У леди Лофтон оставалась и другая забота, а именно грехи выбранного ею пастора. Она его выбрала и не собиралась от него отказываться, несмотря на тяжкие прегрешения против пасторского сана. Леди Лофтон вообще не склонна была от кого-либо отказываться, тем более от своего протеже. Уже то, что она его выбрала, было сильнейшим доводом в его пользу.

Однако прегрешения мистера Робартса в ее глазах были очень тяжелы, и леди Лофтон не знала, как поступить. Отчитать своего викария она не решалась, по крайней мере сама. Скажи он ей не лезть в его дела – а он вполне мог это сказать, пусть и не в таких выражениях, – в приходе случился бы раскол, и даже худой мир был лучше этого. Труд всей ее жизни погибнет, она лишится возможности приложения своих сил, если поссорится со своим приходским священником.

Но что делать? В начале зимы он ездил в Чолдикотс и в Гатерумский замок, якшался с картежниками, вигами, атеистами, гуляками и праудитами. Это она простила; теперь он пристрастился к охоте. Хорошо было Фанни говорить, что ее муж всего лишь смотрит на собак, объезжая приход. Фанни обманывалась; как жена, она закрывала глаза на проступки мужа. Однако леди Лофтон обманываться не могла; она прекрасно знала, в какой части графства находится Кобболд-Эшес – не только не во Фрамлейском приходе, но даже и не в соседнем. Он на полпути к Чолдикотсу; леди Лофтон слышала про знаменитый день, когда там погибли две лошади, а подвиги пастора Робартса вошли в анналы западнобарсетширской охоты. От леди Лофтон трудно было скрыть что-либо в ее родном графстве.

Все это она знала и очень печалилась, но до поры молчала. Слова облегчают горе, а давая совет, можно хотя бы надеяться, что ему последуют. Сыну она не раз говорила: какая жалость, что мистер Робартс охотится.

– Все согласны, что священнику это неприлично, – сетовала она.

Однако сын не принимал ее сторону:

– Да он не охотится, как охочусь я. А если бы и охотился, не вижу беды. Человеку нужно как-то развлекаться, будь он хоть архиепископ.

– Ему довольно развлечений дома, – отвечала леди Лофтон. – У него там жена… и сестра.

Впрочем, Люси она скоро совсем перестала упоминать.

Лорд Лофтон отказывался помочь матери; хуже того, отправляясь на охоту, он всегда предлагал викарию место в экипаже. Они дружили с детства, и лорд Лофтон знал, что Марк не меньше его любит скакать по полям. И что в этом дурного?

Лучшим союзником леди Лофтон была собственная совесть Марка. Сколько раз он себя укорял, сколько раз давал себе слово, что не превратится в охотящегося пастора. И впрямь, что станется с его надеждами на повышение, если он падет так низко? Вступая на церковное поприще и обдумывая будущий образ жизни, он решил не впадать в чрезмерную строгость. Он не станет обличать танцы и ломберные столы, театры и чтение романов, не будет пытаться разом изменить общество, а постарается словом и примером способствовать христианскому улучшению нравов. Люди будут любить пиво и пирожки, а имбирь будет обжигать рот, сколько ни проповедуй воздержание и какую строгую жизнь ни веди, однако светлое лицо, верное сердце, крепкая рука и смиренный дух способны показать всем, что мужчины могут быть веселыми, не впадая в разгул, а женщины – набожными, не умирая для мира.

Такими были его мысли о будущем служении, и, хотя многие сказали бы, что ему как священнику следовало приступить к своим трудам более ревностно, определенная мудрость в его взглядах была – как и определенное безрассудство, если вспомнить, куда они его завели.

«Я не стану притворяться, будто осуждаю то, что в глубине сердца не нахожу дурным», – говорил себе Марк и потому решил, что может без опаски проводить время с охотящимися сквайрами. А затем, из-за чрезмерной подверженности влиянию окружающих, он мало-помалу уверился, что и для него нет ничего дурного в забаве, которую он не порицает в других.

Однако совесть его по-прежнему укоряла, и он не раз давал себе слово, что со следующего года не будет уже охотиться. А когда он возвращался домой, взгляд Фанни укорял его еще больнее. Она никогда не спрашивала с гневной издевкой, понравилась ли ему охота, но, когда он рассказывал о прошедшем дне, не могла отозваться так живо, как отзывалась на все остальное.

