Леди Лофтон очень обрадовалась, когда ее сын решил отказаться от охоты в Лестершире и всю зиму прожить во Фрамли. Это было в высшей степени пристойно и удобно. Английский дворянин должен охотиться в графстве, где расположено его имение, скакать по своим полям, принимать знаки уважения от своих арендаторов, спать под родным кровом и – так считала леди Лофтон – влюбиться в юную невесту, выбранную родной матерью.

Да и в самый дом он вносил радость. Леди Лофтон не позволяла себе скучать: она имела очень много дел и обо всех очень много думала, так что ей некогда было сидеть сложа руки. И все же с приездом сына жизнь ее стала веселее. Появилась причина для скромных развлечений, которые она не стала бы устраивать для себя, но которым тем не менее искренне радовалась. В присутствии сына она молодела, больше думала о будущем и меньше о прошлом. Даже просто смотреть на него было для нее счастьем. А он всегда держался с ней чрезвычайно мило и ласково: подшучивал над ее старосветскими предрассудками тоном, звучавшим музыкой для ее ушей, улыбался так, что матери вспоминались улыбки тех блаженных времен, когда он, лежа в колыбельке рядом с ее креслом, принадлежал ей безраздельно. Он был добр и заботлив, вел себя как хороший сын, по крайней мере в ее присутствии. Если добавить к этому опасения леди Лофтон, что вдали от нее он, возможно, ведет себя не так замечательно, легко вообразить, как радовало ее пребывание сына во Фрамли-Корте.

Про пять тысяч фунтов она не сказала ему почти ни слова и часто перед сном говорила себе, что деньги потрачены как нельзя лучше, раз сын теперь вернулся домой. Он поблагодарил ее со всегдашней открытостью, пообещал, что вернет деньги в течение года, и утешил материнское сердце своей радостью, что не пришлось продавать землю.

– Мне безумно жаль было бы расстаться хоть с одним акром, – сказал он.

– Конечно, Людвиг. Пусть имение не уменьшится в твоих руках. Только так английское дворянство и английские джентльмены могут сохранить страну. Мне больно, когда земля переходит из рук в руки.

– Что ж, земли иногда должны выставляться на продажу, иначе миллионерам некуда будет вкладывать деньги.

– Сохрани Бог твои земли от такой участи! – И вдова мысленно попросила Бога уберечь сыновьи акры от миллионеров и прочих нечестивцев.

– Да уж, не хотелось бы мне, чтобы еврей-портной вложил свои капиталы в Лофтон, – ответил его милость.

– Боже сохрани! – повторила вдова.

Все это, как я уже говорил, было очень мило. Речи молодого лорда убеждали мать, что большой беды не произошло. Он свободно говорил о поместье, и ничто, по-видимому, не угнетало его мысли. И тем не менее светлый небосклон леди Лофтон туманило небольшое облачко. Почему Людвиг не спешит объясниться с Гризельдой Грантли? Почему в эти последние дни зимы то и дело ускользает в викариат? А еще тот ужасающий визит в Гатерумский замок!

Что именно там произошло, она так и не узнала. Мы, впрочем, более настойчивы и менее деликатны в наших расспросах, поэтому можем рассказать. Охота в тот день не задалась. Лисы в Западном Барсетшире совершенно повывелись, и никаких улучшений не предвиделось, пока кто-нибудь толковый не возьмет дело в свои руки. Потом был довольно скучный обед с герцогом. Присутствовал Соуэрби, и вечером лорд Лофтон сыграл с ним в бильярд. Соуэрби выиграл фунта два, и этим ущерб ограничился.

Однако визиты в викариат сулили бо́льшую опасность. Мысль, что Людвиг может влюбиться в Люси Робартс, леди Лофтон не приходила: внешность девушки не давала оснований для подобного рода страхов. Однако он мог своей болтовней вскружить бедняжке голову; она вообразит невесть что, и, хуже того, пойдут разговоры. Зачем ему посещать викариат чаще, чем до приезда Люси?

