Последние четверть часа в гостиной Фрамли-Корта несколько поколебали твердое убеждение Люси, что она не создана для такого общества. Очень приятно было сидеть в кресле, когда лорд Лофтон, стоя за его спинкой, тихим приятным голосом говорил добрые слова. Она не сомневалась, что скоро подружится с ним по-настоящему без малейшей опасности влюбиться. Тут ей пришло в голову, что такая дружба вызовет пересуды и вообще мало согласуется с принятыми обычаями. Во всяком случае, приятно было бы гостить во Фрамли-Корте, если лорд Лофтон станет иногда ее замечать. Люси не сказала себе, что визит станет нестерпимым, если молодой лорд будет посвящать все свое время Гризельде Грантли. Она не сказала этого себе даже в мыслях, но загадочным образом чувство это проникло в ее душу.

Затем наступили Святки. Сколько радостей выпало на долю Люси и сколько страданий она претерпела, мы не возьмемся в точности описать. Мисс Грантли оставалась во Фрамли-Корте до Крещенского сочельника, и Робартсы тоже почти все праздники провели в усадьбе. Леди Лофтон, без сомнения, надеялась, что за это время все устроится сообразно ее желаниям, но надежды не сбылись. Лорд Лофтон очевидно восхищался мисс Грантли, о чем многократно говорил матери; однако ее радость свело на нет высказанное им замечание, что Гризельде Грантли недостает живости Люси Робартс.

– Да как их можно сравнивать, Людвиг! – возмутилась леди Лофтон.

– Нельзя, конечно. Они полнейшие антиподы. Мисс Грантли мне, верно, больше по вкусу, но это значит лишь, что вкус мой дурен.

– Я не знаю никого с более верным и тонким вкусом в подобных вопросах, – ответила леди Лофтон, но больше ничего прибавить не посмела.

Она прекрасно знала, что стратегия ее не сработает, если сын узнает, что у матушки есть стратегия. Сказать по правде, леди Лофтон несколько охладела к Люси Робартс. Она была очень добра к этой девочке, а девочка не выказывала должной признательности. И лорд Лофтон разговаривал с Люси, что было совершенно излишне, а Люси взяла манеру обращаться к лорду Лофтону свободно, не добавляя к каждой фразе короткое судорожное «милорд».

Итак, закончились рождественские праздники, а за ними и январь. Бо́льшую часть этого месяца лорд Лофтон провел не во Фрамли, но, впрочем, из графства не выезжал: он охотился с собаками и в Западном Барсетшире, и в Восточном, и останавливался в домах у друзей. Две или три ночи он провел в Чолдикотсе и одну – добавим шепотом – в Гатерумском замке! Леди Лофтон он ничего не сообщил. «Зачем ее огорчать?» – сказал он Марку. Однако леди Лофтон обо всем знала и молчала – знала и огорчалась. «Если бы он только женился на Гризельде, за него можно было бы не опасаться», – повторяла она про себя.

Однако вернемся на время в прошлое к викарию и его маленькому векселю. Как мы помним, после чтения отцовского завещания ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона. Джон тогда был в Эксетере и собирался по пути в Лондон на одну ночь остановиться в викариате. Марк решил по дороге рассказать ему все, как ни больно было сознаваться в своей опрометчивости младшему брату, который всегда смотрел на него, священника и викария, с куда большим уважением, чем требовала даже их значительная разница в возрасте.

Намерение свое он исполнил, но, как выяснилось еще до приезда во Фрамли, без всякой пользы. Джон тут же сказал, что, конечно, одолжит ему деньги – восемьсот фунтов, если потребуется. Оставшиеся двести фунтов Джон хотел бы получить сразу. Что до процентов, об этом не может быть и речи – слыханное ли дело, требовать проценты с родного брата! Впрочем, если Марк так настаивает, то пусть будут проценты, но он предпочел бы не брать. Пусть Марк решает сам, как захочет.

Все это было очень хорошо, и Марк про себя решил, что не заставит брата долго ждать денег. Однако тут же встал вопрос: каким образом их получить? Марк как душеприказчик или, вернее, один из душеприказчиков, безусловно, мог ими воспользоваться, но брату оставалось до совершеннолетия еще пять месяцев, и он не мог до тех пор вступить в наследство. «Вот ведь досада», – сказал заместитель личного секретаря лорда Малого мешка, думая, возможно, не столько о нуждах брата, сколько о собственном желании иметь деньги в кармане. Марку тоже было очень досадно, но исправить он ничего не мог. Оставалось выяснить, что могут сделать для него банкиры.

Через неделю-две после возвращения во Фрамли он съездил в Барчестер к знакомому управляющему банком, некоему мистеру Форресту, и, попросив сохранить все в строжайшей тайне, изложил свою историю. Поначалу он попытался скрыть имя своего друга Соуэрби, но мистер Форрест сразу догадался, о ком речь.

– Соуэрби, конечно, – сказал он. – Я знаю, вы с ним близки. Все его друзья рано или поздно через это проходят.

