С лордом Лофтоном Люси познакомилась только месяц спустя, да и то случайно. Все это время леди Лофтон часто бывала в викариате и до определенной степени узнала Люси, но та до сих пор не набралась духу принять приглашение в усадьбу. Мистер Робартс и его жена, по обыкновению, наведывались туда раза два-три в неделю, но пугающий Люси день ее визита еще не наступил.

Она видела лорда Лофтона в церкви, но это едва ли можно было считать знакомством. Впрочем, в один прекрасный день – вернее сказать, вечер, потому что уже смеркалось, – молодой лорд нагнал ее и миссис Робартс на дороге к викариату. На плече у него было ружье, рядом бежали три пойнтера, а чуть позади следовал егерь.

– Добрый день, миссис Робартс, – сказал лорд Лофтон, еще толком их не нагнав. – Я уже полмили за вами гонюсь. Не думал, что дамы ходят так быстро.

– Мы бы замерзли, если бы тащились, как принято у вас, джентльменов, – ответила Фанни и, остановившись, пожала ему руку. Она забыла, что Люси и Лофтон не знакомы, поэтому не представила их друг другу.

– Вы не хотите познакомить меня со своей родственницей? – спросил молодой лорд, снимая шляпу и кланяясь Люси. – Мы уже месяц как соседи, а я до сих пор не имел удовольствия вас видеть.

Фанни извинилась и представила их, после чего они вместе дошли до фрамлейских ворот. Лорд Лофтон разговаривал с обеими, Фанни отвечала за двоих. У ворот все трое остановились.

– Я не ожидала встретить вас одного, – только что сказала миссис Робартс. – Думала, с вами капитан Кулпеппер.

– Капитан покинул меня всего на день. Если перейдем на шепот, я могу рассказать, куда он поехал. Громко произнести не смею даже в лесу.

– В какое же такое жуткое место он отправился? Я не желаю шептаться о всяких ужасах.

– Он поехал в… в… но вы обещаете не говорить моей матушке?

– Не говорить вашей матушке! Ну вот, вы раздразнили мое любопытство. Что ж это за место такое?

– Так обещаете?

– О да! Я смело могу обещать, потому что уверена, леди Лофтон не станет выспрашивать у меня, где сейчас капитан Кулпеппер. Мы ведь не скажем, правда, Люси?

– Он уехал на день в Гатерумский замок поохотиться на фазанов. А теперь, главное, не выдайте нас. Ее милость думает, будто капитан заперся у себя в комнате с зубной болью. Мы не смеем упоминать при ней это название.

Тут оказалось, что миссис Робартс надо по какому-то делу заглянуть к леди Лофтон, а Люси собирается иди в викариат одна.

– А я обещал навестить вашего мужа, – сказал лорд Лофтон, – вернее, его пса, Понто. Так что сделаю два добрых дела сразу – занесу парочку фазанов, а заодно буду оберегать мисс Робартс от злых духов на фрамлейской дороге.

Так что миссис Робартс свернула к воротам, а Люси и его милость пошли вместе. Лорд Лофтон, хоть и не разговаривал раньше с мисс Робартс, успел приметить, что она вовсе не дурнушка. Видел он ее лишь в церкви, но уже пришел к выводу, что с обладательницей такого личика стоит познакомиться, и ничуть не жалел о случае с ней поговорить.

– Так, значит, вы прячете у себя в замке таинственную деву, – сказал он как-то миссис Робартс. – Если она и дальше будет в заточении, мне придется освободить ее силой оружия.

Дважды он заходил с намерением увидеть Люси, но та всякий раз успевала ускользнуть. Теперь она, можно сказать, попалась. Лорд Лофтон взял у егеря двух фазанов, закинул их за плечо и пошел рядом со своей добычей.

– Вы здесь давно, – сказал он ей, – а мы еще не имели удовольствия видеть вас у себя.

– Да, милорд, – ответила Люси. Ей прежде не случалось водить знакомство с лордами.

