощь Аполлону из Индийского совета? Что Юнона сидит в сторонке, мрачная и обиженная, ибо она, председатель совета, при своем громком звании презираема другими богами, это мы можем догадаться. Если Вакх и Купидон заведуют торговлей и строительством, во всем будет обычный порядок. А скромная Диана Малого мешка, не жмется ли она к дверям, робея открыть рот в присутствии других божеств? Но Юпитер, великий Юпитер – старый Юпитер, царь Олимпа, герой средь богов и людей, как держится он на этих советах, созванных его гласом? Возлежит ли он в пурпурной мантии, выкроенной из небесного свода? Всегда ли в его руке молния, дабы призвать к порядку непослушного бога? Может ли он потребовать тишины в чертоге бессмертных? Верно ли, что и здесь, как повсюду, у всех народов, верховный монарх повелевает и будет повелевать теми, кто меньше него?

Гарольд Смит, впервые призванный на совет богов, и впрямь ощущал гордость, однако мы можем предположить, что на первом заседании или даже двух роль его была не особо значительной. Некоторые мои читатели, возможно, заседали в приходском совете и знают, как робок и по большей части безгласен бывает новый член. Он почти со всем соглашается, а если возражает, то просит прощения за дерзость. Однако мало-помалу голоса собратьев утрачивают пугающую новизну, и новый член, отбросив страх и смущение, разражается пламенными речами и молотит кулаком по уже привычному столу. Можем предположить, что так будет когда-нибудь и с Гарольдом Смитом. Увы, увы, подобные радости столь мимолетны!

А затем на него обрушился удар, немного подпортивший его торжество, – жестокий, подлый удар, нанесенный тем, от кого он ждал дружеской поддержки. Товарищи Гарольда Смита говорили, что, обратившись к нему, премьер-министр влил в правительство здоровую молодую кровь. Фраза понравилась самому Гарольду, и он сразу понял, как было бы славно, повтори ее какой-нибудь дружественный Сапплхаус. Однако с какой стати Сапплхаусам поддерживать Гарольда Смита, взятого от них в земной рай? Тот, кто наслаждается элизийским блаженством, должен быть готов к измене старых друзей. Человеческая натура не терпит чужого успеха. Если я чего-нибудь хочу от старого друга Джонса, я порадуюсь его возвышению. Но если Джонс на новом высоком месте ничего для меня не делает, я сочту его взлет личным для себя оскорблением. Кто считает задушевного приятеля достойным высочайших постов? Мистер Сапплхаус был с Гарольдом Смитом накоротке и не питал иллюзий насчет его молодой крови.

Соответственно, в «Юпитере» появилась статья, далеко не лестная для министерства в целом. Она часто упоминала молодую кровь и намекала, что Гарольд Смит не лучше разбавленной водицы. «Премьер-министр, – говорилось в статье, – недавно призвавший на подмогу своей дряхлеющей мощи достойный образец аристократической нравственности, теперь обрел вторую опору в человеке из народа. Чего он не достигнет, залучив к себе лорда Бриттлбека и мистера Гарольда Смита! Обновленные в столь живительном медеином котле, его расслабленные члены – а надо признать, многие из них в последнее время были весьма расслаблены, – вновь округлятся и нальются молодой силой. Новая энергия напитает все департаменты; Индию усмирят и спасут, честолюбивым устремлениям Франции положат предел, справедливые реформы исправят наши суды и парламентские выборы; наступит Утопия! Таких результатов, надо полагать, ожидает министерство от молодой крови мистера Гарольда Смита!»

Все это было довольно жестоко, но все же не так жестоко, как завершающие слова, в которых журналист отбросил иронию: «Мы уверяем лорда Брока, что подобные союзы не спасут от краха, которым чреваты его самонадеянность и необдуманные решения. О его собственной отставке мы услышим с большим сожалением. Он во многих смыслах – лучший политик в наших нынешних затруднениях. Однако, если он столь опрометчив, что ищет помощи у лорда Бриттлбека и мистера Гарольда Смита, пусть не ждет поддержки от страны. Мистер Гарольд Смит не из того теста, из которого делаются кабинетные министры».

