Горько было думать о тех опасностях, которым подвергало Гризельду Грантли тщеславие ее матушки в последние недели до приезда леди Лофтон, – во всяком случае, ее милость очень печалили доходящие из Лондона известия. Дом леди Хартлтоп был не единственным сомнительным местом, где Гризельда пожинала свежие модные лавры. В «Морнинг пост» прямо написали, что эта молодая особа блистала на суаре мисс Данстейбл и что ее видели на conversazione в гостиной миссис Прауди.

О мисс Данстейбл леди Лофтон ничего худого сказать не могла. Она водила знакомство со многими достойными людьми и состояла в близкой дружбе с известными консерваторами Грешемами, чьи земли располагались неподалеку от земель леди Лофтон. Однако зналась она и с неподобающей публикой. Вообще же упомянутая дама была накоротке со всеми, от герцога Омниума до вдовствующей леди Годигаффер, являвшей последнюю четверть века образец всех добродетелей. Мисс Данстейбл одинаково любезно улыбалась праведным и грешным, часто посещала Эксетер-Холл и, если верить молве (быть может, не вполне справедливой), способствовала избранию некоторых неприятных епископов-низкоцерковников; однако не менее часто она бывала у некоего ужасного прелата из средних графств, которого подозревали в пристрастии к церковным облачениям и всенощным, а равно в недостатке протестантской ненависти к исповеди и рыбе по пятницам. Леди Лофтон такого не одобряла и всегда говорила о мисс Данстейбл, что нельзя служить Богу и мамоне.

Однако миссис Прауди была в ее глазах много хуже. В Барсетшире между домами Прауди и Грантли царила открытая вражда; епископ и архидьякон возглавляли в епархии две непримиримые партии, постоянно входившие в открытые столкновения, в которых леди Лофтон всегда была на архидьяконской стороне. И как же было после такого слышать, что миссис Грантли побывала на приеме у миссис Прауди! «Спроси она архидьякона, – сказала себе леди Лофтон, – он бы такого не допустил». Но тут она ошибалась, ибо в то, что касалось светских визитов его дочери, архидьякон не вмешивался.

В целом я склонен думать, что миссис Грантли знала свет лучше леди Лофтон. В глубине души миссис Грантли ненавидела миссис Прауди всей ненавистью, какую одна христианская дама может питать к другой. Разумеется, она прощала миссис Прауди обиды, не желала той зла и сохраняла с ней добрые отношения в христианском смысле слова, как и со всеми женщинами. Однако за терпением и кротостью таилась подспудная неприязнь, которая на повседневном языке обычно зовется ненавистью. Ненависть эта бушевала в Барчестере круглый год на глазах у всех. И тем не менее в Лондоне миссис Грантли возила Гризельду на вечерние приемы у миссис Прауди.

В те дни миссис Прауди почитала себя не меньшей из епископесс. Она открыла сезон в новом доме на Глостер-плейс, где по крайней мере парадные комнаты были достойны епископской супруги. Здесь имелась большая гостиная (очень внушительных размеров), вторая гостиная (тоже довольно внушительная, хотя ей недоставало одного угла, отнятого соседним домом) и третья, не то гостиная, не то каморка, где миссис Прауди любила сидеть, дабы все знали, что у нее есть третья гостиная. «Величественная анфилада», – как доверительно говорила миссис Прауди многим женам барсетширских священников. «О да, прекрасная анфилада, миссис Прауди!» – отвечали обычно жены барсетширских священников.

Некоторое время миссис Прауди тщетно ломала голову, какого рода приемами она составит себе известность. Ужины и балы, разумеется, исключались. Она не возражала, когда ее дочери танцевали ночи напролет в других домах – во всяком случае, не возражала в последнее время, поскольку модный свет того требовал, а молодые дамы могут кое-что сами за себя решать, – однако танцы в ее доме, непосредственно под епископским омофором, были бы грехом и скандалом. Что до ужинов, то они из всех приемов самые накладные.