– Я сказал миссис Робартс, что она удерживает вас незаконно и нам придется освободить вас силой или хитростью.

– Я… я… я недавно пережила большое горе.

– Да, мисс Робартс, знаю. И вы же понимаете, я просто шучу. Однако я надеюсь, что теперь вы иногда сможете к нам заглядывать. Моя матушка очень хочет вас к нам как-нибудь залучить.

– Она очень добра, и вы тоже… милорд.

– Я своего отца не помню, – сказал лорд Лофтон уже серьезно, – но все равно понимаю, как велика ваша утрата. – И, помолчав мгновение, он добавил: – Я хорошо помню доктора Робартса.

– Правда? – Люси резко повернулась к нему, и впервые в ее голосе послышалось некоторое оживление.

С самого приезда во Фрамли никто не разговаривал с нею об отце, словно эта тема под запретом. Как часто так бывает! Когда умирают наши близкие, друзья боятся их упоминать, хотя нам, скорбящим, так отрадно было бы слышать родные имена. Однако мы редко понимаем, как быть со своим или чужим горем.

В одной стране жили некогда люди – а может, и сейчас живут, не знаю, – почитавшие святотатством преграждать путь бушующему пламени. Если загорелся дом, пусть горит, даже если есть возможность его спасти. Кто смеет препятствовать богам? Мы примерно так же относимся к горю. Мы считаем, что гасить его – дурно или по крайней мере бесчувственно. Если у человека умерла жена, он должен не менее двух лет носить скорбную мину, и лишь в последние полгода ему, так и быть, дозволяется мало-помалу возвращаться к обычному выражению. Если он сумел утишить свою скорбь – потушить пожар – за меньший срок, то пусть хотя бы это скрывает!

– Да, я помню его, – продолжал лорд Лофтон. – В моем детстве он дважды приезжал во Фрамли, советоваться с матушкой насчет Марка и меня – лучше ли в Итоне бьют розгами, чем в Хэрроу. Он был очень добр со мной, и я всегда радовался его приездам.

– Он со всеми был очень добр, – сказала Люси.

– Я таким его и представлял – добрым и честным человеком, которого семья должна боготворить.

– Да, да, таким он и был. Я не слышала от него ни одного резкого слова, он никогда не повышал на меня голос. И какой же он был щедрый!

Лорд Лофтон и Люси Робартс

Как мы уже говорили, Люси не отличалась открытостью, но сейчас, с едва знакомым человеком, стала почти красноречивой.

– Неудивительно, что вы так скорбите, мисс Робартс.

– Да, мне его очень не хватает. Марк – лучший из братьев, а Фанни – сама нежность и доброта. Но я всегда была отцу ближайшим другом. Последние год-два мы были почти неразлучны!

– Он ведь умер стариком?

– Ему было всего семьдесят, милорд.

– Значит, все-таки стариком. Моей матушке только пятьдесят, и мы иногда называем ее старушкой. Вы согласитесь, она ведь выглядит старше своих лет? Мы все говорим, что она нарочно себя старит.

– Леди Лофтон одевается старообразно.

– Вот-вот. Она всегда так одевалась на моей памяти. А в моих первых воспоминаниях она вся в черном. Сейчас она не в трауре, но все равно одевается очень мрачно, ведь правда?

– Я не люблю, когда дамы молодятся в одежде, я хочу сказать, дамы…

– На шестом десятке?

– Очень хорошо, если вам угодно; дамы на шестом десятке.

– Тогда, я уверен, матушка вам понравится.

Они уже прошли в калитку, которая вела с дороги в сад ближе к главному входу.

– Я ведь застану Марка дома? – спросил его милость.

– Полагаю, да, милорд.

– Тогда я сверну вон туда, потому что мое дело отчасти на конюшне. Как видите, я чувствую себя здесь как дома, хотя вы никогда меня прежде не видели. Но, мисс Робартс, теперь лед сломан, и я надеюсь, мы станем друзьями.