А в конце марта он сделал новую глупость: почти согласился купить у Соуэрби дорогую лошадь, которая мало что была ему не нужна, но и сулила в случае покупки дальнейшие неприятности. Джентльмен, купивший дорогую лошадь, не захочет, чтобы та даром ела овес. Если она упряжная, ему захочется править коляской, а если охотничья, ее счастливый обладатель захочет скакать за гончими.

– Марк, – сказал ему Соуэрби, когда они ехали рядом, – этот мой жеребец до того норовистый, что мне с ним не сладить, а вы молоды и сильны; давайте поменяемся на часок.

Они поменялись, и Робартс понял, что жеребец и впрямь превосходен.

– Отличный скакун, – сказал он Соуэрби, когда они снова встретились.

– Да, для человека вашего веса. Мне с ним уже трудновато. А жеребец для охоты и впрямь отличный, ему только пошел седьмой год.

Как вышло, что между ними прозвучала цена отличного жеребца, точно описать не возьмусь, но как-то получилось, что Соуэрби предложил уступить его всего за сто тридцать фунтов.

– И я правда хочу, чтобы он достался вам, – добавил Соуэрби. – Это снимет с моей души большой груз.

Марк глянул на друга в удивлении, поскольку решительно не понял, о чем тот говорит.

– Боюсь, вам все же придется запустить руку в карман из-за чертова векселя.

Марк поморщился, когда Соуэрби чертыхнулся, а тот продолжал:

– И я буду рад, если вы получите хоть что-нибудь ценное.

– Вы хотите сказать, я должен буду заплатить все пятьсот фунтов?

– О нет, конечно, ничего подобного, но что-то вам, видимо, заплатить придется, и, если вы согласны взять Денди за сто тридцать фунтов, будьте готовы отдать эту сумму Тозеру, когда он к вам обратится. Это адски дешево за такого красавца, вы не прогадаете.

Марк сперва ответил, тихо и решительно, что лошадь ему не нужна, потом подумал, что, раз уж все равно придется платить по долгам Соуэрби, неплохо хоть что-нибудь получить взамен, а если взять лошадь, ее можно будет продать. Ему и в голову не пришло, что он дает Соуэрби повод сказать, будто в связи с векселем было получено нечто ценное, и помогает тому окончательно запутать их денежные отношения. Мистер Соуэрби прекрасно понимал, что сможет выстроить на этом правдоподобную историю, как прежде с лордом Лофтоном.

– Так что, берете Денди? – вновь спросил Соуэрби.

– Да, право, не знаю, зачем он мне сейчас, когда сезон уже почти закончился?

– Вот именно, мой дорогой, а зачем он мне, когда сезон уже почти закончился? Будь сейчас октябрь, а не конец марта, Денди стоил бы двести тридцать фунтов. Через полгода он будет стоить столько, сколько вы за него запросите. Только гляньте, какие стати.

Викарий и впрямь осмотрел лошадь с дотошностью, не совсем приличествующей его сану: проверил по очереди все четыре копыта, провел ладонью по ногам, ощупал нижние суставы, заглянул в глаза, оценил ширину груди, прогиб спины, форму ребер и крупа, глубину дыхания. Затем немного отошел, чтобы составить общее впечатление о пропорциях.

– Мне кажется, у него передние ноги чуть вразмет, – заметил наконец пастор.

– Да нет, тут просто земля неровная. Боб, отведи его чуть дальше. Все, достаточно.

– Он не идеален, – продолжал Марк. – Мне не совсем нравится пяточная часть копыт. Хотя, без сомнения, он очень хорош.

– Вот и я так думаю. А будь он, как вы говорите, идеален, он бы не достался вам за сто тридцать фунтов. Да и где вы видели идеальную лошадь?

– Ваша кобыла, Миссис Гэмп, была близка к идеалу, насколько это возможно.

– Даже у Миссис Гэмп были свои недостатки. Во-первых, она плохо ела. Хотя, безусловно, таких, как она, поискать.

Так они говорили о лошадях, и мистер Соуэрби как будто все больше и больше забывал о священном сане друга, и казалось, сам викарий частенько о нем забывает. Но нет; Марк помнил о своем сане постоянно, однако мысли эти последнее время стали для него мучительны.

