В своей решимости выхлопотать другу хорошее место мистер Соуэрби полагался не на одну лишь близость к лорду Малого мешка. Он чувствовал, что для такого случая стоит задействовать более высокие связи, и потому изложил дело герцогу – не напрямую, а через мистера Фодергилла. Никто не посмел бы обратиться с такой просьбой непосредственно к герцогу. О женщине, лошади или картине герцог мог иногда поговорить, но по всем другим вопросам к нему обращались через мистера Фодергилла. Тот сумел подать это так, что перекупить фрамлейского священника с лофтоновской стороны – вполне достойная добыча для амаликитян. Таким образом Омниум и его соратники получали опору даже и в соборной ограде. И все знали, что мистер Робартс имеет влияние на самого лорда Лофтона. Итак, герцог Омниум сказал премьер-министру слово-другое, а слова герцога Омниума значили очень много даже и для лорда Брока. В итоге Марк Робартс действительно получил пребенду, но узнал об этом лишь через несколько дней после возращения во Фрамли.

Мистер Соуэрби не забыл сказать фрамлейскому викарию об «экстраординарных хлопотах», предпринятых ради него герцогом.

– Уж не знаю, когда он последний раз за что-нибудь такое брался, – сказал мистер Соуэрби, – и будьте уверены, он не стал бы за вас хлопотать, если бы вы не поехали в Гатерумский замок по его приглашению; Фодергилл и говорить бы с ним об этом не стал. И хотя не дело мне принижать своих друзей, думаю, слова герцога были куда действеннее, чем все торжественные клятвы лорда Малого мешка.

Марк, разумеется, выразил свою признательность в подобающих выражениях и купил-таки жеребца за сто тридцать фунтов.

– Он этих денег стоит, – сказал Соуэрби, – и я лишь потому так настаивал, что, когда Тозер потребует уплаты, вам придется отдать что-то около этой суммы.

Марку не пришло в голову спросить, почему бы не продать лошадь кому-нибудь другому и не передать деньги обычным способом. Однако мистера Соуэрби это бы не устроило.

Марк знал, что жеребец и впрямь хорош, так что в гостиницу вернулся наполовину гордый своим приобретением. Но как объяснить покупку жене и как поставить жеребца в конюшню безо всяких оправданий? Впрочем, при теперешних доходах он вполне мог позволить себе новую лошадь когда пожелает. Марк гадал, что скажет мистер Кроули, когда услышит о покупке. Последнее время он часто думал, что скажут о нем друзья и соседи.

В городе он пробыл уже два дня и на следующий день после завтрака собирался ехать обратно, чтобы добраться до Фрамли в пятницу утром. Однако в тот вечер его ждала неожиданность: как раз когда он собирался идти спать, в гостиничную кофейню вошел лорд Лофтон. Вошел быстрым шагом, багровый от гнева.

– Робартс, – сказал он, подходя к другу и пожимая протянутую руку, – что ты знаешь про Тозера?

– Тозера… какого Тозера? Я слышал, Соуэрби про него как-то говорил.

– Конечно слышал. Ты сам же мне о нем и писал, если не ошибаюсь.

– Очень вероятно. Помню, Соуэрби упоминал его в связи с твоими делами. Но почему ты спрашиваешь о нем меня?

– Он не просто мне написал. Он ворвался ко мне в комнату, когда я переодевался к обеду, и имел наглость заявить, что, если я не погашу мой вексель на восемьсот фунтов, он подаст ко взысканию.

– Но ты же все уладил с Соуэрби?

– Уладил. И очень большой ценой. Чтобы не поднимать шум, я, как дурак, заплатил ему все, что он требовал. Это неприкрытый обман, и, если это будет продолжаться, я больше молчать не стану.

Робартс огляделся, но, по счастью, в комнате, кроме них, никого не было.

– Ты же не хочешь сказать, что Соуэрби тебя обманул? – спросил священник.