Мистер Гарольд Смит, читая это за завтраком, узнавал руку Сапплхауса в каждом обороте. Фраза про расслабленные члены была чисто сапплхаусовская, а равно и слова про Утопию. «Когда он хочет сострить, то всегда говорит про Утопию», – сказал Гарольд Смит; самому себе, ибо миссис Гарольд Смит обычно не украшала собой его утренние трапезы. Затем он отправился в присутствие и во взглядах каждого прочел, что тот ознакомился со статьей. Личный секретарь обронил явную на нее аллюзию, и даже то, как Баггинс принял у него пальто, давало понять, что посыльным статья известна. «Не он будет брать человека на мое место, когда я уйду», – говорил себе Баггинс. Затем началось заседание кабинета, второе, на котором присутствовал Гарольд Смит, и по лицам всех богов и богинь было ясно, что в их глазах предводитель допустил очередную ошибку. Если бы мистера Сапплхауса убедили писать в ином тоне, новую кровь, возможно, и сочли бы благотворной.

Все это изрядно подмочило его радость, но все же не могло отнять министерский пост. Лорд Брок не попросил его подать в отставку из-за статьи в «Юпитере», да лорд Брок и не отрекся бы от нового товарища из-за статьи. Так что Гарольд Смит препоясал чресла и с новым рвением занялся своими обязанностями.

«Клянусь честью, „Юпитер“ прав», – сказал себе молодой Робартс, заканчивая пятидесятую записку с объяснением всего и вся в департаменте Малого мешка. Гарольд Смит требовал от записок личного секретаря безукоризненной точности. Однако, несмотря ни на что, Гарольд Смит радовался новым почестям, да и миссис Гарольд Смит они нравились. Среди друзей она, безусловно, перемывала косточки новому министру и была едва ли милосердней «Юпитера». Она много шептала мисс Данстейбл про молодую кровь и обещала выйти ночью глянуть, хватает ли Гарольд звезды с неба. И все равно она торжествовала и хотя льстила себя мыслью, будто никак внешне не выдает своего торжества, весь свет знал, что она ликует, и потешался над ней.

Примерно в это время она тоже дала прием – не возвышенное conversazione, как у миссис Прауди, а самый что ни на есть грешный мирской бал, потратив на скрипки, лед и шампанское все первое квартальное жалованье нового министра. Для нас этот бал памятен главным образом тем, что в числе гостей была леди Лофтон. Сразу по прибытии в город она получила карточки миссис Г. Смит для себя и для Гризельды и намеревалась отослать их назад с отказом. Что ей делать в гостях у сестры мистера Соуэрби? Но так случилось, что сын как раз был у нее и выразил желание, чтобы матушка поехала. Упомяни он только о себе, вложи в свою просьбу чуть меньше настоятельности, она бы улыбнулась с доброй снисходительностью, поцеловала его в широкий лоб, поблагодарила и все равно отказалась бы. Однако он напомнил и о себе, и о Гризельде.

– Тебе стоит поехать, матушка, чтобы увидеться со мной, – сказал он. – Миссис Гарольд пригласила меня третьего дня и не отставала, пока я не пообещал быть у нее.

– Это и впрямь заманчиво, – ответила леди Лофтон, – я люблю бывать там, где встречу тебя.

– А теперь с тобой мисс Грантли, и ты обязана развлекать ее как можно лучше.

– Конечно, Людвиг, спасибо, что так учтиво напомнил.

И она пообещала быть у миссис Гарольд Смит. Бедняжка! Она придала словам о мисс Грантли незаслуженно большое значение. Сердце ее возликовало, что сын стремится к встрече с Гризельдой и для того прибег к маленькой уловке. Однако он говорил без всякой задней мысли, желая лишь угодить матушке. Тем не менее он отправился к миссис Гарольд Смит и там несколько раз танцевал с Гризельдой Грантли – к заметному неудовольствию лорда Дубелло. Приехал он поздно, как раз когда лорд Дубелло медленно вел Гризельду через зал, а леди Лофтон огорченно за ними наблюдала. Затем Гризельда села, а лорд Дубелло безмолвно замер подле нее.

– Людвиг, – прошептала матушка, – он ходит за Гризельдой как тень и страшно ее утомил. Вызволи ее.