– Не хочется думать, что мы посещаем знакомых только ради еды и питья, – говорила миссис Прауди женам барсетширских священников, – это означало бы, что у нас такие плотские желания.

– О да, миссис Прауди, к тому же это так вульгарно! – отвечали дамы.

Но те, кто постарше, с сожалением вспоминали щедрое гостеприимство барчестерского дворца в добрые старые времена епископа Грантли, да будет земля ему пухом! Одна пожилая супруга викария даже позволила себе невежливо заметить:

– Когда мы голодны, миссис Прауди, у нас у всех плотские желания.

– Было бы куда лучше, миссис Этхилл, если бы люди удовлетворяли их дома, – поспешно ответила миссис Прауди, в чем я, должен сказать, в корне с ней не согласен.

Однако conversazione не потворствуют плотским желаниям и не влекут непомерных издержек, с которыми связано их утоление. Само слово не вполне нравилось миссис Прауди: оно изрядно стерлось от долгого употребления и утратило модный лоск. И тем не менее в conversazione была необходимая духовность, не говоря уже об экономии. Что до моды, возможно, миссис Прауди могла вернуть слову его былое великолепие. Почему бы ей не стать законодательницей мод?

Она хотела устроить так, чтобы гости вели оживленный разговор или по крайней мере этому разговору внимали. Рассадить их на все диваны и кресла, что вмещаются в ее величественную анфиладу, и особенно на два кресла и козетку в дальней каморке (или малой гостиной, как называла ее миссис Прауди в разговорах с женами барсетширских священников), а те, кому места не хватит, пусть стоят, или «располагаются», как она выражалась. За два часа conversazione гостей четыре раза обносили чаем и кексом на подносе. Удивительно, как долго может прослужить один маленький кекс, если предлагать его через короткое время после обеда. Мужчины его не едят, а женщины вынуждены отказаться из-за отсутствия стола и тарелок. Миссис Джонс понимает, что не сможет съесть кусок рассыпчатого кекса, не нанеся серьезного ущерба своему лучшему платью. Просматривая хозяйственные записи за неделю и оценивая траты на conversazione, миссис Прауди видела, что избрала правильный путь.

Приглашение на чай вполне недурно, если удастся пообедать пораньше, а затем посидеть вкруг большого стола, хотя я советовал бы ставить джентльменам большие чашки, как для завтрака, а не крохотные дамские. И тогда, если вам достанутся приятные соседи, а тем более приятная соседка, вы сможете провести время с большим удовольствием. Однако я терпеть не могу, когда угощением обносят, если только это не лишняя рюмочка после обеда.

И впрямь, несносный и вульгарный обычай обносить гостей едой чрезвычайно распространился среди нас, второразрядных джентльменов с годовым доходом восемьсот фунтов: несносный, потому что он разрушает естественное удобство, и вульгарный, потому что это обезьянье подражание богачам. Герцог Омниум и леди Хартлтоп, безусловно, правы в том, что ввели этот обычай. Мои друзья, обедавшие в таких домах, говорят, что вино там подливают, едва успеваешь выпить, что баранину подают без задержки, а картофеленосец следует сразу за мясоносцем. Разумеется, это очень приятно, и мы должны признать, что наши перворазрядные вельможи знают толк в удобствах. Однако нам с доходом восемьсот фунтов не угнаться за ними в этом точно так же, как не угнаться за их театральными ложами и каретами. Разве я буду не прав, если скажу, что все наши виночерпии и мясоносцы – одна расторопная Филлида и соседский лавочник? И Филлида при всей ее расторопности, и лавочник, как бы споро тот ни двигался, не могут быстро подать обед двенадцати гостям, которым некий мидо-персидский закон воспрещает самим класть себе еду на тарелки. И вот прискорбный итог: обедая друг у друга, мы часто вообще остаемся без обеда. Филлида с картошкой является, когда мясо либо съедено, либо остыло и стало несъедобным, а Ганимед-лавочник, как ни белы его перчатки и как ни хорош галстук, не успевает наливать нам херес.