* * *

В самой северной части Восточного Барсетшира, на границе с Западным, есть приход под названием Хогглсток. Боюсь, как бы для должного разъяснения географии мне не пришлось снабдить повествование картой графства. Фрамли тоже находится на севере, но южнее железнодорожной линии, от которой милях в тридцати ближе к Лондону отходит барчестерская ветка. Ближайшая к Фрамли станция – Сильвербридж, расположенный, впрочем, уже в западной части графства. Хогглсток лежит к северу от железной дороги (хотя одна из веток и пересекает его) и граничит с Фрамли, так что церкви отстоят одна от другой всего на семь миль. Барсетшир в целом – зеленый лесистый край с высокими живыми изгородями, тенистыми аллеями и широкими полосами сочной травы по обочинам дорог. Таково графство на большем своем протяжении, однако на севере природа его резко меняется. Леса здесь нет, изгороди низкие и сложены из камня, земля уныла и неприглядна; она не лежит в запустении, а разделена, по виду совсем недавно, на большие поля, где выращивают поочередно репу, пшеницу и кормовую свеклу, но в ней нет красоты, отличающей английские сельские угодья. Единственный джентльменский дом в приходе – жилище самого священника, и нельзя сказать, чтобы оно соответствовало своему званию. Дом этот мал и неказист, а прилегающий к нему сад, как и вся здешняя местность, служит не красоте, а пользе. Здесь растет капуста, но нет деревьев; картошка, я слышал, превосходна, чего не скажешь о цветах или кустах. Всему Хогглстокскому приходу надлежало бы находиться в соседнем графстве, куда менее приятном для глаз, чем Барсетшир, – факт, отлично известный тем моим читателям, кто хорошо знает собственное графство.

Мистер Кроули, чье имя уже упоминалось на этих страницах, был хогглстокским священником. По какому принципу устанавливались категории нашего приходского духовенства, не скажут, думаю, даже самые дотошные знатоки средневековых церковных документов. Все мы примерно знаем, что священники получают даваемые их приходом десятины, из которых оплачиваются и некоторые богоугодные дела, такие как школы и поддержание в порядке церковных зданий. Ректор, большое духовное лицо, владеет всеми десятинами своего прихода, по крайней мере той их долей, что причитается священству, а викарий, как чей-то наместник и, значит, духовное лицо поменьше, заслуживает лишь малых десятин – это нам, профанам, тоже известно. Но нам не понять, как этот порядок, даже и в Средние века, устанавливал хоть примерное соответствие труда и вознаграждения. Во всяком случае, сегодня между ними никакого соответствия нет.

И что за крик поднялся бы среди наших церковнослужителей, даже в нынешние дни реформ, предложи какой-нибудь ярый прогрессист ввести такое соответствие! Пусть те, кто знает наших священников, любит их и жил с ними рядом, попробуют такое вообразить! Слыхано ли, чтобы вознаграждение священника определяли не земли прихода, доставшегося ему по заслугам или через покровителя, а требуемые от него труды? О Доддингтон! О Стэнхоуп! Помыслите такое, если способны допустить столь кощунственную мысль! Покупать и продавать церковные труды по их количеству и качеству!

И тем не менее можно предречь, что мы, англичане, рано или поздно к этому придем, как ни огорчает нас подобная мысль. Полагаю, бо́льшая часть трезвомыслящего духовенства со мной согласна. Нынешний обычай освящен временем и дорог нам своей английской колоритностью. Мы хотели бы сохранять его как можно дольше, но понимаем, что руководствуемся предрассуждением, а не здравым смыслом. Да, освященный временем колоритный английский обычай нам всем нравится. Однако мы не думаем о желательности – и даже прямой необходимости! – многого другого, чего ему недостает!

Как было замечательно, когда один епископ получал четырнадцать тысяч в год, а другой, поставленный над тем же числом священников, – лишь четыре! Когда некий прелат получал в один год двадцать тысяч, а его преемник год спустя – лишь пять! Это тоже было и приятно, и колоритно, и не лишено феодального обаяния, и многие из нас досадовали на реформу. Епископ на постоянном жалованье, без традиционных атрибутов земли и бейлифов, теряет половину своего величия. Сколько бы ни убеждали меня в обратном, сколько бы я сам себя ни убеждал, чувства мои нисколько не изменились. Приятно было знать, что один или два настоятеля получают по три тысячи в год и что старый доктор Пурпур имел четыре седалища – одно золотое и три из позолоченного серебра! Подобное знание всегда ласкало мне душу! Золотое седалище! Какой музыкой звучат для набожного уха эти слова!