Лорд Лофтон вызволил ее и танцевал с ней почти весь следующий час. Он знал, что свет числит лорда Дубелло Гризельдиным воздыхателем, и не чурался радости наполнить сердце другого пэра ревностью и досадой. К тому же Гризельда была очень хороша, и будь она чуть поживей, или будь тактика его матушки менее очевидна, он мог бы в тот же вечер предложить ей свободный лофтонский трон, несмотря на все клятвы в гостиной фрамлейского викариата.

Следует помнить, что наш благородный Лотарио провел с Гризельдой много дней в доме своей матушки, и опасность этих частых встреч не следует приуменьшать. Лорд Лофтон не умел безучастно взирать на женскую красоту и не мог провести с молодой дамой несколько часов, не выказав определенных знаков нежности. Когда бы не эти знаки, леди Лофтон, возможно, отступилась бы от своего намерения. Однако она была убеждена, что сын выказывает мисс Грантли предпочтение, вполне оправдывающее ее надежды, и ему недостает лишь случая объясниться. На балу у миссис Смит поначалу казалось, что случай представился, и материнское сердце ликовало. Если сегодня все завершится хорошо, она простит миссис Гарольд Смит ее грехи.

И вроде бы все действительно к этому шло. Не следует думать, будто лорд Лофтон приехал на бал с желанием предложить Гризельде руку и сердце или что у него вообще была такая определенная мысль. Очень многие молодые люди обходятся в подобных делах безо всяких определенных мыслей! Они совершеннейшие мотыльки – порхают вокруг прекрасной свечи, то подлетая, то отлетая, пока, ослепленные, не окажутся слишком близко к фитилю и не рухнут, изувеченные и опаленные, прямо в пожирающее брачное пламя. Говорят, счастливые браки заключаются на небесах, и я в это верю. Браки по большей части бывают вполне счастливыми, невзирая на сэра Крессуэла Крессуэла, однако как мало усилий прилагается к этому на земле!

– Надеюсь, моя матушка хорошо с вами обращается? – спросил он Гризельду, когда они между танцами стояли в дверном проеме.

– О да, она чрезвычайно добра.

– Вы очень опрометчиво доверили себя столь строгой особе. Между прочим, своим присутствием на первом министерском балу миссис Гарольд Смит вы целиком обязаны мне. Не знаю, известно ли вам это.

– Да, леди Лофтон мне сказала.

– И вы мне признательны или наоборот? Оказал я вам благодеянье или медвежью услугу? Что вам приятнее – сидеть с романом на Брютон-стрит или притворяться, будто вы танцуете польку с лордом Дубелло?

– Не понимаю, о чем вы. Я за весь вечер ни разу не танцевала с лордом Дубелло. Мы собирались танцевать с ним кадриль, но не станцевали.

– Вот я и говорю, притворяться, будто танцуете. Впрочем, для лорда Дубелло и это большое достижение, не так ли?

И тут лорд Лофтон, который сам танцевал непритворно, обхватил ее за талию, и они понеслись по залу с энергией, доказывающей, что ноги Гризельды куда бойчее ее языка. Лорд Дубелло, наблюдая за ними, думал, что лорд Лофтон – пустоголовый краснобай, и мечтал, чтобы соперник в своих стремительных движениях подвернул ногу. Любое другое внезапное несчастье – разорение, полная слепота или хронический радикулит – тоже было бы вполне заслуженным. С подобными мыслями он и улегся спать, хотя, без сомнения, произнес перед тем молитву об оставлении долгов должникам нашим.

Но вот танец закончился, и лорд Лофтон, тяжело переводя дух, спросил Гризельду, нравится ли ей в Лондоне.

– Вполне, – ответила Гризельда, тоже немного запыхавшись.

– Боюсь… вам было очень скучно… во Фрамли.

– О нет, мне там понравилось.

– После вашего отъезда… стало очень скучно. Во всем доме… решительно не с кем поговорить.

И они замолчали на несколько минут, пока их дыхание не успокоилось.

– Решительно не с кем, – продолжал он вовсе не с умыслом солгать, поскольку не думал, что говорит. Ему не вспомнилось, что отъезд Гризельды стал для него огромным облегчением и что в часовом разговоре с Люси было больше радости, чем во всех попытках беседовать с мисс Грантли за прошедший месяц. Впрочем, не будем излишне к нему суровы. В любви и на войне все средства хороши, а это была если не любовь, то, во всяком случае, обычная ее замена.