По той же причине ее милость не знала, как быть с Робартсами. До сих пор она звала их в гости очень часто, а хотела бы видеть у себя еще чаще, но сейчас была почти готова отказаться от заведенного порядка. Она не могла пригласить викария с женой без Люси, а когда та приходила, Людвиг почти весь вечер разговаривал с ней или играл в шахматы. Леди Лофтон это очень беспокоило.

А Люси еще и принимала все как должное. Поначалу она была так робка, так молчалива, так напугана величием Фрамли-Корта, что леди Лофтон пожалела ее и постаралась ободрить. Она приглушила блеск собственного величия, дабы не ослепить непривычный взгляд Люси. Теперь все изменилось. Люси безо всякой робости слушала голос молодого лорда, иногда по часу кряду.

В данных обстоятельствах ее милость чувствовала, что надо поговорить либо с сыном, либо с Фанни Робартс и небольшой дипломатией исправить причиненный вред. Осталось лишь выбрать, что из этого будет действеннее.

«Людвиг – само здравомыслие», – убеждала она себя снова и снова. Однако в таких делах Людвиг ничего не смыслит и, хуже того, унаследовал от отца привычку закусывать удила при одном лишь подозрении, что его пытаются направить. Потихоньку, не натягивая узды, его можно было привести куда угодно каким угодно шагом, но от малейшего понуждения он взвивался на дыбы, и его было не стронуть с места. Так что леди Лофтон сочла второй план более удачным, и, я уверен, совершенно правильно.

Она попросила Фанни зайти к себе, усадила в кресло, сказала той снять шляпку и вообще всячески показала, что беседа предстоит важная.

– Фанни, у меня к вам серьезный разговор на очень щекотливую тему.

Фанни широко распахнула глаза и выразила надежду, что ничего дурного не случилось.

– Нет, думаю, ничего не случилось. Надеюсь, что так, и полагаю, могу сказать это с уверенностью. Однако осторожность никогда не повредит.

– Да, конечно, – ответила Фанни, понимая, что сейчас услышит нечто неприятное и, возможно, такое, в чем вынуждена будет не согласиться с ее милостью. Впрочем, опасения миссис Робартс касались исключительно ее мужа; леди Лофтон и впрямь было что сказать по его поводу – ей не нравились охотящиеся священники, – но она готова была немного с этим повременить.

– Вы знаете, Фанни, что все мы очень полюбили вашу золовку, Люси.

Миссис Робартс сразу поняла, о чем речь; она наперед знала все следующие слова леди Лофтон, как будто те уже прозвучали.

– Думаю, нет надобности вам это говорить, поскольку, я уверена, мы открыто выказали свои чувства, – продолжала леди Лофтон.

– Да, конечно, вы были, как всегда, очень добры.

– И не думайте, будто я теперь недовольна.

– Надеюсь, у вас нет причин для неудовольствия, – ответила Фанни самым смиренным тоном, дабы смягчить гнев леди Лофтон. Она недавно одержала над ее милостью значительную победу и чувствовала, что теперь и благороднее, и разумнее будет проявить покорность, тем более что вскорости, возможно, вновь придется вступить в борьбу.

– Нет, нет, – сказала леди Лофтон, – никаких причин, но небольшой разговор между нами может исправить то, что иначе могло бы повлечь неприятности.

– Это связано с Люси?

– Да, голубушка, с Люси. Она очень хорошая девушка и делает честь своему отцу…

– И такое утешение для нас, – добавила Фанни.

– Не сомневаюсь, что вам с ней хорошо и она помогает с детьми, но… – Леди Лофтон замялась; при всем своем такте она не могла сразу подобрать нужные слова.

– Не знаю, что бы я без нее делала, – сказала Фанни, давая ее милости время выпутаться из затруднения.

– Но дело в том, что они с лордом Лофтоном слишком много времени проводят вместе, слишком много разговаривают исключительно между собой. Я уверена, Фанни, вы тоже это заметили. Не то чтобы я подозревала что-либо дурное. Надеюсь, я по натуре не подозрительна.

– О нет! Нисколько! – ответила Фанни.