– Очень на то похоже, и я тебе честно скажу, что больше не стану этого терпеть. Несколько лет назад я по вине этого человека сделал большую глупость. Но четыре тысячи фунтов должны были полностью покрыть мой проигрыш. Я уже заплатил три раза по стольку и, клянусь небом, ничего больше не заплачу, не выведя всю эту историю на свет.

– Ничего не понимаю. Что за вексель? На нем твое имя?

– Да. Я от своего имени не отрекаюсь и при крайней необходимости заплачу, но не раньше, чем этим займутся мой стряпчий и суд.

– Но я думал, все векселя оплачиваются?

– Я дал его Соуэрби для продления старых, а теперь мне предъявляют тот, что я уже на самом деле оплатил.

Марк не мог не вспомнить о двух документах, которые подписал. Оба, несомненно, были у Тозера или у другого ростовщика, и оба могли ему предъявить – второй сразу после оплаты первого. И еще он вспомнил слова Соуэрби про покрытие разных мелочей, о чем и сказал Лофтону.

– По-твоему, восемьсот фунтов – мелочь? По-моему, нет.

– Наверное, столько не потребуют.

– Я тебе говорю, что с меня столько потребовали. Человек, который назвался другом Тозера, хотя он, наверное, сам Тозер и есть, клялся, что подаст в суд, если деньги не поступят в течение десяти дней. Когда я ему объяснил, что это возобновление старого векселя, он сказал, что его друг отдал по этому векселю полную сумму.

– Соуэрби сказал, что тебе, наверное, придется выкупить его фунтов за десять. Я бы на твоем месте столько и предложил.

– Я не намерен нисколько ему предлагать, но поручу это стряпчему и велю не выгораживать ни меня, ни кого другого. Я не позволю Соуэрби выжимать меня, как лимон.

– Но, Лофтон, ты как будто бы злишься на меня.

– Ничего подобного. Но я решил тебя предостеречь; мои с ним дела последнее время шли через тебя, а значит…

– Но я занялся этим только по твоей и его просьбе, потому что хотел вам обоим помочь. Надеюсь, ты не хочешь сказать, будто я связан с этими векселями.

– Я знаю, что между ним и тобой есть дела по поводу векселей.

– Ты что, обвиняешь меня, будто я как-то заинтересован в том, что ты назвал обманом?

– Я знаю одно: это был обман, и он продолжается.

– Но ты не ответил на мой вопрос. Ты меня обвиняешь? Если да, то тебе лучше и впрямь пойти к своему стряпчему.

– Так я и поступлю.

– Отлично. Но я в жизни не слышал более вздорных и несправедливых упреков. Исключительно чтобы помочь тебе, исключительно по твоей просьбе я поговорил с Соуэрби о твоих денежных делах. Затем по его просьбе, вытекающей из твоей просьбы, я написал тебе письмо. И вот результат.

– Я тебя не обвиняю, Робартс, но я знаю, у тебя дела с этим человеком. Ты мне сам говорил.

– Да, он попросил его выручить, и я выписал ему вексель.

– Только один?

– Сперва один, потом тот же самый возобновленный, или не совсем тот же самый, но вместо него. Первый был на четыреста фунтов, второй на пятьсот.

– Тебе придется оплатить оба, и все, конечно, скажут, что это за барчестерскую пребенду.

Удар был страшен. Ни одно из прежних пугающих обстоятельств не могло сравниться с нынешним обвинением. Марк был совершенно раздавлен представшей ему картиной собственного позора и унижения. Он ничего не ответил, просто стоял спиной к камину, глядя в дальнюю стену. До сей минуты он смотрел в лицо лорду Лофтону, но сейчас ему подумалось, что лорд Лофтон уже ничего не значит. Лорд Лофтон и мать лорда Лофтона больше не принадлежат к числу его доброжелателей. И кто к ним принадлежит, кроме жены, на которую он навлекает все эти несчастья?