– Решительно не с кем, – сказал лорд Лофтон. – Я чуть не повесился в парке на следующий день, да только шел дождь.

– Что за чепуха! Вы могли говорить со своей матушкой.

– С матушкой, да. И вы могли бы мне напомнить, что у меня гостил капитан Кулпеппер. Я обожаю мою матушку, но неужто вы думаете, будто она могла заменить мне вас?

И голос, и глаза его сделались чрезвычайно нежны.

– И мисс Робартс; мне казалось, она вам очень нравится.

– Кто, Люси Робартс? – переспросил лорд Лофтон, чувствуя, что не может вынести сейчас этого имени. Собственно, оно разрушило всю прелесть нынешнего разговора. – Да, мне нравится Люси Робартс. Она очень умна, но так случилось, что после вашего отъезда я ее почти не видел.

На это Гризельда не ответила, но подобралась и глянула холодно, словно Диана, когда та заморозила Ориона в пещере. На все следующие попытки лорда Лофтона заговорить она отвечала односложно. Затем они вновь пошли танцевать, но в движениях Гризельды уже не было прежней энергии.

Больше между ними в тот вечер ничего не произошло. Был, возможно, стакан лимонада со льдом и очень слабая попытка пожать ручку, но если и так, то лишь с одной стороны. Ко всем заигрываниям Гризельда Грантли была холодна, как Диана.

Однако даже эти безделицы казались очень важными уму и сердцу леди Лофтон. Ни одна мать шести дочерей не стремилась выдать их замуж так, как леди Лофтон стремилась женить сына – то есть женить его на правильной девушке. И теперь ей мнилось, будто все идет сообразно ее желанию. Она наблюдала за ними весь вечер, тщательно стараясь этого не показать. Она видела поражение и гнев лорда Дубелло, видела победу и гордость своего сына. Неужто он что-то уже сказал и лишь холодность Гризельды помешала счастливой развязке? А если так, не удастся ли осторожным вмешательством превратить холодность в теплоту? Однако леди Лофтон понимала, какой деликатности требует такое вмешательство.

– Понравился ли вам вечер? – спросила она, когда они с Гризельдой уже сидели перед камином в будуаре ее милости.

Леди Лофтон нарочно пригласила гостью в свое самое тайное святилище, куда обычно допускала лишь дочь и, по временам, Фанни Робартс. Но в какое заветное место не пригласишь будущую невестку?

– Да, очень, – ответила Гризельда.

– Мне показалось, что все свои улыбки вы расточали Людвигу. – И леди Лофтон выражением лица показала, как ей это приятно.

– О, не знаю, – ответила Гризельда. – Я действительно танцевала с ним раза два-три.

– На радость мне, дорогая. Я люблю, когда Людвиг танцует с милыми мне особами.

– Полагаю, тут я целиком обязана вам, леди Лофтон.

– Ничуть, дорогая. Уверена, он был счастлив с вами танцевать. – И леди Лофтон умолкла, не зная, как далеко ей можно зайти.

Гризельда сидела неподвижно, глядя в камин.

– Я знаю, что вы ему очень нравитесь, – продолжала леди Лофтон.

– О нет! Я уверена, что нет, – ответила Гризельда, и вновь наступило молчание.

– Могу сказать лишь, – вновь начала леди Лофтон, – что, если это так, а я думаю, это так, я была бы очень рада. Вы знаете, дорогая, как я вас люблю.

– О! Спасибо! – сказала Гризельда и еще больше углубилась в созерцание горячих углей.

– Он замечательный молодой человек – я скажу это, хоть он мне и сын, – так что если между вами что-нибудь есть…

– Между нами ничего нет, леди Лофтон.

– Но если что-нибудь произойдет, я буду счастлива думать, что Людовик сделал такой прекрасный выбор.

– Однако ничего такого не произойдет, я уверена, леди Лофтон. Он совершенно обо мне не думает.

– Что ж, возможно, когда-нибудь подумает. А теперь доброй ночи, дорогая.

– Доброй ночи, леди Лофтон.

И Гризельда, поцеловав ее с невозмутимым спокойствием, удалилась в спальню, где перед сном тщательно осмотрела каждый предмет своего туалета, проверяя, насколько он пострадал за вечер.