Марку подумалось, что мистер Форрест как-то чересчур легко воспринял услышанное.

– Я не смогу оплатить вексель, когда придет срок, – сказал Марк.

– Разумеется, – ответил мистер Форрест. – Всегда трудно разом выложить четыреста фунтов. Никто и не ждет, что вы их заплатите!

– Но, я полагаю, рано или поздно придется?

– Вполне возможно. Зависит отчасти от Соуэрби, отчасти от того, у кого вексель. Поскольку на векселе стоит ваше имя, держатель будет ждать терпеливо, покуда вы платите проценты и комиссию за возобновление. Но конечно, когда-нибудь кто-нибудь должен будет его погасить.

Мистер Форрест предположил, что вексель не в Барчестере; мистер Соуэрби не стал бы предъявлять его в барчестерский банк. Вексель, скорее всего, в Лондоне, но для взыскания его отправят в Барчестер.

– Если он попадет ко мне, – сказал мистер Форрест, – я дам вам достаточный срок, чтобы вы условились с Соуэрби о возобновлении. Полагаю, он оплатит комиссию.

Из банка Марк вышел обнадеженный. Мистер Форрест отнесся к истории очень легко, значит и ему, Марку, тревожиться не о чем. «Лучше ничего не рассказывать Фанни до конца трех месяцев, – сказал он себе по пути домой. – А там что-нибудь придумается». Так что в последний из трех месяцев на душе у него было куда спокойнее, чем в первые два. Мысли о неоплаченных счетах, векселях, которым подходит срок, превышении банковского кредита, задолженностях в лавках и прочих денежных неприятностях поначалу очень мучительны, но как же быстро люди к ним привыкают! Бремя, поначалу грозившее раздавить, становится не только терпимым, но даже легким и приятным. Закоренелый должник шагает пружинистой походкой, почти упиваясь опасностью своего положения. Взять хоть самого мистера Соуэрби: кто видел тень заботы на его челе? Рядом с ним и разорение представляется почти благом. Марка уже не пугал его вексель: банкиры все так хорошо умеют устроить. Оплатить его? Нет, нет, никто от вас такого не ждет! А мистер Соуэрби, без сомнения, милейший человек и в долгу не останется. Марк так и не мог решить для себя, не чрезмерно ли суров был к Соуэрби лорд Лофтон. Встреться ему сейчас этот джентльмен, викарий, без сомнения, выписал бы ему вексель еще на четыреста фунтов.

Трудно удержаться от мысли, что подобные затруднения возбуждают нас, подобно вину. Однако опьянение проходит, и наступает горькое похмелье. Нет зрелища более жалкого, чем старый потасканный кутила, прошедший до конца путь долгов и «дружеских» векселей – всего того, что, не страшись мы простых и честных слов, звалось бы мошенничеством и обманом, – разорил близких, сжег дотла тех, кто излишне ему доверился, опалил тех, кто доверился ему хотя бы самую малость, и теперь влачит остаток дней в нищете, без единой честной мысли, которая укрепила бы его сокрушенный дух, без единого честного друга, который взял бы его трясущиеся руки в свои! Если бы только люди думали об этом, подписывая свой первый маленький вексель, который, как их уверяют, так легко будет возобновить!

На исходе третьего месяца случай свел Робартса с его другом Соуэрби. Марк раз или два провожал лорда Лофтона до места встречи охотников и, возможно, проехал с ним поле-другое. Пусть читатель не думает, будто Марк пристрастился к охоте, как некоторые сельские пасторы, – и, что удивительно, при этом они выказывают незаурядный к ней талант, как будто в охоте есть нечто сродни попечению о человеческих душах. Заподозрить в таком нашего викария было бы несправедливо. Но когда лорд Лофтон спрашивал его, что за беда проехать по дороге и взглянуть на гончих, он не находил разумного ответа. Нелепостью было бы сказать, что он с большей пользой употребил бы эти часы на духовные обязанности, поскольку все знали, что у него нет духовных обязанностей и на половину времени. Так у викария появилась привычка смотреть на гончих и поддерживать знакомство с лордом Дубелло, мистером Грином Уокером, Гарольдом Смитом и прочими подобными грешниками; так он и встретился с мистером Соуэрби.

– Послушайте, Соуэрби, мне нужно с вами переговорить. Как там вексель?

– Вексель, вексель? Какой вексель? Который вексель? Весь вексель и ничего, кроме векселя! Вот единственная тема разговоров, утром, днем и вечером!

– Помните вексель, который я вам подписал? На четыреста фунтов?

– Правда? Какая неосторожность!

Марку эти слова показались очень странными. Неужели у мистера Соуэрби столько векселей, что он начисто забыл о происшествии в спальне Гатерумского замка? И еще называет неосторожным того самого человека, который его выручил.

– Возможно, – произнес Марк несколько обиженным тоном. – Но все равно я хотел бы знать, как он будет погашен.

– Марк, что вы за негодяй, так портить мне удовольствие от охоты. Кто, кроме священника, способен на такую нехристианскую жестокость? Но дайте-ка вспомнить… четыреста фунтов? Ах да… он у Тозера.