Он протянул Люси руку, а когда она подала ему свою, пожал ее совершенно как старый друг. И впрямь, Люси казалось, будто они знакомы сто лет. На минуту-две она позабыла, что он лорд и чужой человек, забыла свою всегдашнюю настороженность. Лорд Лофтон говорил так, словно и впрямь хочет познакомиться с нею поближе, и Люси неосознанно поддалась на лесть. На самом же деле лорд Лофтон не особо об этом думал, просто ему, как любому молодому человеку, нравились ясные девичьи глазки. Впрочем, уже смеркалось, так что глаз Люси он почти и не видел.

– Что ж, Люси, надеюсь, тебе понравился твой провожатый, – сказала миссис Робартс, когда все трое перед ужином сидели в гостиной у камина.

– Да, он был довольно любезен, – ответила Люси.

– Не слишком большой комплимент его милости.

– Я и не собиралась говорить комплименты, Фанни.

– Люси у нас слишком прямодушна, чтобы говорить комплименты, – сказал Марк.

– Я всего лишь хотела сказать, что мне трудно судить, ведь я пробыла с лордом Лофтоном всего десять минут.

– Ах, но многие девушки отдали бы оба глаза ради десяти минут в обществе лорда Лофтона. Ты и не знаешь, как высоко его ценят. Он, если захочет, сумеет обворожить даму в три счета.

– Может быть, сейчас ему этого не захотелось, – ответила притворщица Люси.

– Бедная Люси, – сказал ее брат. – Он пришел посмотреть плечо Понто и, боюсь, думал больше о собаке, чем о тебе.

– Скорее всего, – ответила Люси, и все пошли ужинать.

Она и впрямь говорила неискренне, поскольку, переодеваясь, сказала себе, что лорд Лофтон был очень, очень мил. Впрочем, девушкам дозволено притворство, когда обсуждают молодого джентльмена.

Вскоре Люси все-таки пообедала во Фрамли-Корте. Капитан Кулпеппер все еще гостил в усадьбе, несмотря на свой преступный визит в Гатерумский замок. Присутствовал также священник из окрестностей Барчестера с женой и дочерью – архидьякон Грантли, которого мы упоминали ранее и которого в епархии знали не меньше, чем епископа, а уважали многие куда больше.

Мисс Грантли была чуть старше Люси Робартс и в обществе тоже предпочитала молчать. Она, безусловно, была красавица, но, быть может, уж слишком походила на античную статую. Белый высокий лоб мог показаться чересчур мраморным на взгляд тех, кто предпочитает плоть и кровь. Большие, изящной формы глаза редко выказывали чувство. Она и впрямь была само бесстрастие. Нос, почти греческий, пусть и не составлял со лбом единую линию, был настолько близок к этому идеалу, что мог считаться классическим. Рот тоже был безупречен – по крайней мере, так говорили художники и ценители красоты, хотя я всегда находил ее губы чересчур тонкими. Впрочем, прелесть щек, подбородка и овала лица никто бы отрицать не посмел. Светлые волосы всегда были тщательно уложены, однако им не хватало пышности, так подчеркивающей женское очарование. Она была высока, стройна и очень грациозна, но многие считали, что ей не помешала бы чуточка живости и непосредственности. Говорили, что она излишне степенна для своих лет и ничем не может украсить общество, кроме внешнего очарования.

Тем не менее она считалась первой барчестерской красавицей, и джентльмены из соседних графств проезжали много миль по дурным дорогам ради одной лишь надежды с нею потанцевать. Каковы бы ни были ее изъяны, она, по крайней мере, составила себе громкую известность. Прошлой весной мисс Грантли два месяца провела в Лондоне, где произвела фурор; поговаривали, что лорд Дубелло, старший сын леди Хартлтоп, совершенно ею пленился.