– Однако у них обоих может создаться ложное впечатление. Люси может счесть, что болтовня Людвига означает больше, чем на самом деле, а Людвиг…

Впрочем, нелегко было сказать, что именно может подумать Людвиг, и леди Лофтон продолжала:

– Я уверена, Фанни, вы с вашим благоразумием и тактом меня поняли. Люси умна, и беседовать с ней занятно, вот и все, а Людвиг, как все молодые люди, едва ли понимает, что его внимание могут принять за нечто большее…

– Вы же не думаете, что Люси в него влюблена?

– О нет, разумеется, нет. Если бы я считала, что к этому идет, я бы попросила вас ее отослать. Я верю в ее благоразумие.

– Думаю, леди Лофтон, между ними ровным счетом ничего нет.

– Я тоже так думаю и потому ничего не стану говорить лорду Лофтону. Не хочу, чтобы он счел, будто я подозреваю Люси в такой неосмотрительности. И все же, возможно, будет лучше, если вы с ней поговорите. Добрый совет в таких делах бывает очень кстати.

– Но что я могу ей сказать?

– Просто объясните ей, что девушка, которая так много говорит с одним и тем же джентльменом, обращает на себя внимание: некоторые могут сказать, что она завлекает лорда Лофтона. Разумеется, я ее в этом не подозреваю. Знаю, она получила прекрасное образование и воспитана в строгих правилах, и не сомневаюсь, что она имеет верное понятие о приличиях. Однако люди станут о ней судачить, и вы, Фанни, понимаете это не хуже меня.

Фанни подумала, что прекрасное образование, строгие правила и верное понятие о приличиях не мешают Люси Робартс полюбить лорда Лофтона, но свои сомнения она оставила при себе. Ей никогда не приходило в голову, что лорд Лофтон может жениться на Люси Робартс, и теперь, когда леди Лофтон заронила у нее эту мысль, она не имела ни малейшего желания способствовать их сближению. Тут Фанни была полностью на стороне леди Лофтон, хотя и не считала, что надо вмешиваться. Тем не менее она обещала поговорить с Люси.

– Думаю, у Люси и мыслей таких нет, – сказала миссис Робартс.

– Я тоже так думаю. Однако девушки иногда влюбляются, а потом считают себя обманутыми просто оттого, что вообразили невесть что.

– Я предостерегу ее, леди Лофтон, если вы желаете.

– Да, дорогая моя, именно так. Предостерегите ее, больше ничего не требуется. Она милая, добрая, умная девушка, и будет жаль, если что-нибудь испортит наши чудесные отношения.

Миссис Робартс прекрасно поняла угрозу. Если Люси будет и дальше претендовать на время и внимание лорда Лофтона, ее станут реже приглашать во Фрамли-Корт. Леди Лофтон готова на многое, очень на многое ради своих друзей из викариата, но даже ради них она не станет рисковать будущим своего сына. Больше разговаривать было не о чем, и миссис Робартс засобиралась домой.

– Вы так хорошо умеете все уладить, – сказала леди Лофтон, пожимая ей руку. – Теперь я совершенно спокойна, раз вы со мной согласились.

Фанни не то чтобы вполне согласилась с ее милостью, но не сочла нужным возражать.

Она тут же направилась домой и, выйдя из поместья на дорогу, перед поворотом к викариату, почти напротив лавки Подженсов, увидела лорда Лофтона верхом и стоящую рядом Люси. Было почти пять часов, смеркалось, но миссис Робартс, показавшись из-за поворота, заметила, что они увлеченно беседуют. Лорд Лофтон смотрел на Люси, лошадь его стояла неподвижно; он наклонился к собеседнице, и хлыст в его правой руке висел за ее спиной, как будто он только что коснулся ее плеча. Люси смотрела ему в лицо, положив одну руку в перчатке на шею лошади. Миссис Робартс при виде этих двоих подумала было, что страхи леди Лофтон обоснованны, однако все эти подозрения мгновенно рассеялись. Люси, заметив ее, не отпрянула, не убрала руку, вообще не выказала и тени смущения, а когда Фанни подошла, встретила ее спокойной улыбкой.

– Лорд Лофтон хочет учить меня верховой езде, – сказала она.

– Учить верховой езде! – повторила Фанни, не зная, что и сказать на такое предложение.

