Охотничий сезон близился к концу, и весь барсетширский свет подумывал о великолепии Лондона. Об этом великолепии леди Лофтон всегда размышляла с известным беспокойством. Она охотно жила бы во Фрамли круглый год, однако по некоторым веским соображениям не могла себе такого позволить. Все леди Лофтон, вдовые и еще не вдовые, проводили сезоны в Лондоне, пока старость не лишала их такой возможности, а иные и много дольше. И у нее было убеждение, возможно не вполне ошибочное, что она ежегодно привозит в провинцию что-то от новейшей цивилизации. Можем ли мы назвать этот взгляд вполне ошибочным? Новые фасоны шляпок и женских лифов тем ли иным способом достигнут сельских краев, и как иначе деревенский взгляд научится ценить изящное? Некоторые считают, что новым фасонам шляпок и лифов лучше оставаться в городе, но таким людям, будь они последовательны, следовало бы желать, чтобы пахари раскрашивали себе лица, а молочницы ходили в звериных шкурах.

По этой и по другим причинам леди Лофтон уезжала в Лондон в апреле и оставалась там до конца июня. Однако это всегда было тяжелое для нее время. В Лондоне она была не слишком значительное лицо. Леди Лофтон и не стремилась к подобному величию, не покровительствовала искусствам, не была секретарем женской законодательной палаты мод. Не имея в Лондоне настоящих занятий, она скучала и счастливейшие минуты проводила за чтением известий из Фрамли или за письмами туда с требованием дальнейших известий.

Однако на сей раз у нее было в Лондоне важное дело: принимать у себя Гризельду Грантли и по возможности удерживать сына в ее обществе. План кампании был таков: миссис Грантли и архидьякон первыми приедут в Лондон на месяц и привезут Гризельду, затем вернутся в Пламстед, а Гризельда перейдет под крыло леди Лофтон. План этот устраивал леди Лофтон не во всем, поскольку миссис Грантли не так решительно избегала Хартлтопов, как требовал семейный пакт. Впрочем, миссис Грантли могла бы в свое оправдание напомнить, что лорд Лофтон не спешит делать предложение, а значит, положительно необходима вторая тетива для лука, раз уж первая так ненадежна. Неужто миссис Грантли что-то прослышала о злополучной платонической дружбе с Люси Робартс?

В конце марта от миссис Грантли пришло письмо, которое значительно усилило и беспокойство леди Лофтон, и желание поскорее заполучить Гризельду под свое крыло. После несущественных сообщений о лондонском свете вообще и о круге Лофтон – Грантли в частности, миссис Грантли перешла к доверительному разговору о дочери.

«Бесполезно было бы отрицать, – писала архидьяконша с материнской гордостью и материнским смирением, – что она пользуется большим успехом. Приглашают ее куда чаще, чем я могу ее вывозить, и в такие дома, куда я по своей воле бы не поехала. Я не могла отказать ей в поездке на первый бал леди Хартлтоп, потому что ничего равного в нынешнем сезоне не будет, а гостя у вас, дорогая леди Лофтон, она, разумеется, не сможет у них бывать. Я бы сама у них не бывала, касайся дело только меня. Был, разумеется, герцог, и мне подумалось, что при таком стечении гостей леди Хартлтоп могла бы вести себя более осмотрительно. Совершенно очевидно, что лорд Дубелло очарован Гризельдой куда сильнее, чем мне хотелось бы. Милая девочка настолько благоразумна, что вряд ли это вскружит ей голову, однако многие ли девушки устояли бы перед чувствами такого человека? Маркиз, как вы знаете, совсем плох, и, говорят, с начала строительного бума ланкаширская собственность приносит двести тысяч годовых! Я не думаю, что лорд Дубелло вел с ней какие-нибудь разговоры; у меня сложилось впечатление, что он вообще по большей части молчит. Однако он постоянно приглашает ее танцевать и весь как на иголках, когда она танцует с кем-нибудь другим. Даже неловко были видеть его третьего дня у мисс Данстейбл, когда Гризельда танцевала с нашим общим знакомым. Однако в тот вечер она впрямь была очень хороша, и я редко вижу ее такой оживленной!»