Мысли стремительно проносились у него в голове. Можно было немедленно отказаться от якобы купленной барчестерской пребенды. Пойти к Гарольду Смиту и сказать, что он от нее отказывается. Затем вернуться домой и рассказать обо всем жене – и леди Лофтон тоже, если это еще будет иметь смысл. Договориться об оплате обоих векселей, не задавая вопросов о ее справедливости, не жалуясь никому, даже Соуэрби. Отдавать, если потребуется, до половины дохода в руки банкира Форреста, пока долг не будет оплачен. Продать всех лошадей. Уволить лакея и конюха. Быть мужчиной и хотя бы попытаться вновь начать правильную жизнь. Сейчас он всей душой ненавидел свое безумие, ввергшее его в это ужасное положение. Зачем он здесь, в Лондоне, с Гарольдом Смитом и Соуэрби, выпрашивает незаслуженную церковную должность, покупает лошадей, договаривается о просроченных векселях? Совесть не находила этому оправданий. Мистер Кроули был прав, когда назвал его отступником.

Лорд Лофтон, который во время их пикировки все больше распалялся гневом, раз или два прошел по комнате; за это время ему пришло в голову, что он и впрямь был не вполне справедлив. Он пришел сюда с намерением излить свою обиду на Соуэрби и попросить Робартса передать упомянутому джентльмену, что, если ему, лорду Лофтону, станут еще докучать тем векселем, он передаст все в руки стряпчего. А вместо этого он принялся обвинять Робартса. Что Робартс в последних денежных делах брал сторону Соуэрби, злило молодого лорда, и теперь он выразил свои чувства в более сильных выражениях, чем намеревался.

– Тебя самого, Марк, – сказал он, останавливаясь напротив Робартса, – я нисколько задеть не хотел.

– Вы сказали более чем достаточно, лорд Лофтон.

– Ты не можешь удивляться, что я зол на то, как со мной поступили.

– Ты мог бы разделить тех, кто поступил с тобой дурно, если это и впрямь было так, и тех, кто всячески хотел тебе помочь. Что мне как священнику не следовало принимать никакого участия в этих делах, я полностью сознаю. Что страшной глупостью было дать мистеру Соуэрби вексель, тоже уже понял. Возможно, и правильно, что мне сказали об этом довольно грубо, но я точно не ждал такого от тебя.

– Ладно, я погорячился. Вопрос, что нам теперь делать?

– Ты сказал, что собираешься делать. Передать все в руки стряпчего.

– Не для того, чтобы тебя изобличить.

– Изобличить меня! Можно подумать, что твои деньги шли через мои руки.

– Ты меня не понял. Я ничего такого не имел в виду. Но вдруг в случае юридического процесса всплывут твои дела с Соуэрби?

– Мои дела с Соуэрби состоят в том, что мне, возможно, придется выплатить большую сумму, за которую я не получил решительно никакой выгоды.

– А что скажут про барчестерскую пребенду?

– После твоего обвинения я должен буду от нее отказаться.

Тут в комнату вошли три или четыре джентльмена, и разговор между друзьями прекратился. Они по-прежнему стояли у камина, но в следующие несколько минут не произнесли ни слова. Робартс ждал, когда лорд Лофтон уйдет, а лорд Лофтон еще не сказал всего, что собирался сказать. Наконец он начал почти шепотом:

– Думаю, лучше всего попросить Соуэрби, чтобы он завтра пришел ко мне, и, думаю, тебе тоже стоит быть при этом разговоре.

– Не вижу надобности в моем присутствии, – сказал Робартс. – Я и без того слишком много вмешивался в твои дела, уволь меня от продолжения.

– Конечно, я не могу заставить тебя прийти, но, думаю, это будет только справедливо в отношении Соуэрби, а мне ты окажешь услугу.

Робартс несколько раз прошелся по комнате, пытаясь понять, как лучше будет поступить в нынешнем затруднительном положении. Если его имя прозвучит в суде, если в газетах напишут, что он посредничал в передаче векселей, то ему конец. Он уже понял со слов лорда Лофтона, как общественное мнение истолкует его роль. А его жена… как она переживет такой позор?

– Я встречусь завтра с Соуэрби у тебя при одном условии, – сказал он наконец.

– Что за условие?