– Да, – ответил он. – Лошадка эта смирная, как овечка. Вчера я поручил Грегори проехать на ней в дамском седле, обернув ноги простыней, как амазонкой.

– Думаю, у Грегори это получилось лучше, чем вышло бы у Люси.

– Лошадь шла под ним кентером, будто всю жизнь ходила под дамским седлом, а уж как она узды слушается… Собственно, это единственный ее недостаток – уж очень она слабоуздая.

– Полагаю, это такой же недостаток в лошади, как слабое сердце в мужчине, – сказала Люси.

– Да. Обоими нужно править очень нежно. И мужчины, и лошади – упрямые животные, но если взяться за них умеючи, становятся как шелковые.

– Однако вы же знаете, у меня этого умения нет, – ответила Люси.

– В случае лошади вы научитесь за два дня. Вы же согласны, миссис Робартс, что Люси стоит попробовать?

– У нее нет амазонки, – привела миссис Робартс общее в таких случаях возражение.

– В доме есть амазонка Юстины, я знаю. Она любит кататься верхом и на этот случай держит здесь свою амазонку.

– Люси не позволит себе брать вещи миссис Мередит, – сказала Фанни, почти испуганная одной мыслью о такой вольности.

– Конечно, Фанни, об этом не может быть и речи, – ответила Люси, теперь уже совершенно серьезно. – Во-первых, я не возьму лошадь лорда Лофтона, во-вторых, я не возьму амазонку леди Мередит, в-третьих, я слишком боюсь лошадей, и, наконец, это совершенно невозможно еще по целому ряду самых веских причин.

– Чепуха, – сказал лорд Лофтон.

– Мы сегодня слышали много чепухи, – рассмеялась Люси, – и всю из уст лорда Лофтона. Однако мы замерзли – правда, Фанни? – так что желаем вам доброго вечера.

И обе дамы, обменявшись с ним рукопожатием, двинулись к дому. Миссис Робартс была изумлена, как спокойно и уверенно держится Люси. Невольно сравнивая это с явным огорчением лорда Лофтона, миссис Робартс заключила, что тот досадует на отказ Люси учиться верховой езде, а сама Люси высказала свой отказ совершенно твердо и бесповоротно. Минуту или две они шли в молчании, а уже в воротах викариата Люси проговорила со смехом:

– Можешь вообразить меня на этой огромной лошади? Что сказала бы леди Лофтон, увидев, как его милость дает мне уроки верховой езды?

– Полагаю, ей бы это не понравилось, – ответила Фанни.

– Я уверена, что не понравилось бы. Но я не стану испытывать ее терпение. Порой мне кажется, ей неприятно уже то, что лорд Лофтон со мной разговаривает.

– Да, Люси, ей не нравится, когда он с тобой заигрывает.

Фанни произнесла это серьезным тоном, хотя Люси до сих пор говорила полушутливо. Едва слово «заигрывает» сорвалось с уст Фанни, та поняла всю его несправедливость. Ей хотелось как-то показать золовке, что именно не нравится леди Лофтон, однако невольно прозвучало обвинение.

– Заигрывает, Фанни! – Люси остановилась, глядя на спутницу во все глаза. – Ты хочешь сказать, что я заигрываю с лордом Лофтоном?

– Я этого не говорила.

– Или что я позволяю ему со мной заигрывать?

– Я не хотела тебя задеть.

– Так что же ты хотела сказать, Фанни?

– Только одно: леди Лофтон было бы неприятно, если бы он оказывал тебе слишком явное внимание и если бы ты это внимание принимала. Тут, как и с уроками верховой езды, правильнее сразу отказаться.

– Конечно, я отказалась; конечно, у меня и мысли не было согласиться. Разъезжать на его лошадях! Что я такого сделала, Фанни, чтобы навлечь такие подозрения?

– Решительно ничего, милая.

– Тогда зачем ты со мной об этом заговорила?

– Потому что я хочу тебя предостеречь. Я не хочу ни в чем тебя упрекать, но близкая дружба между молодыми дамами и джентльменами, как правило, опасна.

Остаток пути до дома они прошли в молчании; у крыльца Люси остановилась и сказала:

– Фанни, если ты не устала, давай сделаем еще кружок.