Все это и еще много подобного в том же письме подстегивало желание леди Лофтон поскорее уехать в Лондон. Под ее крылом Гризельда точно не увидит больше мишурного величия леди Хартлтоп! И леди Лофтон удивляло, как миссис Грантли вообще повезла дочь в такой дом. Весь свет знал про леди Хартлтоп всё. Всем было известно, что ее дом – почти единственный в Лондоне, где герцога Омниума можно видеть постоянно. Сама леди Лофтон уж скорее бы повезла молоденькую девушку в Гатерумский замок, поэтому довольно сильно рассердилась на свою приятельницу миссис Грантли. Она не подумала, что письмо написано с целью вызвать именно эти чувства и побудить ее к действию. В такого рода делах миссис Грантли была искуснее своей приятельницы. Она предпочла бы союз Лофтон – Грантли, поскольку не считала, что деньги – это всё. Однако и союз Грантли – Хартлтоп в качестве второй тетивы для лука был тоже неплох.

Ответ леди Лофтон был самый душевный. Она радовалась, что Гризельда хорошо проводит время, намекала, что лорд Дубелло – непроходимый тупица, а репутация его матери, мягко выражаясь, оставляет желать лучшего, добавляла, что обстоятельства вынуждают ее приехать в Лондон за четыре дня до намеченного срока, и выражала надежду, что милая Гризельда сразу переселится к ней. Лорд Лофтон, писала она, хоть и не остановится на Брютон-стрит (то есть в лондонском доме матушки), обещал проводить там все время, свободное от парламентских обязанностей.

Ах, леди Лофтон, леди Лофтон! Не подумалось ли вам, что, добавляя эти слова, вы покривили душой? Разве вы не сказали сыну матерински ласково: «Людвиг, ты ведь будешь заглядывать к нам на Брютон-стрит? У меня остановится Гризельда Грантли, и мы не позволим ей скучать, верно?» И разве сын не бросил: «Конечно, конечно» – и не вышел из комнаты довольно невежливо? Прозвучало ли между вами хоть слово о его парламентских обязанностях? Ах, леди Лофтон, разве вы не солгали своей приятельнице?

Мы всё более строго требуем правдивости от детей, даже чересчур строго, если вспомнить, что в десять, двенадцать, четырнадцать лет нравственное чувство еще только формируется. Однако я не слышал, чтобы мы применяли такие требования к себе, взрослым. Упаси Бог подумать, будто я защищаю детскую ложь; однако детям она простительнее, чем родителям. Этот маленький обман относился к разряду лжи, которую обычно считают извинимой, по крайней мере для взрослых, и все-таки леди Лофтон была бы чуть ближе к совершенству, если бы держалась истины. Вообразите школьника, который пишет домой, что однокашник обещался приехать к нему на каникулы, хотя тот ничего подобного не обещал, – как сурово порицали бы первого мальчика его наставники!

Разговор между леди Лофтон и ее сыном – тот самый, в котором не прозвучало ни слова о парламентских обязанностях его милости, – произошел накануне его отъезда в Лондон. По этому случаю он был в дурном расположении духа и менее обычного ласков с матерью. Он вышел из комнаты, когда она заговорила про Гризельду Грантли, а вечером, когда матушка вновь неосторожно упомянула красоту Гризельды, заметил, что она «звезд с неба не хватает».

– Если бы она хватала звезды с неба, – с обидой проговорила леди Лофтон, – я не пригласила бы ее в свой лондонский дом. Я знаю, каких девушек ты имеешь в виду: они не закрывают рта и всегда говорят либо очень громко, либо шепотом. Я таких не люблю, да и ты, думаю, не питаешь к ним душевной склонности.

– Ну, насчет душевной склонности – это разговор особый.

– Гризельда Грантли – молодая дама, которую я рада принимать у себя в городе. И мне, и Юстине будет с ней очень хорошо.

– Вот именно, – ответил он, – для Юстины она подходит как нельзя лучше.

Это было довольно жестоко со стороны лорда Лофтона, и матушку его слова покоробили: по всему выходило, что он против союза Лофтон – Грантли. Она не сомневалась, что так будет, если сын заподозрит сговор с целью его уловить. И похоже, он все-таки заподозрил. А иначе зачем это ехидное замечание, что Гризельда как нельзя лучше подходит для Юстины?

А сейчас нам надо вернуться на полдня назад и описать маленькую сцену, которая объяснит и дурное настроение лорда Лофтона, и его обидные для матери слова. Сцена эта произошла дней через десять после того, как миссис Робартс и Люси вместе гуляли по саду. За эти десять дней Люси ни разу не позволила молодому пэру завести с ней длинный разговор. Она один раз обедала во Фрамли-Корте и еще один раз провела там вечер; лорд Лофтон трижды или четырежды приходил в викариат и высматривал ее в местах обычных прогулок, однако с того дня, как леди Лофтон намекнула миссис Робартс на свои страхи, прежние непринужденные разговоры так и не возобновились.