Легко представить, что архидьякон гордился ею, и миссис Грантли тоже, быть может, гордилась красотой дочери сильнее, чем столь превосходной женщине пристало гордиться таким качеством. Гризельда – так ее звали – была единственной дочерью; сестра ее умерла в детстве. Из братьев выжили двое, один пошел по церковной стезе, другой по военной. Вот и вся семья архидьякона; а он был очень богат. Отец его долгие годы занимал барчестерскую кафедру в самые благодатные для барчестерских епископов времена, и архидьякон унаследовал все его состояние. Никто не сомневался, что мисс Грантли – богатая невеста. Миссис Грантли говорила, что не спешит устроить судьбу дочери: обычные девушки просто выходят замуж, но те, кто поистине что-то значит, устраивают свою судьбу – и это только добавляло ей ценности. Некоторые матери сами сбивают цену своему товару, слишком явно торопясь сбыть его с рук.

Впрочем, чтобы сказать правду сразу и открыто – добродетель, которую не слишком высоко ценят в романисте, – мисс Грантли была уже просватана. Не то чтобы сама Гризельда об этом знала или трижды счастливый молодой джентльмен ведал об уготованном ему счастии; даже дьякону еще ничего не сказали. Однако миссис Грантли и леди Лофтон на многих тайных совещаниях все порешили и скрепили подписью и печатью. Не подписью на бумаге и не восковой печатью, как скрепляют договоры короли и дипломаты, легко свои договоры нарушающие; их договор, подписанный немногими произнесенными словами и припечатанный неким особым рукопожатием, был для обеих сторон прочен и нерушим. И по условиям договора Гризельда Грантли должна была стать леди Лофтон.

Сама леди Лофтон была до сих пор удачлива в своих матримониальных начинаниях. Она выбрала сэра Джорджа для дочери, и сэр Джордж не обманул ее надежд. Она выбрала Фанни Монселл для мистера Робартса, и Фанни Монселл даже не подумала взбунтоваться. Успех закрепил ее уверенность в себе, и она была практически убеждена, что Людвиг влюбится в Гризельду.

Лучшей партии для сына она не могла бы и пожелать. Я уже говорил, что леди Лофтон была доброй прихожанкой англиканской церкви, и архидьякон Грантли принадлежал как раз к той ветви церкви, которую она почитала. К тому же Грантли были хорошего рода – не знатного, но нельзя же хотеть всего. Леди Лофтон всегда была умеренна в своих желаниях, а потому могла рассчитывать на их осуществление. Она желала сыну красивую жену; желала ради него, чтобы тот мог гордиться женой, и потому что мужчины любят смотреть на красоту. Однако она боялась чересчур яркой красоты, томных женских прелестей, расставляющих силки всему свету, ямочек на щеках, смеющихся глаз, пышных губ, заманчивых улыбок и шепотков. Что, если сын введет в дом такую вертлявую, бойкую на язык, размалеванную дочь Евы? Разве не погаснет радость ее жизни, пусть бы даже в жилах этой праматериной дщери текла кровь двенадцати поколений британских пэров?

Да и деньги Гризельды помехой не станут. Леди Лофтон, при всех ее высоких понятиях, была не лишена практичности. Она знала, что сын много тратит, хоть не считала его мотом; приятно было думать, что бальзам из сундуков старого епископа исцелит легкие раны, нанесенные фамильной собственности ошибками его молодости. По всем этим причинам она из множества барчестерских невест выбрала Гризельду Грантли.

Лорд Лофтон встречал Гризельду множество раз, и еще до того, как высокие стороны начали обсуждать договор, было ясно, что он ею очарован. В Лондоне лорд Дубелло просидел целый вечер в оскорбленном молчании, потому что лорд Лофтон проявлял чрезмерное внимание к мисс Грантли; впрочем, молчание лорда Дубелло было самым красноречивым его выражением. И леди Хартлтоп, и миссис Грантли сразу поняли, что оно означает. Однако миссис Грантли не вполне устраивал этот брак. Хартлтопы принадлежали к совершенно другому обществу и были связаны с кругом герцога Омниума – «этой ужасной гатерумской публикой», как сказала бы леди Лофтон, поднимая брови и качая головой. Леди Лофтон, вероятно, воображала, что на полуночных оргиях в Гатерумском замке подают запеченных младенцев в тесте, а в тамошних казематах держат вдовиц и по временам вздергивают их на дыбу для забавы герцогских гостей.