– Если ты скажешь твердо, что не подозреваешь меня в корыстном интересе, касается это твоих дел с Соуэрби или чьих-либо еще.

– Я ни в чем таком тебя не подозревал. Но я и правда думаю, что он втянул тебя в нехорошую историю.

– И это правда – мне придется платить по векселям. Но ты прекрасно знаешь, что я не получил ни шиллинга. Я взялся помочь человеку, которого считал сперва твоим другом, потом – моим, и вот что из этого вышло.

Лорд Лофтон наконец дал требуемое заверение, и они сели за один из кофейных столов. Робартс пообещал отложить возвращение во Фрамли до субботы, чтобы завтра днем увидеться с Соуэрби на квартире лорда Лофтона в Олбени. Как только они обо всем условились, лорд Лофтон ушел.

Бедный Марк провел тяжелую ночь. Очевидно, лорд Лофтон думал, если и не думает теперь, что барчестерская пребенда получена за определенные денежные услуги. Ничего хуже Марк и помыслить не мог. Прежде всего, это была бы симония, причем симония неописуемо гнусная. Одна эта мысль наполняла Марка ужасом и отвращением. Возможно, подозрения лорда Лофтона успокоены, но другие подумают то же самое, и их уже не разубедишь; эти другие будут из числа тех, кто всегда злорадствует, узнав, что священник попался на нехороших делишках.

А тут еще злосчастная лошадь, из-за которой он не сможет сказать, будто не получил от мистера Соуэрби ничего ценного! Что делать с ней? И в последнее время он тратил больше, чем мог себе позволить. Если придется отказаться от пребенды, нынешняя поездка в Лондон будет глупейшим расточительством. А Марк уже решил, что откажется от нее, но затем передумал, как часто делают люди, угодившие в неприятное положение. Путь, который он наметил себе в первом потрясении от слов лорда Лофтона, путь бедности, насмешек, лишений и гибели всех честолюбивых надежд, был единственно верным, как вновь и вновь мысленно повторял Марк. Однако до чего же трудно нам отказаться от честолюбивых надежд и добровольно предать себя лишениям, бедности и насмешкам!

Впрочем, на следующее утро он мужественно отправился в департамент Малого мешка, дабы известить Гарольда Смита, что больше не хочет барчестерской пребенды. Там он застал брата, который по-прежнему писал титулованным дамам искусные записки о невакантной должности Баггинса, однако сам лорд Малого мешка еще не прибыл. Возможно, он заглянет после начала парламентского заседания, часа в четыре или чуть позже, но утром его точно не будет. Очевидно, свои обязанности лорд Малого мешка исполнял в другом месте. Возможно, он брал работу домой, что не такая уж редкость среди особо рьяных чиновников.

Марк подумал было открыться брату и передать дело через него, но смалодушничал, или, вернее будет сказать, послушался голоса осмотрительности. Лучше всего, подумал он, первым делом сказать жене, а уж потом остальным. Так что он немного поболтал с братом и ушел.

День до часа назначенной встречи тянулся невыносимо долго, но наконец час этот наступил, и ровно с ударом колокола Марк свернул с Пикадилли к Олбени. Когда он шел через двор, его окликнули сзади.

– Пунктуальны, как большие часы на Барчестерской башне, – произнес мистер Соуэрби. – Вот что значит зов великого человека, мистер Пребендарий.

Марк обернулся и машинально протянул руку мистеру Соуэрби, дивясь, до чего тот весел и беспечен.

– Вы получили известия от лорда Лофтона, – скорбно проговорил Марк.

– Получил известия! О да, я получил от него известия. Я вам скажу, Марк, – пока они шагали по коридору, Соуэрби перешел почти на шепот, – Лофтон – сущий младенец в денежных делах. Лучший малый в мире, но дитя в денежных делах.

Тут они вошли в комнаты его милости. У лорда Лофтона вид тоже был довольно скорбный, однако Соуэрби это не напугало. Он уверенно подошел к молодому лорду, а его лицо светилось довольством.

– Добрый день, Лофтон, – сказал он. – Похоже, мой достойный друг Тозер вам докучал?