Лорду Лофтону очень недоставало Люси. Поначалу он не заподозрил в перемене чьего-либо умысла и даже почти не думал об этом, хоть и ощущал смутную досаду. Однако ближе к отъезду ему начало казаться странным, что он слышит голос Люси, лишь когда та обращается к его матери или своей невестке. Тогда он решил поговорить с ней до отъезда и распутать загадку.

Это свое намерение он исполнил в середине того самого дня, вечером которого его матушка так некстати принялась восхвалять Гризельду Грантли. Робартс, он знал, не дома, а миссис Робартс с его матерью в усадьбе, составляет список бедняков, о которых надо будет особо заботиться в отсутствие леди Лофтон. Воспользовавшись всем перечисленным, лорд Лофтон смело вошел в сад викариата и небрежно спросил садовника, в доме ли кто из дам. Так он и поймал бедняжку Люси на самом пороге.

– Вы уходите или возвращаетесь, мисс Робартс?

– Ухожу, – ответила Люси, силясь придумать, как избежать продолжительного разговора.

– Вот как? Не могу ли я предложить…

– Боюсь, что нет, лорд Лофтон, поскольку я иду к нашей ближайшей соседке, миссис Подженс. Вряд ли у вас сию минуту есть дело к миссис Подженс или к ее младенцу.

– А у вас есть?

– Да, и особенно к Крошке Подженсу. Крошка Подженс – настоящее чудо, ему всего два дня.

Говоря, Люси продвинулась на шаг или два. Лицо его милости немного омрачилось, и он решил, что не позволит Люси Робартс обвести себя вокруг пальца. Он пришел с ней поговорить и поговорит. Их прежние дружеские отношения вполне давали на это право.

– Мисс Робартс, – сказал он, – я завтра уезжаю в Лондон и если не попрощаюсь сейчас, то совсем не успею попрощаться.

– До свидания, лорд Лофтон, – сказала Люси, со всегдашней веселой улыбкой протягивая ему руку. – Не забудьте провести через парламент обещанный мне закон о защите моих курочек.

Он пожал ей руку, но это было не то, чего ему хотелось.

– Миссис Подженс и ее младенец уж как-нибудь потерпят десять минут. Я не увижу вас несколько месяцев, а вы как будто жалеете сказать мне два слова.

– Да хоть двести, если вам этого почему-то хочется, – весело ответила она, возвращаясь в гостиную, – просто я не хотела вас задерживать, поскольку Фанни нет дома.

Люси была совершенно собранна и куда лучше его владела собой. Внутренне она трепетала при мысли о предстоящем разговоре, но внешне не выказывала и тени волнения и думала лишь о том, как не выказать его и дальше.

Лорд Лофтон сам толком не знал, какого разговора так решительно добивался. У него не было определенной мысли, что он любит Люси Робартс. Не было мысли, что он, любя ее, хочет либо, наоборот, не хочет на ней жениться. Он вообще ничего об этом не думал, ни худого, ни доброго. Ему нравилась Люси, и он считал ее очень хорошенькой. Разговаривать с ней было приятно и вовсе не трудно, не то что с Гризельдой Грантли или некоторыми другими знакомыми ему девушками. Полчаса в обществе Люси всегда приводили его в отличное расположение духа. С ней он чувствовал себя умнее, чаще обсуждал предметы, стоящие разговора. И так вышло, что он привязался к Люси Робартс, но не спрашивал себя, платоническое это чувство или антиплатоническое. Впрочем, незадолго до ее отдаления с его стороны прозвучали слова, которые любая девушка могла бы счесть антиплатоническими, будь у нее желание так их рассматривать. Он не бросился к ее ногам, не объявил, что его снедает всепожирающая страсть, но руку ей пожимал с нежностью, говорил с ней откровенно о себе, о матери, сестре и друзьях, называл ее «мой милый дружок Люси».

Для нее это было и сладостно, и горько. Она часто убеждала себя, что ее симпатия к молодому лорду – чисто дружеского свойства, и считала ложью холодный сарказм, с которым люди смотрят на подобные отношения. Затем она признала, что этот сарказм, пусть холодный, справедлив, а значит, дружбе между нею и лордом Лофтоном надо положить конец. Так она благоразумно решила про себя, однако он ничего подобного не решал и теперь явился с намерением возобновить опасную дружбу.

– Так вы едете завтра? – спросила она, когда они оба вошли в гостиную.

– Да, ранним утренним поездом, и Бог весть, когда мы снова свидимся.

– Уж на следующую-то зиму свидимся?