Когда Робартсы вошли в гостиную, Грантли уже были там, и Люси, еще не переступив порог, услышала зычный голос архидьякона, говоривший: «Дорогая леди Лофтон, я чему угодно про нее поверю – чему угодно. Нет такой разнузданности, перед которой она остановится. Пожелай она выйти в епископском облачении, я и то бы не удивился».

И все поняли, что он говорит о миссис Прауди, которая была бельмом в его глазу.

Леди Лофтон поздоровалась с гостями и познакомила Люси с Гризельдой Грантли. Мисс Грантли любезно улыбнулась, чуть склонила голову и чуть слышно произнесла, что сегодня ужасно холодно. Тихий голос, как все мы знаем, чрезвычайно украшает женщину. Люси, считая себя обязанной ответить, сказала, что погода и впрямь холодная, но когда идешь быстро, это даже приятно. Мисс Грантли улыбнулась уже не так любезно, и на этом разговор закончился. Мисс Грантли могла бы его поддержать, поскольку была старше и хорошо знала свет, но, возможно, она не стремилась поддерживать разговор с мисс Робартс.

– Итак, Робартс, говорят, вы проповедовали в Чолдикотсе, – продолжал архидьякон все так же громогласно. – Третьего дня я видел Соуэрби. Он сказал, на вашу долю остались ошметки от лекции миссис Прауди.

– Соуэрби несправедлив, – ответил Робартс. – Мы честно поделили все на три части: Гарольду Смиту – первая, мне – последняя…

– А даме – средняя. Вы втроем взбудоражили все графство, но я слышал, самый большой успех достался на ее долю.

– Я очень жалею, что Робартс туда ездил, – сказал леди Лофтон, когда архидьякон под руку вел ее в столовую.

– Полагаю, у него не было выбора, – ответил архидьякон, не склонный сурово осуждать брата-священника, если только тот не переметнулся бесповоротно в стан низкоцерковников.

– Вы так считаете, архидьякон?

– Конечно. Соуэрби – друг Лофтона…

– Не такой уж и друг, – с жаром возразила бедная леди Лофтон.

– Во всяком случае, они были близки, и Робартс, когда его пригласили в Чолдикотс, не мог отказаться.

– Но оттуда он поехал в Гатерумский замок. Я уже больше на него не сержусь, но это такое опасное место, вы же знаете.

– Да. Впрочем, уже то, что герцог пригласил туда священника, можно считать добрым знаком. Без сомненья, воздух там нечист, однако в присутствии мистера Робартса чище, чем без него. Но Боже милостивый! Какое кощунство я изрек про нечистый воздух! Там ведь был епископ!

– Да, епископ там был, – ответила леди Лофтон, и оба вполне друг друга поняли.

Лорд Лофтон повел к столу миссис Грантли, и так вышло, что другой его соседкой за обедом оказалась Гризельда. Устроилось все как будто само, тем не менее ей досталось место рядом с молодым лордом, а Люси – между братом и капитаном Кулпеппером. Капитан Кулпеппер, обладатель огромных усов, страстно любил охоту, но другими достоинствами не отличался и вряд ли мог стать приятным собеседником для бедняжки Люси.

Со дня прогулки она видела лорда Лофтона лишь раз, мельком, и тот заговорил с нею совсем как с доброй знакомой. Это было в гостиной викариата, при Фанни. Та давно знала его милость и не нашла в разговоре ничего примечательного, но для Люси он был очень приятен. Лорд Лофтон держался не развязно и не фамильярно, а мило и участливо; Люси и впрямь чувствовала, что он ей нравится.