Однако епископы лишились своего величия, а настоятели – своего блеска. Прагматичному веку нужны тучные церковные земли, дабы разделить их на части, которые будут кормить трудящихся священников, и порой части эти столь малы, что трудящемуся священнику почти невозможно прокормиться. Так что вслед за епископами и настоятелями наступит черед ректоров и викариев, чьи десятины чересчур велики для чисто прагматических целей. Стэнхоупу и Доддингтону придется смириться с тем вознаграждением, которое они получат взамен прежних земельных прав, однако едва ли это вознаграждение их удовлетворит. Во всех других родах деятельности люди получают за свой труд. Пусть же так будет и в церкви. Рано или поздно прагматический реформаторский парламент это решит.

У меня на сей счет есть собственный проект, который я не стану здесь приводить, поскольку и читатели, и читательницы равно его пропустят. Столько слов я написал лишь к тому необходимому для повествования факту, что мистер Кроули за пастырские труды в Хогглстокском приходе получал всего сто тридцать фунтов в год. А Хогглстокский приход велик. Он включает две большие деревни, населенные кирпичниками – диким племенем, попечение о котором доставляет много забот ревностному священнику, неготовому бездеятельно смотреть, как люди губят свою бессмертную душу. В Хогглстоке работы было бы с избытком и для двоих, однако на здешние духовные труды отводятся лишь жалкие сто тридцать фунтов в год. В таком вознаграждении нет ничего колоритного, феодального или освященного временем, ибо Хогглстоку положен только постоянный курат.

Мистер Кроули упоминался раньше как пастор, который, по мнению мистера Робартса, считает греховным выйти за пределы собственного прихода. Говоря так, Марк Робартс, безусловно, позволил себе шутливое преувеличение, однако нельзя отрицать, что мистер Кроули был человек строгий – строгий, суровый, неприятный, боящийся Бога и своей совести.

Нам придется сказать слово-другое о мистере Кроули и его обстоятельствах. Ему было лет сорок, из которых он в Хогглстоке прожил лишь последние пять. Предыдущие десять лет его служения прошли в холодном и унылом месте на северном побережье Корнуолла. То было тяжелое служение, жизнь, полная неоцененных и не всегда образцовых трудов, любви и бедности, растущих тягот, болезней, долгов и смерти. Ибо мистер Кроули женился почти сразу, как принял сан, и в холодной корнуолльской деревушке у него родились дети. Избранница его получила хорошее воспитание, но не принесла в семью земного богатства. Оба они решили, что смело пойдут рука об руку, презирая мирские условности, ища поддержки лишь в Боге и друг в друге, откажутся от удобной жизни, мягких одежд, изысканной пищи. Те, кто работает руками, и даже лучшие из таких работников, умеют вести здоровую и достойную жизнь на то вознаграждение, какое он будет получать как священник. Так будут жить и они, очень бедно и очень достойно, трудясь пусть не руками, а сердцем.

Они поселились в корнуолльском приходе, где из прислуги у них была лишь босоногая девочка четырнадцати лет, и первое время сохраняли надежды, любили друг друга беззаветно и даже отчасти преуспели на своем поприще. Однако тот, кто начал жизнь джентльменом, не знает, что такое полностью переменить свои обстоятельства и спуститься на низшую общественную ступень. Еще хуже он понимает, что значит увлечь туда женщину, которую любишь. Есть тысячи мелочей, которые он презирает, думая о них философски, и все же лишение их становится испытанием для его философии. Пусть самый непритязательный читатель этих строк вспомнит свой утренний туалет и подумает, легко ли ему было бы отказаться от привычных удобств.

А затем пошли детки. Жена ремесленника воспитывает детей и частенько растит их здоровыми, не имея даже многого из того, что было у миссис Кроули, но для миссис Кроули задача была почти непосильной. Однако она не отчаивалась, не опускала руки; из них двоих она была крепче духом и продолжала идти, даже когда он изнемогал.