– Да, на день или на два, полагаю. Не уверен, что буду жить здесь следующей зимой. Да и кто может сказать уверенно, где он будет?

– Такие, как вы, не могут. Сама я не принадлежу к кочевому племени.

– А жаль.

– И напрасно. Молодые дамы не созданы для вашей кочевой жизни.

– Однако они легко к ней привыкают. Мы встречаем одиноких путешественниц где угодно.

– И находите их очень докучными?

– Ничего подобного. Я одобряю все, что выходит из привычной колеи. Я завтра же стал бы ярым радикалом, если б не боялся разбить сердце моей матушке.

– Никогда так не делайте, лорд Лофтон.

– За то вы мне и нравитесь, что не держитесь колеи.

– Да неужели?

– Да, вы идете сами по себе, куда хотите, а не куда ведет вас накатанная бабушкина дорожка.

– А знаете ли вы, что, по моему твердому убеждению, накатанная бабушкина дорожка самая лучшая и безопасная? Я недалеко от нее отошла и, безусловно, намерена на нее вернуться.

– Невозможно! Целая армия старух с канатами из древних предрассудков не втащит вас обратно.

– Да, лорд Лофтон, это правда. Но одна… – И тут Люси осеклась.

Она чуть было не сказала, что с этим справилась одна любящая мать, обеспокоенная судьбой единственного сына. Люси не могла сказать, что уход с накатанной дорожки уже нарушил ее душевный покой и превратил мирную счастливую жизнь в мучительную борьбу.

– Я знаю, что вы пытаетесь вернуться, – сказал он. – По-вашему, я имею глаза и не вижу? Бросьте, Люси, мы с вами друзья и не должны расстаться так. Моя матушка – лучшая из женщин, и я говорю это от всей души. Лучшая из женщин, а ее любовь ко мне – образец материнской любви.

– Да, так, и я рада, что вы это признаете.

– Я был бы хуже скота, если бы не признавал. И тем не менее я не могу позволить ей во всем меня направлять. Я не был бы мужчиной, если бы позволил!

– Кто, как не она, даст вам добрый совет?

– И все равно я должен решать сам. Не знаю, вполне ли справедливы мои подозрения, но я думаю, она причиной, что вы от меня отдалились. Это правда?

– Она мне ни слова не сказала, – ответила Люси. Лицо ее залилось густым румянцем, однако голос не дрогнул – она по-прежнему владела собой.

– Но причина все же в ней? Я знаю, вы не скажете мне неправды.

– Я не скажу вам ни правды, ни неправды, лорд Лофтон. Это то, о чем мне не следует говорить.

– Значит, я угадал. – Он поднялся со стула и встал у камина спиной к огню. – Она не позволяет мне выбирать самому ни друзей, ни… – Однако он не договорил, кого именно.

– Зачем вы мне это рассказываете, лорд Лофтон?

– Нет! Мне нельзя выбирать себе друзей, будь они самыми лучшими и чистыми созданиями Божиими. Люси, я не могу поверить, что вы больше не питаете ко мне расположения. А в том, что вы его питали, у меня сомнений нет.

Люси подумалось, что почти неблагородно с его стороны так ее преследовать, а затем взвалить на нее весь груз объяснений, которые сделал необходимыми его приход. Тем не менее правду следовало сказать, и она надеялась с Божьей помощью найти для этого силы.

– Да, лорд Лофтон, я питала к вам расположение и питаю по-прежнему. Под этим словом вы разумеете нечто большее, чем обычные отношения между джентльменом и дамой из разных семей, знакомых такое недолгое время, как мы с вами.

– Да, нечто куда большее, – с жаром отвечал он.

– То есть что-то более близкое?

– Да, и более теплое, более достойное людей, ценящих друг в друге разум и чувство.

– Нечто подобное я к вам испытывала, и это было очень глупо. Нет! Вы заставили меня говорить, так не перебивайте. Разве ваша совесть не говорит вам, что в этом я неразумно сошла с бабушкиной дорожки? Мне это нравилось. Нравилось чувство независимости, которое, я думала, позволяет мне дружить с таким, как вы. А ваше положение, так отличное от моего собственного, без сомнения, еще добавляло прелести этой дружбе.

– Вздор!

– Да, вздор. Но что сказали бы обо мне люди?

– Люди!

– Да, люди! Я не такой философ, чтобы пренебрегать их мнением, хотя вы можете себе это позволить. Люди сказали бы, что я, сестра священника, пыталась завлечь молодого лорда и молодой лорд оставил меня с носом.

– Никто бы такого не сказал! – возмутился лорд Лофтон.