Лорд Лофтон, чье лицо отнюдь не излучало довольства, рассказал о мошеннических требованиях ростовщика. Соуэрби ни разу его не перебил, но терпеливо дослушал до конца, хотя лорд Лофтон, распаляясь пересказом своих обид, бросил ему несколько угроз, как прежде Марку Робартсу. Он сказал, что не заплатит и шиллинга, кроме как через стряпчего, и, прежде чем что-либо заплатить, потребует гласного разбирательства. Он намерен отдать дело на суд присяжных.

– Хоть в десять судов присяжных, если вам угодно, – ответил Соуэрби, – но правда в том, Лофтон, что за вами долг, и, поскольку вы не уплатили в срок, вам начали докучать.

– Я заплатил в три раза больше, чем был должен. – Лорд Лофтон топнул ногой.

– В этот вопрос я сейчас входить не буду. Все, как я думал, было давно улажено людьми, к которым вы обратились. Но объясните мне вот что: зачем вы втягиваете в это Робартса? Что он сделал?

– Ну, не знаю. Он устраивал дела с вами.

– Ничего подобного. Он любезно согласился передать мне ваше сообщение, а вам – мой ответ. Вот и все его участие.

– Вы же не думаете, что я его виню?

– Я считаю, вам вообще некого винить, кроме собственной горячности и упрямства. Что еще хуже, должен сказать, вы мнительны. В этом деле я с ног сбился, чтобы вам помочь, а за это вижу одну неблагодарность.

– Разве не вы отдали Тозеру вексель – тот, что сейчас у него?

– Во-первых, вексель не у него, во-вторых, я его ему не давал. Такие бумаги проходят через десяток рук, прежде чем попадут к тому, кто потребует уплаты.

– А кто приходил к мне третьего дня?

– Думаю, это был Том Тозер, брат нашего Тозера.

– Значит, вексель у него. Я видел этот вексель у него в руках.

– Погодите. Очень может быть. Я вас предупреждал, что придется его выкупить. Конечно, они не отказываются так сразу от подобных бумаг.

– Вы сказали, десять фунтов, – заметил Марк.

– Десять или двадцать, что-нибудь в таком роде. Но вы же не ребенок и понимаете, что он не назовет сразу такую сумму, а потребует уплатить полностью. Вот ваш вексель, лорд Лофтон, – сказал Соуэрби, вынимая документ и через стол протягивая его молодому лорду. – Я сегодня утром отдал за него двадцать пять фунтов.

Лорд Лофтон взял бумагу и оглядел.

– Да, это тот вексель, – сказал он. – Что мне с ним делать?

– Поместите в семейный архив, – ответил Соуэрби, – или сожгите – как вам угодно.

– И это последний? Других не будет?

– Вам лучше знать, какие бумаги вы подписывали. Я про другие не знаю. При последнем возобновлении был только этот.

– И вы заплатили за него двадцать пять фунтов?

– Да. А если бы вы не подняли такой шум, я бы подождал дня три-четыре и выкупил его за пятнадцать.

– Десять фунтов разницы не делают, и я, конечно, заплачу вам двадцать пять, – сказал лорд Лофтон, который уже начал немного стыдиться себя.

– Как хотите.

– Разумеется, я заплачу, тут и говорить не о чем.

И лорд Лофтон, сев за стол, принялся заполнять чек.

– А теперь, Лофтон, позвольте сказать вам несколько слов, – произнес Соуэрби, поворачиваясь спиной к камину и принимаясь играть тросточкой, которую держал в руке. – Бога ради, постарайтесь быть милосердней к окружающим. Когда вы чем-нибудь раздражены, вы бросаетесь совершенно недопустимыми словами. Хорошо, что мы с Робартсом близко вас знаем и готовы простить. За время, что я здесь, вы обвинили меня во всех мыслимых преступлениях…

– Да ладно вам, Соуэрби…

– Мой дорогой, дайте мне договорить. Повторяю, вы меня обвиняли и, я полагаю, обвиняли его. Но вам и не приходило в голову винить себя.