А он порой изнемогал – изнемогал душой. Тогда он с горькой обидой сетовал на жестокий мир, на бремя, сломавшее ему хребет, на то, что Бог его оставил. В таком душевном упадке он дни кряду не выходил из дома и не видел никого, кроме жены и детей. Дни эти были ужасны для обоих. Он сидел неумытый, подперши рукой небритые щеки, в старом халате, обвисшем на его исхудалых плечах, почти не притрагивался к еде, редко говорил, силился молиться, но часто не мог и тогда, вскочив, в исступлении призывал Бога положить конец его мукам. В такие минуты жена всегда старалась его поддержать.

Одно время у них было четверо детей, и, хотя весь вес малюток лежал на ее руках, на ее мышцах, на ее душевных и телесных силах, она никогда не оставляла стараний утешить мужа. И тогда наконец, простершись ниц, он изливал жалобные молитвы, а наутро, подкрепившись сном, вновь приступал к трудам.

Однако жена никогда не поддавалась отчаянию, и никакие тяготы не могли ее сломить. Некогда она была наделена женской миловидностью, но вся красота ее поблекла. Лицо утратило свежий румянец, она исхудала, даже иссохла так, что скулы словно выпирали наружу, локти заострились, а пальцы стали костлявыми, как у скелета. Глаза не потухли, но сделались слишком блестящими, слишком большими для ее изможденного лица. Мягкие каштановые кудри, которые она некогда зачесывала назад, тайно гордясь, что не желает ими похваляться, теперь поредели и были неопрятными и неухоженными, а сама она уже не заботилась, увидит их кто-нибудь или нет. Заботило ее другое – будет ли он в состоянии выйти завтра на кафедру, будет ли чем накормить четырех невинных крошек, будет ли чем одеть их от стужи.

А потом двое деток умерли, и она взяла все похоронные хлопоты на себя, страшась, как бы муж не рухнул без сил на мерзлую кладбищенскую землю. Ибо он не желал никого просить о помощи – так, по крайней мере, он говорил.

Двое умерли, но болезнь их была долгой, и скопились долги. Собственно, долги надвигались на семью медленно, но неумолимо, последние лет пять. Ибо кто может видеть детей голодными и не взять предложенный хлеб? Или видеть страдания жены и не прибегнуть к средствам для их облегчения? Долги скапливались, и грубые люди требовали маленьких денег – маленьких для мира и непомерно больших для священника и его жены. Тогда он вновь замыкался в своей каморке, раздавленный стыдом и отчаянием.

Могут спросить: неужели у него не было друзей? Такие, как он, нелегко сходятся с людьми, однако мистер Кроули не был совсем уж одинок. Почти каждый год его навещал в корнуолльском приходе собрат по духовной профессии, бывший однокашник, который, чем мог, помогал священнику и его жене. Этот джентльмен поселялся на неделю в крестьянском доме по соседству и, если заставал мистера Кроули в отчаянии, всегда умел хоть сколько-нибудь его утешить. Впрочем, поддержка эта была обоюдной. Мистер Кроули, даже если порой изнемогал сам, всегда находил в себе силы для других и не раз укреплял своего дорогого друга с большой для того пользой. Этот друг готов был помогать и деньгами – в те первые годы скромно, ибо не принадлежал к числу богачей, – но и такая помощь скрасила бы их скудный быт, согласись только Кроули ее принять. Увы, от прямого предложения денег тот отказывался наотрез. Тем не менее друг тайком оплачивал счет-другой, или присылал башмачки для Кейт – пока Бог не забрал Кейт туда, где башмачки не нужны, – или тихонько подкладывал в сундук миссис Кроули кусок сукна для Гарри и Фрэнка – сукна, из которого ее тощие пальцы мастерили одежду для двух мальчиков, хотя лишь одному досталось ее носить.

Так жили мистер и миссис Кроули в свою самую тяжелую годину. Те, кто считает, что честный труд достоин честной оплаты, едва ли согласятся, что кто-то должен делать так много, а получать так мало. Другие скажут, Кроули сам виноват – зачем так рано женился? И все же вопрос остается, достоин ли честный труд честной оплаты? Этот человек работал без устали, выполняя, быть может, самое сложное из всех человеческих дел, и в течение десяти лет получал по семьдесят фунтов в год. Честная ли это плата за честную работу, будь он холост или женат? А ведь многие охотно платили бы своему духовенству, если бы только знали, каким образом. Однако это долгий разговор, как сказал мистер Робартс мисс Данстейбл.

Таков был мистер Кроули в своем корнуолльском приходе.