Намедни, видя даму без глоточка доброго вина, так нужного для ее пищеварения, я с поклоном предложил ей выпить со мной, однако она вытаращила глаза так, будто я, облаченный в одну лишь боевую раскраску, предложил ей сплясать дикий индейский танец. Я думал, она еще помнит времена, когда цивилизованные люди пили друг с другом.

Да благословит Господь славные времена, когда я салютовал приятелю бокалом всякий раз, как хотел выпить, и тянулся за горячей картошкой, когда считал нужным.

Думаю, в делах гостеприимства следует установить закон, что любая новая роскошь за нашим столом должна служить нашим гостям, а не нашему тщеславию. Подавать еду необычным порядком стоит для того, чтобы друзьям было удобнее есть, а не чтобы нам прослыть модными за счет их неудобств. Опять-таки, если я накрываю стол и буфет, желая порадовать друзей зрелищем изысканных и красивых вещей, я действую в соответствии с духом гостеприимства, но если я хочу, чтобы миссис Джонс умерла от зависти при виде моего столового серебра, то я очень низкий человек. В целом с этим согласятся все, но, если бы мы держались такой мысли в любых частных случаях, думаю, мы, обладатели годового дохода в восемьсот фунтов, угодили бы своим друзьям больше, чем всеми нынешними ухищрениями.

Нам, знающим про пакт Лофтон – Грантли, торжественно скрепленный двумя матерями, не вполне удобно предполагать, будто миссис Грантли повезла дочь к миссис Прауди из-за того, что там, по слухам, ждали лорда Дубелло. Безусловно, высокие договаривающиеся стороны иногда позволяют себе шаги, которые кое-кто назвал бы бесчестными; не исключено, что архидьяконша и впрямь думала про вторую тетиву для своего лука. Так или иначе, лорд Дубелло был у миссис Прауди, и Гризельда по чистой случайности села в уголке дивана неподалеку от свободного места, где его милость мог «расположиться», что тот довольно скоро и сделал.

– Хорошая погода, – проговорил он.

– Мы сегодня катались в экипаже, и нам показалось, что довольно холодно, – ответила Гризельда.

– Адски холодно, – согласился лорд Дубелло, затем поправил белый галстук и пригладил бакенбарды. Других усилий он к поддержанию разговора не прилагал, и Гризельда тоже, однако расположился он совершенно как пристало маркизу, и миссис Прауди это было очень приятно.

– Так любезно с вашей стороны, лорд Дубелло, – промолвила она, подходя и пожимая ему руку, – так любезно с вашей стороны посетить мое скромное чаепитие.

– Люблю такое, без всяких хлопот, – ответил его милость.

– Да, в этом-то и прелесть, вы согласны? Никаких хлопот, никакой суеты и пышности. Я считаю, общество должно давать возможность для обмена мыслями.

– Да, точно.

– А не есть и пить вместе, да, лорд Дубелло? Однако практика нашей жизни как будто показывает, что одно лишь удовлетворение животных потребностей способно свести людей вместе. Безусловно, это большая ошибка.

– Хотя хороший обед я тоже люблю, – сказал лорд Дубелло.

– О, конечно, конечно. Я не из тех, кто говорит, будто наши вкусы даны нам не ради нашего удовольствия. Зачем бы существовало все хорошее, если бы его не любили?

– Дать хороший обед – целая наука, – продолжал лорд Дубелло с несвойственной ему живостью.

– О да. Истинное искусство, которое я, со своей стороны, нисколько не презираю. Но мы же не можем постоянно есть, верно?

– Да. Постоянно не можем, – ответил лорд Дубелло с таким видом, будто скорбит об ограниченности своих возможностей.

Миссис Прауди перешла к миссис Грантли. В Лондоне эти две дамы поддерживали самые приятельские отношения, хотя в Барчестере вели непримиримую войну. Тем не менее внимательный наблюдатель заметил бы, что миссис Прауди знает разницу между епископом и архидьяконом.