– Нет, я не устала.

– Лучше мне будет сразу во всем разобраться, – начала Люси, когда они двинулись прочь от дома. – Скажи, ты правда думаешь, лорд Лофтон и я друг с другом заигрываем?

– Я думаю, что он немного склонен заигрывать с тобой.

– И леди Лофтон попросила, чтобы ты меня отчитала?

Бедная миссис Робартс не знала, что и ответить. Она уважала и ценила всех затронутых лиц, со всеми желала быть хороша, а главное, хотела, чтобы никто ни на кого не обиделся. Однако прямой вопрос не оставлял возможности уклониться.

– Не отчитала, Люси, – ответила она наконец.

– Ладно, вразумила меня, или поговорила со мной, или прочла мне урок; сказала что-то, что заставит меня повернуться спиной к лорду Лофтону?

– Она просила предостеречь тебя, милая. Если бы ты слышала, что было сказано, ты не обиделась бы на леди Лофтон.

– Ладно, предостеречь меня. Девушке так приятно, когда ее предостерегают от любви к джентльмену, особенно если джентльмен очень богат, и лорд, и все такое!

– Никто и на миг не заподозрил тебя ни в чем дурном, Люси.

– Ни в чем дурном, разумеется. Я не знаю, было бы дурно с моей стороны влюбиться в лорда Лофтона. Интересно, Гризельду Грантли, когда она была здесь, тоже предостерегали? Наверное, когда молодые лорды поблизости, всех девушек вокруг предостерегают на всякий случай. Почему на него не повесили ярлычок «опасно»?

И обе снова замолчали, поскольку миссис Робартс не придумала, что на это ответить.

– «Яд» – вот правильный ярлычок для таких смертельно опасных людей, как лорд Лофтон; и он должен быть определенного цвета, дабы никто не проглотил его по ошибке.

– По крайней мере, тебе ничто не грозит, – рассмеялась Фанни, – поскольку тебя отдельно предостерегли касательно этой склянки.

– Ах, но что проку в предостережениях после стольких доз? Бесполезно говорить мне теперь, когда беда уже случилась – когда я принимала этот яд невесть сколько времени. Ай-ай-ай! Я-то считала его обычным порошком, полезным для цвета лица. Неужто мне уже не спастись, или существует противоядие?

Миссис Робартс и прежде не всегда понимала золовку, а теперь и вовсе растерялась.

– Я не думаю, чтобы хоть кто-нибудь всерьез пострадал, – весело произнесла она.

– Ах, Фанни, ну откуда тебе знать. Однако если я умру, а я точно умру, то вся вина будет на леди Лофтон. Почему она вовремя не повесила на него ярлычок «опасно»?

После этого они вернулись в дом и разошлись по своим комнатам. Состояние Люси трудно было понять, да она и сама его не понимала. То, что ее разговоры с лордом Лофтоном вызвали нарекания, стало для нее тяжелым ударом. Приятным вечерам во Фрамли-Корте пришел конец; больше она не сможет говорить с ним так весело и непринужденно. До близкого знакомства с его милостью она ощущала тут лишь холод и неприветливость; теперь все вновь станет холодным и неприветливым. Два дома были открыты для нее – Фрамли-Корт и викариат; теперь придется ограничиться викариатом. Ей уже никогда не будет уютно в гостиной леди Лофтон. Однако Люси невольно задавала себе вопрос: разве леди Лофтон не права? Она смело отшутилась в присутствии невестки, однако про себя знала, что дело нешуточное. Лорд Лофтон не то чтобы влюбился в нее без памяти, но последнее время в его словах сквозило нечто большее той дружбы, на которую она когда-то надеялась. И если так, разве не права была Фанни, говоря, что такая дружба опасна?

Да, Люси, очень опасна. В этом она призналась себе, укладываясь в постель, а лежа без сна на мокрой от слез подушке, вынуждена была признаться и в другом: ярлычок и впрямь запоздал, яд уже выпит. Существует ли противоядие? Только об этом ей и оставалось думать. И все же к завтраку она вышла с веселым лицом и после ухода Марка по-прежнему могла шутить с Фанни о ядовитой склянке в буфете леди Лофтон.