– Сказали бы. И вы так же не можете им запретить, как король Канут не мог запретить морю. Ваша матушка разумно вмешалась, чтобы меня от этого избавить, а вас я прошу об одном: избавьте и вы меня от этого. – И она встала, словно намеревалась тут же отправиться к миссис Подженс и ее младенцу.

– Люси, постойте! – воскликнул он, преграждая ей путь к двери.

– Не называйте меня больше Люси, лорд Лофтон. Я была последней дурочкой, когда это позволила.

– Клянусь небом, вы всегда будете для меня Люси – Люси перед всем миром! Моя Люси, моя дорогая Люси, друг моего сердца, истинная любовь. Люси, вот моя рука. Как давно мое сердце вам принадлежит, сейчас нет надобности говорить.

Жертва была у ее ног, и, без сомнения, Люси ощущала свое торжество. Она завоевала его не красотой, а живым умом и бойкой речью, и теперь он вынужден признать ее победу. Он готов рискнуть всем, лишь бы не отказаться от нее. Да, она ощущала свое торжество, но ничто в ее лице этого не выдало. И у нее не было и тени сомнений, как поступить дальше. К признанию его толкнула не любовь, а смущение. Она укорила его злом, которое он ей причинил, и он благородно поспешил загладить вину величайшей жертвой, какую мог принести. Однако Люси Робартс не могла принять такую жертву. Он шагнул вперед, словно собираясь обнять ее за талию, но она попятилась.

– Лорд Лофтон! – воскликнула она. – Когда вы успокоитесь, то поймете, что это было неправильно. Для нас обоих лучше всего будет расстаться.

– Не лучше, а хуже всего будет расстаться, пока между нами не будет окончательного понимания.

– В таком случае поймите меня окончательно. Я не могу быть вашей женой.

– Люси! Неужели вы никогда не сумеете меня полюбить?

– Я не буду и пытаться. Не настаивайте, иначе сами возненавидите себя за свою глупость.

– Но я буду настаивать, пока вы не примете мою любовь или не скажете, положив руку на сердце, что не сможете меня полюбить!

– В таком случае позвольте мне уйти.

Она замолчала, а он раз или два быстрым шагом прошел по комнате.

– И, лорд Лофтон, – продолжала она, – если вы сейчас уйдете, мы будем считать, что ничего из ваших слов произнесено не было.

– Мне все равно, кто их узнает. Чем скорее о них станет известно всем, тем лучше, если только…

– Подумайте о своей матери, лорд Лофтон.

– Могу ли я сделать для нее больше, чем дать ей в дочери девушку, лучше и милее которой нет на свете? Когда моя мать узнает вас получше, она полюбит вас, как и я. Люси, скажите единственное слово и сделайте меня счастливым.

– Я не скажу ни слова, которое повредит вашему будущему счастью. Мне невозможно стать вашей женой.

– Вы хотите сказать, что не сумеете меня полюбить?

– Вы не имеете права меня допрашивать, – сказала она и, сердито нахмурясь, села на диван.

– Клянусь небом, я не приму такого ответа, пока вы не положите руку на сердце и не скажете, что не можете меня любить.

– Почему вы так меня мучаете, лорд Лофтон?

– Потому что от этого зависит мое счастье, потому что я должен знать правду. Раз уж я люблю вас всем сердцем, мне нужно знать, каковы ваши чувства.

Люси вновь встала с дивана и смотрела теперь прямо ему в глаза.

– Лорд Лофтон, – проговорила она, – я не могу вас любить.

При этих словах она, как он требовал, положила руку на сердце.

– Тогда я несчастнейший из смертных. Прощайте, Люси! – И он протянул ей руку.

– Прощайте, милорд. Не сердитесь на меня.

– Нет, нет, нет!

И он, не добавив больше ни слова, стремительно вышел из дома. Поэтому можно не удивляться его словам, сказанным в тот вечер, будто Гризельда Грантли будет прекрасной спутницей его сестре. Сам он в такой спутнице не нуждался.

Когда он окончательно ушел – когда его стало не видно из окна, – Люси твердым шагом поднялась к себе в комнату, заперла дверь и бросилась на кровать. Зачем, зачем она солгала? Может ли что-нибудь оправдать ее ложь? Как осмелилась она солгать – зная, что любит его всем сердцем?

Однако его мать… и злые насмешки людей, которые скажут, что она окрутила глупого молодого лорда! Ее гордость не могла такого допустить. Как ни сильна была ее любовь, гордость была сильнее, – по крайней мере, во время объяснения.

Но как, как простить себе эту ложь?

Как осмелилась она солгать?