В последующие годы друг мистера Кроули, чье имя мы еще не упомянули, быстро достиг высокого положения. Звали его мистер Эйрбин, а затем и доктор Эйрбин, когда он стремительно возвысился в мире. В те прежние годы он был всего лишь профессором в колледже Лазаря, затем сделался викарием Св. Юолда в Восточном Барсетшире и, едва там обосновавшись, женился на вдове Болд, которая принесла ему землю и капитал, а из обременений – одного лишь малютку-сына. Они еще даже не поженились, а только обручились, когда его сделали настоятелем Барчестерского собора, о чем можно прочесть в хрониках епархии и графства.

Разбогатев, доктор Эйрбин через кэмелфордского адвоката уплатил долги своего бедного друга. Сумма оказалась совсем ничтожная, общим счетом чуть больше ста фунтов. А еще через полтора года в руках настоятеля оказался этот жалкий бенефиций, Хогглстокский приход, дающий сто тридцать фунтов в год. Даже это было вдвое больше доходов корнуолльского прихода, и более того, там имелся дом для священника. Бедная миссис Кроули, услышав об этом, вообразила, что их мытарствам в одночасье пришел конец. Как можно зажить на сто тридцать фунтов, если предыдущие десять лет обходились семьюдесятью!

Так что они, прихватив скромных богов домашнего очага, перебрались из холодного унылого края в другой, тоже холодный и унылый, но все же получше прежнего. Здесь они обосновались и продолжили борьбу против человеческого жестокосердия и козней нечистого. Я сказал, что мистер Кроули был человек суровый и неприятный; именно таким он и был. Надобно быть воистину безупречным, чтобы претерпеть долгие незаслуженные лишения и остаться приятным человеком. Горе оставило на нем приметные неизгладимые шрамы. Мистер Кроули не искал общества и порицал тех, кто его ищет. Он твердо знал и всем сердцем верил, что все несчастья ниспосланы ему Богом и в конечном счете послужат к его благу, и все равно был угрюм, мрачен и молчалив. Его не оставляло чувство, что с ним и его близкими обошлись несправедливо, и он часто, по дьявольскому наущению, утешался мыслью, что вечность уравняет вознесшихся в жизни сей с униженными, – последняя наживка, на которую дьявол ловит тех, кто не клюнул на другие его приманки.

Фрамлейские земли лежат за пределами Хогглстокского прихода, тем не менее леди Лофтон постаралась распространить свою доброту на нового священника и его жену. Провидение не подарило Хогглстоку леди Лофтон или какой-нибудь ее замены в виде лорда или леди, помещика или помещицы. Хогглстокские фермеры обоего пола – народ грубый и неотесанный, ничуть не похожий на фермеров-джентльменов; леди Лофтон, которая это знала и кое-что слышала о семействе Кроули от миссис Эйрбин, добавила масла в свои светильники, дабы они озарили и это далекое жилище.

В том, что касается миссис Кроули, доброта леди Лофтон не пропала втуне. Страдалица приняла ее заботы, благодаря которым вновь обрела некоторые удобства жизни. Что до обеда во Фрамли-Корте, об этом не могло быть и речи. Мистер Кроули, она знала, не пожелает и слышать о таком, даже будь это возможно по всем прочим обстоятельствам. Настоятель, говорила она, приглашает их погостить у себя, но и это для них с мужем совершенно немыслимо. И все же леди Лофтон стала ей большим утешением; несчастная женщина чувствовала, что хорошо иметь по соседству такую даму на случай нужды.

С мистером Кроули задача была много трудней, но и здесь леди Лофтон кое-чего достигла. Она говорила с ним о его приходе и о своем собственном, убеждала Марка Робартса заходить к нему и мало-помалу сумела немного его цивилизовать. Между ним и Робартсом возникла пусть не дружба, но определенная близость. Робартс спрашивал его мнения по церковным и даже богословским вопросам, слушал терпеливо, соглашался, когда мог, а если не мог, то возражал мягко. Ибо Робартс стремился быть приятным всем и каждому. И так под крылом леди Лофтон возникла связь между Фрамли и Хогглстоком, чему способствовала и миссис Робартс.