– И что Тозер с ним сделает?

– Заработает на нем деньги, так или иначе.

– Но предъявит ли мне его Тозер к оплате двадцатого?

– О Господи, нет, конечно! Право, Марк, вы восхитительно наивны. Уж скорее кошка убьет мышь сразу, как та попалась ей в когти. Но, кроме шуток, вам не о чем беспокоиться. Может быть, вы больше о нем не услышите, или, может быть, что вероятнее, я пришлю его вам для возобновления. Главное, ничего сами не предпринимайте, пока не получите известий от меня или кого-нибудь другого.

– Только не допустите, чтобы ко мне явились с требованием денег.

– Вот этого можете нисколько не опасаться. Ату! Ушел, старый лис! Ату! Вон он, за сараем! Вперед, и забудьте пока про Тозера. «Довольно для каждого дня его заботы».

И оба они поскакали рядом, священник и член парламента.

В тот день Марк вновь вернулся домой с чувством, что вексель ничего не значит. Тозер все как-то устроит; очевидно, сейчас нет надобности рассказывать об этом жене.

Впрочем, двадцать первого февраля он получил напоминание, что вексель и все с ним связанное вовсе не шутка. Это было письмо от Соуэрби, написанное в Чолдикотсе, но без барчестерского штемпеля, и Марку подумалось, что отправлено оно из Лондона. Мистер Соуэрби предлагал возобновить вексель – вернее, выписать новый. Чем пересказывать содержание письма, проще будет привести его целиком:

Чолдикотс, 20 февраля 185*

Мой дорогой Марк!

«Не давай подписи своей ростовщикам, ибо они – гибель и западня». Если этого изречения нет в Притчах, то ему следовало бы там быть. Тозер в нынешнюю холодную погоду подает мне признаки, что он жив и силен. Поскольку ни Вы, ни я не можем выложить сейчас 400 фунтов, придется возобновить вексель и заплатить ему комиссионные и проценты со всевозможными грабительскими надбавками. Чтобы покрыть это и еще некоторые мелкие расходы, я заполнил еще один вексель на 500 фунтов сроком до 23 мая. К этому времени, надеюсь, произойдет событие, которое изменит обстоятельства Вашего обедневшего друга. Кстати, я не рассказал Вам, как она укатила из Гатерумского замка вместе с Грешемами на следующее же утро после Вашего отъезда. Ее было вожжами не удержать, пусть даже вожжи эти были в герцогских руках и его светлость тянул изо всех сил. Поехала навещать какого-то их доктора, так что дело мое временно отложилось, но я убежден, что оно на мази.

Отправьте акцептованный вексель с ближайшей почтой, чтобы Тозер не стал Вам докучать, а он непременно станет, если до послезавтрашнего дня не получит подписанный нами обоими вексель. Вот ведь неблагодарная скотина – восемь лет тянет из меня соки и не дает даже единого дня передышки. Я особенно хочу уберечь Вас от издержек и хлопот, связанных с юридической перепиской, тем более что, если с этим делом затянуть, оно может попасть в газеты. Отошлите вексель на мой адрес, дом 7 по Дюк-стрит, Сент-Джеймс. Я к тому времени буду в городе и все сам устрою.

До свидания, старина. Славно мы тогда поохотились в Кобболд-Эшес! Я был бы не прочь купить у Вас Вашего гнедого. Готов дать за него сто тридцать фунтов.

Всегда Ваш

Дочитав письмо, Марк глянул на стол, не выпал ли из конверта старый вексель, но нет, никаких вложений, кроме нового векселя, в письме не было. Затем он перечитал письмо и убедился, что там нет ни слова о старом векселе – во всяком случае, ни полслова о том, что с ним сейчас. Соуэрби даже не сказал, что этот вексель у него.

Марк совершенно не разбирался в подобных вопросах. Возможно, его подпись под новым документом аннулирует старый; из молчания Соуэрби на эту тему напрашивался вывод, что дело это совершенно общеизвестное и не нуждается в объяснениях. И все же Марк не понимал, как такое может быть.

Но что ему оставалось делать? Угроза издержек, юристов и особенно газет и впрямь на него подействовала – как, без сомнения, и задумывалось. И его совершенно ошеломила дерзость Соуэрби, который выписал вексель на пятьсот фунтов вместо четырехсот – для покрытия, как он беспечно выразился, «разных мелких расходов».

Однако Марк все же подписал вексель и отослал по указанному адресу. Что еще ему оставалось? Глупец! Человек, даже оступившись, всегда может исправиться, но первая ошибка воздвигает трудности на его пути, и трудности эти растут все быстрее, пока несчастный не захлебнется и не утонет в захлестнувших его водах.

Затем он убрал письмо и запер на ключ, чтобы оно не попалось на глаза жене. Таких писем приходскому священнику получать не след. В этом он сам себе признавался, но письмо все же необходимо было сохранить. И следующие несколько часов он был очень несчастен.