Сегодня он перемолвился с ней от силы двумя словами, но Люси понимала, что у него есть обязанности перед другими гостями. Она не была смиренной в обычном смысле слова, но признавала, что занимает менее важное положение, чем другие собравшиеся, поэтому ею будут до определенной степени пренебрегать. И тем не менее ей бы очень хотелось оказаться на месте мисс Грантли. Люси не была дурочкой и не мечтала кокетничать с лордом Лофтоном, но ей хотелось слышать рядом его голос, а не стук ножа и вилки капитана Кулпеппера. Впервые со смерти отца она нарядилась с большим тщанием и, хотя по-прежнему была в глубоком трауре, выглядела прехорошенькой.

– У нее такое поэтическое лицо, – заметила Фанни мужу.

– Не вскружи ей голову, Фанни, а то еще вообразит себя красавицей, – ответил Марк.

– Вряд ли ей легко вскружить голову, Марк. Вот увидишь, в Люси есть многое, о чем ты не подозреваешь.

Такое пророчество о своей золовке изрекла миссис Робартс, а если бы ее спросили, возможно, добавила бы, что присутствие Люси угрожает интересам Грантли во Фрамли-Корте.

Голос лорда Лофтона, когда тот заговорил с Гризельдой, был слышен довольно отчетливо – голос, но не слова. Он вроде бы и не шептал, но что он говорил, знала лишь его собеседница. Миссис Грантли все время беседовала с Марком, сидевшим от Люси по левую руку. Жене архидьякона всегда было о чем потолковать с правильного рода сельским священником, и таким образом Гризельде ничто не мешало.

Впрочем, Люси невольно отметила, что самой Гризельде сказать почти нечего – или, по крайней мере, что та говорит очень мало. Изредка она приоткрывала рот и бросала слово-другое, но в целом как будто вполне довольствовалась безраздельным вниманием молодого лорда. Она не выказывала оживления, но сидела тихо, грациозно и величаво, как всегда. Люси не могла запретить глазам смотреть и ушам слушать; она невольно думала, что приняла бы более деятельное участие в разговоре. Впрочем, Гризельда, возможно, лучше Люси знала, как вести себя в подобных случаях. Вполне возможно, что молодые люди вроде лорда Лофтона любят слушать собственный голос.

– Дичи в здешних краях тьма-тьмущая, – сказал капитан Кулпеппер под конец обеда. Это была его вторая попытка завязать разговор. Первый раз он спросил Люси, не знает ли она кого-нибудь из Девятого полка.

– Правда? Ах да, на днях я видела лорда Лофтона с целой охапкой фазанов.

– Охапкой! Третьего дня в Гатерумском замке мы настреляли семь телег.

– Семь телег фазанов? – изумилась Люси.

– Не так уж это и много. У нас было семь ружей, а всемером можно много настрелять, если дичь под хорошим присмотром. В Гатеруме об этом заботятся капитально. Бывали у герцога?

Люси слышала фрамлейские рассказы о Гатерумском замке и с легким содроганием ответила, что никогда там не бывала. После этого капитан Кулпеппер больше ее не беспокоил.

В гостиной, куда дамы удалились после обеда, Люси пришлось не слаще, чем за столом. Леди Лофтон и миссис Грантли, устроившись на диване, тихонько заговорили по душам. Ее милость познакомила Люси с мисс Грантли и сочла, что девушкам будет вместе хорошо. Миссис Робартс попыталась вовлечь обеих в общий разговор и минут десять прилагала к этому безуспешные усилия. Мисс Грантли отвечала односложно, хоть и с улыбкой, а Люси решительно не приходило в голову, что сказать. Так она и сидела, молча и неподвижно, боясь взять книгу и думая, насколько лучше было бы ей в викариате. Она укрепилась в мысли, что не создана для общества и следующий раз попросит Фанни и Марка идти во Фрамли-Корт без нее.