Теперь, когда леди Лофтон оглядывалась вокруг, думая, как излечить пастора от пристрастия к охоте на лис, ей подумалось, что мистер Кроули может стать ее орудием в этом деле. Мистер Кроули, безусловно, будет на ее стороне и не побоится высказать свое мнение собрату-священнику.

Внешностью он был совершенно противоположен Робартсу: сухощавый, сутуловатый, с длинными, вечно всклокоченными волосами; лоб у него был высокий, но лицо узкое, глаза серые, маленькие и глубоко посаженные, нос правильный, губы тонкие, рот выразительный. Всякий, глядя на него, видел, что это человек целеустремленный. Зимой и летом он носил длинный серый сюртук, доходящий почти до пят и застегнутый до самой шеи, а из-за крайней худобы казался еще выше своих полных шести футов.

На зов леди Лофтон он прибыл сразу, усевшись в двуколку рядом с присланным за ним лакеем, которому за всю дорогу не сказал и слова. Марк Робартс говорил бы со слугой от Хогглстока до самого Фрамли-Корта, отчасти о земле и лошадях, но отчасти и о материях более возвышенных. Мистер же Кроули глубоко поразил лакея своей молчаливостью.

Леди Лофтон изложила хогглстокскому пастору свои горести, добавляя, впрочем, то и дело, что мистер Робартс – превосходный приходский священник, «такой священник в церкви, какого я только могу желать». (Этим она хотела избавить себя от мнений мистера Кроули по церковным вопросам и сосредоточить его внимание на одном-единственном насущном предмете.)

– Однако, мистер Кроули, он получил этот приход в очень молодые годы и не так тверд, как бы мне хотелось. Тут немало и моей вины, ибо я определила его на столь важное место столь рано в жизни.

– Полагаю, да, – ответил Кроули, которого, возможно, эта тема немного задела за живое.

– Безусловно, безусловно, – продолжала ее милость, подавляя некоторую досаду, – однако дело сделано, и его не воротишь. Нимало не сомневаюсь, что мистер Робартс станет образцовым священником, ибо сердце у него хорошее и чувства правильные, но боюсь, сейчас он поддался искушению.

– Я слышал, он охотится два-три раза в неделю. Все вокруг нас об этом говорят.

– Нет, мистер Кроули, не два-три раза в неделю, очень редко больше одного. И я убеждена, он делает это больше ради общества лорда Лофтона, чем ради чего-либо другого.

– Не понимаю, каким образом это смягчило бы его вину, – сказал мистер Кроули.

– Это значило бы, что он не так сильно поддался вкусам, которые я не могу считать в священнике иначе как порочными.

– Они порочны во всех, – сказал мистер Кроули. – Само занятие это жестоко и ведет к праздности и разврату.

Леди Лофтон вновь пришлось проглотить досаду. Она призвала мистера Кроули на помощь и считала неразумным сейчас с ним ссориться. Однако ей неприятно было слышать, что развлечения ее сына праздны и развратны. Она всегда считала охоту достойным времяпрепровождением для сельского джентльмена. Более того, в ее глазах это была важнейшая институция английской сельской жизни, в каком-то смысле даже священная. Леди Лофтон ужасалась одной мысли, чтобы лисицу поймали в капкан, и безропотно смирялась с похищением своих индеек. Посему она не хотела слышать, что охота порочна, и не имела ни малейшего желания советоваться по этому поводу с мистером Кроули. Тем не менее она проглотила свой гнев.

– В любом случае священнику это не пристало, – продолжила она, – а поскольку я знаю, что мистер Робартс высоко ценит ваше мнение, я надеюсь, вы посоветуете ему бросить эту забаву. Ему может быть неприятно, если я лично выскажу ему свое недовольство.

– Безусловно, – ответил мистер Кроули. – Не дело женщины давать священнику советы по такому поводу, если она ему не мать, не жена и не сестра.

– Поскольку я живу в том же приходе и поскольку…

«Поскольку я здесь главная и всем управляю» – такие слова выразили бы мнение ее милости, но она разумно удержала их при себе. Леди Лофтон решила, что не ей следует указывать мистеру Робартсу на недопустимость его привычек, и не собиралась отступать от этого решения, отстаивая свое право на такое внушение.

– Да, – сказал мистер Кроули, – именно так. Все это позволяет мистеру Робартсу дать вам совет, если он сочтет ваш образ жизни неподобающим, но не позволяет вам указывать ему.