– Приходило.

– Разумеется, вам не следовало связываться с такими, как Тозер. И мне не следовало. Не нужно быть моралистом, чтобы такое сказать. Образцовые джентльмены не имеют дел с Тозером и очень правильно поступают. Однако надо отвечать за свои поступки. Впредь, если сумеете, держитесь подальше от Тозера, но, коли свяжетесь с ним, ради всего святого, не входите в раж.

– Все это прекрасно, Соуэрби, но вы не хуже меня знаете…

– Я знаю, – и дьявол, убирая в карман чек на двадцать пять фунтов, процитировал Писание, – что сеющий плевелы не пожнет пшеницу, и нечего этого ждать. Я человек крепкий и многое могу вынести, если не испытывать мое терпение слишком сильно, – тут он посмотрел Лофтону прямо в лицо, – но мне кажется, вы были очень несправедливы к Робартсу.

– За меня не беспокойтесь, мы с Лофтоном очень старые друзья.

– И можете друг с другом не церемониться. Прекрасно. Что ж, я закончил проповедь. Мой дорогой пребендарий, позвольте вас поздравить. Фодергилл мне сказал, что ваше дельце совершенно точно улажено.

Лицо Марка помрачнело.

– Я думаю, что должен буду отказаться от места, – сказал он.

– Отказаться!

Соуэрби, потратившего на это столько сил, отказ викария оскорбил бы куда больше, чем любые личные упреки, брошенные им или лордом Лофтоном.

– Я думаю, что должен, – повторил Марк.

– Но почему?

Марк глянул на лорда Лофтона и ничего не ответил.

– Полагаю, нынешние обстоятельства не требуют такой жертвы, – сказал его милость.

– А какие обстоятельства ее бы потребовали? – вопросил Соуэрби. – Герцог Омниум употребил свое влияние, чтобы добыть вам это место как священнику своего графства, и, думаю, отказаться теперь было бы чудовищно.

Тут Марк прямо изложил свои причины, объяснив, что лорд Лофтон сказал в связи с передачей векселя, и сославшись на возможные обвинения, что это было платой за пребенду.

– Ну это уже слишком, честное слово! – воскликнул Соуэрби.

– Послушайте, Соуэрби, я не желаю слушать ваших нотаций, – сказал лорд Лофтон.

– Одну нотацию я уже прочел, – проговорил тот, чувствуя, возможно, что не стоит перегибать палку, – и не буду начинать вторую. Но, Робартс, позвольте сказать: насколько я знаю, Гарольд Смит имеет к делу самое малое отношение. Герцог Омниум сказал премьер-министру, что хотел бы видеть в капитуле приходского священника из своих краев, а затем, в ответ на просьбу лорда Брока, назвал ваше имя. Если в таких обстоятельствах вы думаете отказаться, то вы сумасшедший. Что до подписанного вами векселя, можете не беспокоиться. Деньги будут, но, разумеется, когда придет время, вы отдадите мне сто тридцать фунтов за…

И мистер Соуэрби ушел полным хозяином положения. Умный пятидесятилетний человек с хорошо подвешенным языком почти всегда останется хозяином положения, если его собеседникам нет и тридцати.

Робартс тоже вскоре ушел, выслушав от лорда Лофтона сожаления о случившемся и многочисленные уверения в дружбе. Лорд Лофтон и впрямь немного стыдился себя.

– Что до пребенды, после всего, что произошло, ты, конечно, должен ее принять.

Тем не менее от его милости не ускользнул намек на лошадь и сто тридцать фунтов.

Робартс, идя в гостиницу, думал, что точно примет барчестерское место, и очень радовался, что ничего не сказал брату. В целом настроение у него было самое приподнятое. Заверения Соуэрби насчет векселя звучали весьма успокаивающе, и, странно сказать, он совершенно в них верил. По правде говоря, мистер Соуэрби настолько преуспел на этой встрече, что и лорд Лофтон, и Робартс были готовы верить каждому его слову – вопреки своему обыкновению последнего времени.