– Чрезвычайно рада вас видеть, – сказала она. – Нет-нет, не двигайтесь, я не буду сейчас садиться. А почему не приехал архидьякон?

– Это совершенно невозможно, – ответила миссис Грантли. – У него в Лондоне нет ни одной свободной минуты.

– Если не ошибаюсь, вы пробудете тут недолго.

– Куда дольше, чем нам обоим хотелось бы. Лондонская жизнь ужасно меня утомляет.

– Но люди определенного положения вынуждены ее терпеть, – сказала миссис Прауди. – Епископ, например, должен заседать в парламенте.

– Вот как? – спросила миссис Грантли, как будто не знала об этой стороне епископских обязанностей. – Как хорошо, что от архидьяконов такого не требуется.

– Да, от них ничего подобного не требуется, – очень серьезно проговорила миссис Прауди. – Но как необычайно мила сейчас мисс Грантли! Я слышала, она имеет определенный успех.

Последние слова были довольно болезненны для материнского сердца. Весь свет, безусловно, признал Гризельду первой красавицей сезона. Маркизы и лорды состязались за ее улыбки, целые газетные абзацы посвящали ее профилю. Тяжело после такого слышать, что она «имеет определенный успех», будто речь о какой-нибудь смазливой розовощекой молочнице.

– Разумеется, тут ей не сравниться с вашими дочерями, – произнесла миссис Грантли очень тихо.

Модный мир отнюдь не воспевал красоту обеих мисс Прауди. Их мать сполна почувствовала укол, однако здесь было не место для битвы. Она мысленно записала обиду, приберегая ее для Барчестера и капитула. Такие долги миссис Прауди обычно возвращала, если у нее были для этого средства.

– Ах, я вижу, здесь мисс Данстейбл, – проговорила она, видя, что упомянутая дама вошла в комнату.

И миссис Прауди унеслась встречать важную гостью.

– Так это и есть conversazione? – спросила та, по обыкновению ничуть не понижая голос. – Что ж, очень мило. Это ведь означает «разговор», верно, миссис Прауди?

– Ха-ха-ха! Мисс Данстейбл, вы бесподобны!

– Но ведь правда? И чай с кексами? А когда нам надоест разговаривать, мы уйдем, да?

– Но за три часа вы никак не устанете.

– Я-то никогда не устаю говорить, это все знают. А, епископ, здравствуйте. Прекрасная затея это conversazione, верно?

Епископ потер руки, улыбнулся и согласился с последними словами.

– Миссис Прауди так хорошо удаются ее маленькие приемы, – сказала мисс Данстейбл.

– Да, да, – ответил епископ. – Льщу себя мыслью, что удаются. Разумеется, мисс Данстейбл, вы привыкли к куда большему размаху.

– Я! Помилуйте! Больше всего я ненавижу всякую пышность. Конечно, я должна делать, что мне велят. Жить в большом доме, держать трех лакеев по шесть футов ростом. И еще кучера в парике больше головы и таких огромных лошадей, что они меня пугают. А иначе меня объявят сумасшедшей и отстранят от управления моими собственными делами. Но что до пышности, я ее ненавижу. И думаю, мне тоже стоит устраивать у себя conversazione. Надеюсь, миссис Прауди заглянет ко мне и даст несколько дельных советов.

Епископ вновь потер руки и сказал, что непременно заглянет. От разговоров с мисс Данстейбл он всегда приходил в некоторое смущение, поскольку не мог понять, всерьез она говорит или шутит. Поэтому он пробормотал какие-то извинения и затрусил прочь, а собеседница мысленно улыбнулась его слишком очевидной растерянности. Мисс Данстейбл была по натуре открыта и великодушна, но слишком долго жила среди людей, не стоящих открытости и великодушия. К тому же она была умна, умела быть ехидной и давно убедилась, что окружающему миру лучше показывать эти качества, нежели доброту. Так она жила из месяца в месяц, из года в год, возможно не становясь добрее, но по-прежнему сохраняя теплую привязанность к тем, кого по-настоящему любила. И еще она понимала, что живет неправильно, что богатство, которое она якобы не ставит ни во что, разъедает ей душу – не своим блеском, а тем образом жизни, которого оно требует. Она видела, что постепенно становится злой насмешницей, но, даже упрекая себя, не знала, как разорвать порочный круг.