Леди Лофтон приходилось очень нелегко. Она прилагала все свои женские силы, чтобы сделать как лучше и не задеть притом чувства грешника, а духовный утешитель, которого она призвала себе на помощь, говорит так, будто она заносчива и самовластна. Она признала слабость своей позиции в отношении приходского священника, когда прибегла к помощи мистера Кроули, зачем же он тычет ей в лицо этой слабостью?

– Да, сэр; надеюсь, мой образ жизни этого не требует, но речь немного о другом; я хотела бы знать, поговорите ли вы с мистером Робартсом?

– Безусловно, – ответил он.

– Буду премного обязана. Только заклинаю вас, не будьте с ним жестоки. Он замечательный молодой человек, и…

– Леди Лофтон, если я возьмусь за это дело, я буду говорить как умею, теми словами, что даст мне Господь. Надеюсь, я ни к кому не бываю жесток, но в любых случаях хуже чем бесполезно говорить что-либо, кроме истины.

– Конечно, конечно.

– Если уши слишком нежны для истины, то и разум настолько извращен, что не получит от нее пользы.

Затем мистер Кроули собрался откланяться, но леди Лофтон настояла, чтобы он остался на ланч. Напрасно священник отнекивался – тут она была непреклонна. Может быть, ей и негоже давать пастору советы касательно его обязанностей, но в вопросах гостеприимства она знает, как поступать. Мистер Кроули не уйдет из ее дома, не подкрепившись. В этом споре леди Лофтон взяла верх, а мистер Кроули – когда речь зашла о холодном ростбифе и горячей картошке, а не об относительном положении священника и его прихожанки – смутился и почти оробел. Миссис Лофтон рекомендовала мадеру вместо хереса, и мистер Кроули подчинился сразу, тем более что не видел между ними разницы. Затем в двуколке оказалась корзина «морской капусты» для миссис Кроули; он бы выгрузил подарок на месте, да не посмел. Никто не сказал ему, что под капустой припрятано варенье для детей; леди Лофтон сочла, что сладкое доберется до тех, кому предназначено, безо всякой помощи мистера Кроули. И он вернулся домой во фрамлейской двуколке.

Дня три-четыре спустя мистер Кроули отправился пешком во фрамлейский викариат. Для этого он выбрал субботу, предварительно выяснив, что по субботам лисьей охоты не бывает, и вышел рано, чтобы точно застать мистера Робартса, пока тот не ушел по приходским делам. До места мистер Кроули впрямь дошел очень рано, потому что, когда в половине десятого он вошел в дом викария, сам викарий, его жена и сестра только сели завтракать.

– О, Кроули! Какой вы молодец! – воскликнул Робартс и, не дав гостю произнести и нескольких слов, усадил его за стол.

Пока Кроули думал, как объяснить свой внезапный визит, миссис Робартс налила ему чаю, а Люси подала тарелку и вилку.

– Надеюсь, вы извините мое вторжение, – пробормотал он наконец, – но у меня к вам несколько слов по делу.

– Конечно, – ответил Робартс, кладя ему на тарелку вареные почки, – однако ничто так не помогает делам, как хороший завтрак. Люси, намажь мистеру Кроули масла на поджаренный хлеб. Яйца, Фанни, где яйца?

Тут Джон, в ливрее, подал свежесваренные яйца.

– Ну вот, можно приступать. Я всегда ем яйца горячие, и вам, Кроули, советую поступить так же.

На все это мистер Кроули отвечал очень мало, чувствуя себя не в своей тарелке. Быть может, у него шевельнулась мысль, как сильно отличается эта трапеза от той, что была у него дома, и о причинах такой разницы. Но если даже и так, мысль эта была мимолетной, поскольку его целиком занимал сейчас другой предмет. Наконец завтрак закончился, и через несколько минут два священника были уже в кабинете викария.

– Мистер Робартс, – начал старший, опустившись на жесткий стул по дальнюю сторону библиотечного стола, в то время как Марк удобно расположился в собственном кресле у камина, – меня привело к вам неприятное дело.

Марк тотчас подумал про вексель мистера Соуэрби, но сразу сообразил, что мистер Кроули не может иметь к этому никакого касательства.

– Как собрат-священник, питающий к вам уважение и желающий вам блага, я вынужден был взять на себя эту обязанность.

– В чем дело, Кроули?

– Мистер Робартс, люди говорят, что ваш нынешний образ жизни не пристал Христову воину.

– Люди говорят! Что за люди?

– Люди, которые вас окружают, ваши соседи, те, кто наблюдает вашу жизнь и знает все ваши поступки, смотрит на вас как на путеводный светильник и видит, что вы проводите время с охотниками, скачете за гончими, общаетесь с самыми суетными искателями мирских удовольствий. Те, кто вправе ждать от вас примера праведной жизни и считает, что вы не подаете такого примера.

Мистер Кроули сразу перешел к сути, чем значительно упростил себе дело, что в таких неприятных случаях всегда самое правильное.

– И эти люди отрядили вас ко мне?

– Никто меня не отряжал. Я пришел высказать свое мнение, а не чье-либо еще. Однако я упомянул, что говорят и думают люди вокруг вас, поскольку на вас возложен долг в первую очередь перед ними. Перед ними вы обязаны вести чистую благочестивую жизнь, и в куда более высоком смысле обязаны перед вашим Отцом, иже на небесах. А теперь я дерзну спросить, стараетесь ли вы вести такую жизнь.

И мистер Кроули умолк, ожидая ответа. Удивительный человек: такой смиренный, такой бесконечно неловкий в обычных житейских делах, но такой смелый и деятельный, почти красноречивый в том единственном, что занимало его ум! Он глянул на собеседника запавшими серыми глазами, и под их взглядом жертва затрепетала. А затем повторил:

– А теперь я дерзну спросить вас, мистер Робартс, стараетесь ли вы вести такую жизнь, какая пристала священнику среди его прихожан? – И вновь сделал паузу для ответа.

– Лишь немногие из нас, – тихо ответил Марк, – могут с уверенностью положительно ответить на этот вопрос.

– Но думаете ли вы, что для многих из нас ответ так же невозможен, как и для вас? И даже если таких много, неужели вы, молодой, деятельный, одаренный, хотите быть в их числе? Хотите ли стать отступником после того, как облачились в Христову броню? Если вы скажете «да», я пойму, что ошибался в вас, и пойду своей дорогой. – Мистер Кроули снова помолчал, затем продолжил: – Ответьте мне, брат мой, и откройте свое сердце, если это возможно.

Он встал и, пройдя через комнату, ласково положил руку Марку на плечо.

Тот поначалу сидел, развалясь в кресле, и в первый миг разговора – но только в первый миг! – думал бесстыдно все отрицать. Но мысль эта почти сразу его покинула. Он выпрямился в кресле и подался вперед, опершись локтями о стол; теперь, при этих последних словах, он уронил голову и зарылся лицом в ладони.

– Это ужасное падение, – продолжал Кроули, – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять. Но не может быть, чтобы вы хотели оставаться среди бездумных грешников, для исправления которых поставлены между ними. Вы с легким сердцем скачете рядом с кощунниками и насмешниками. А ведь ваши устремления были так высоки, вы так часто и так хорошо говорили о долге Христова служителя, с такой гордостью разбирали тонкие вопросы веры, будто вам мало ее самых общих и простых заповедей! Не может быть, чтобы в тех горячих спорах моим собеседником был лицемер!

– Не лицемер… не лицемер, – ответил Марк, и голос его чуть не сорвался на рыдания.

– Но отступник! Так я должен вас называть? Нет, мистер Робартс, вы не отступник. Не отступник и не лицемер, просто человек, который споткнулся в темноте и повредил ногу о камень. Так пусть возьмет светильник и ступает осторожно среди камней и терний – осторожно, но в то же время отважно, без страха, но с христианским смирением, как все мы должны идти в паломничестве по этой долине слез.

И прежде чем собеседник успел его остановить, мистер Кроули вышел из кабинета, прошел прямиком к выходу и зашагал в Хогглсток, проделав таким образом четырнадцать миль по грязи во исполнение возложенной на него миссии.

Мистер Робартс просидел в кабинете несколько часов. Поняв, что Кроули ушел окончательно, он запер дверь и погрузился в раздумья о собственной жизни. Часов в одиннадцать постучала жена, не зная, здесь ли еще посетитель. Марк отозвался бодро и сказал, что покамест занят делами.

Будем надеяться, что эти раздумья и принятые решения пошли ему на пользу.