Черные стороны человеческой натуры так примелькались ее глазам, что уже не внушали ей должного ужаса. Столько промотавшихся кутил искали ее руки, столько пиратов надеялись удержаться на плаву за счет ее богатств, что она перестала считать это низостью и подлостью. Она сражалась собственным оружием – умом и силой воли, и ее это полностью устраивало.

У нее было несколько настоящих друзей, и среди них она смело говорила настоящим голосом то, что считала нужным. И как же она тогда отличалась от той мисс Данстейбл, перед которой заискивала миссис Прауди, которую обхаживал герцог Омниум, а миссис Гарольд Смит называла своей задушевной подругой! Если бы только она нашла среди этих друзей единственного спутника, который поможет ей нести бремя богатства! Но где найти такого спутника ей, с ее острым умом, громким смехом и несметными деньгами? Все внешнее в мисс Данстейбл привлекало тех, кого она презирала, и отталкивало тех, с кем могла бы связать свою судьбу.

Тут она увидела миссис Гарольд Смит, которая заехала минут на двадцать оглядеть величественную анфиладу миссис Прауди.

– Так вас можно поздравить, – с жаром сказала приятельнице мисс Данстейбл.

– О нет, ради всего святого, не поздравляйте, чтобы не пришлось брать поздравления назад, а это всегда так неприятно.

– Но мне сказали, лорд Брок вчера за ним посылал.

Лорд Брок был тогдашним премьер-министром.

– Да, и Гарольд пробыл у него весь день. Но он не может закрыть глаза, открыть рот и принять Божий дар, как пристало умному человеку. Он вечно торгуется, а ни одному премьер-министру это не по вкусу.

– Не хотелось бы мне быть в его шкуре, если ему придется сказать дома, что торг сорвался.

– Ха-ха-ха! Да, я уж не смолчу. Но что делать нам, бедным женщинам? Когда все определится, дорогая, я сразу вам напишу.

Тут миссис Гарольд Смит как раз завершила обход комнат и потребовала свою карету.

– Прекрасный профиль, не правда ли? – заметила мисс Данстейбл миссис Прауди некоторое время спустя. Разумеется, речь шла о профиле Гризельды Грантли.

– Прекрасный, не спорю, – ответила миссис Прауди. – Жаль, что это ничего не значит.

– Джентльмены считают, это значит очень много.

– Не уверена. Она рта раскрыть не умеет. Сидит рядом с лордом Дубелло почти час, а не сказала и трех слов.

– Но, дорогая моя миссис Прауди, кто может разговаривать с лордом Дубелло?

Миссис Прауди подумала, что уж ее-то дочь Оливия сумела бы с ним поговорить, представься ей такой случай, но Оливия вообще так умна и образованна. Однако, как раз когда две дамы смотрели на молодую пару, лорд Дубелло заговорил.

– С меня, наверное, хватит, – сказал он Гризельде.

– Полагаю, у вас есть и другие светские обязанности, – ответила та.

– Да, я поеду к леди Клэнтерброкс.

И он откланялся. За весь вечер между ним и мисс Грантли не прозвучало ни слова, кроме приведенных в этой хронике, однако свет отметил это как исключительные знаки внимания. Миссис Грантли по пути домой засомневалась, следует ли противодействовать союзу, к которому столь очевидно стремится глава великой хартлтопской фамилии. Осмотрительная мать еще ничего не сказала дочери, но разговор назревал. Очень хорошо, что леди Лофтон спешит в Лондон, но какой от этого прок, если лорд Лофтон не станет заглядывать на Брютон-стрит?