Затем к ним присоединились джентльмены, и все оживилось. Леди Лофтон встала с дивана и принялась хлопотать: поворошила огонь в камине, переставила свечи, сказала несколько слов доктору Грантли, что-то шепнула сыну, потрепала Люси по щеке, напомнила Фанни, что они собирались немного помузицировать и, наконец, взяв Гризельду за плечи, похвалила чудесный покрой ее платья. Ибо леди Лофтон, хоть и одевалась, по выражению Люси, старообразно, любила видеть вокруг себя все яркое, изящное и красивое.

– Дорогая леди Лофтон! – проговорила Гризельда и, подняв руку, пожала кончики пальцев ее милости. Первый раз она хоть сколько-то оживилась, и Люси Робартс наблюдала за этим всем.

Затем начали музицировать. Люси не играла и не пела, Фанни играла и пела очень недурно, Гризельда не пела, но играла, и видно было, что в ее музыкальное образование вложено много усердия и много отцовских денег. Лорд Лофтон пел, немного, капитан Кулпеппер еще меньше; в целом составился небольшой концерт. Тем временем архидьякон и Марк беседовали у камина, две маменьки, довольные, наблюдали за воркованием своих голубков, а Люси сидела одна и листала альбом с гравюрами. Она окончательно уверилась, что не создана для светских трудов. Эти люди были неинтересны ей, а она – им. Что ж, сейчас придется вытерпеть, но больше она на уговоры не поддастся. С книгой у камина Люси никогда не бывала так несчастна, как в эти минуты.

Она сидела с альбомом за столиком в самом дальнем углу комнаты, отвернувшись от фортепьяно, чтобы не видеть, как лорд Лофтон следит за артистичными пальчиками Гризельды, когда внезапно ее вывел из тягостных раздумий голос, произнесший: «Мисс Робартс, отчего вы нас покинули?» – и Люси поняла, что, хотя она отчетливо услышала эти слова, никто другой их не слышал. Лорд Лофтон теперь разговаривал с ней, как незадолго до того с мисс Грантли.

– Я не играю, милорд, и не пою, – ответила Люси.

– Тем ценнее ваше общество, ибо у нас большой недостаток слушателей. Или, может быть, вы не любите музыку?

– Люблю… иногда очень сильно.

– А когда бывает это иногда? Впрочем, со временем выясним. Мы разгадаем все ваши загадки и вызнаем все ваши тайны к… – какой бы мне назначить срок? – к концу зимы.

– У меня нет никаких тайн.

– Вот и неправда! Очень загадочно сесть здесь… спиной к нам всем…

– О, лорд Лофтон, если я что-нибудь сделала неправильно… – Тут бедняжка Люси чуть не вскочила с кресла, а ее смуглые щеки стали совсем пунцовыми.

– Нет, нет, ничего предосудительного вы не сделали, я просто пошутил. Это мы поступили неправильно, предоставив вас самой себе, хотя вы меньше всех с нами знакомы.

– Мне было очень хорошо, спасибо. Одиночество меня не тяготит, я к нему привыкла.

– Значит, придется отучить вас от этой привычки. Мы не позволим вам жить затворницей. Но, по правде сказать, мисс Робартс, вы нас совершенно не знаете, и поэтому вам с нами не очень весело.

– Что вы, мне с вами весело, и вы все очень ко мне добры.

– Вы должны позволить нам проявить эту доброту. Во всяком случае, позволить мне. Вы ведь знаете, мы с Марком лучшие друзья с семи лет, а его жена почти столько же времени дружна с моей сестрой, и теперь, раз вы живете у них, вы тоже должны быть нашим дорогим другом. Вы же не откажетесь от предложения дружбы?

– О нет, – проговорила она почти шепотом, страшась, что, если заговорит громче, слезы брызнут у нее из глаз.

– Дня через два доктор и миссис Грантли уедут, а после вам непременно надо будет у нас погостить. Мисс Грантли останется до Рождества, и вы с ней должны стать задушевными подругами.

Люси улыбнулась и постаралась сделать довольное лицо, а про себя подумала, что они с Гризельдой Грантли никогда не станут задушевными подругами и между ними никогда не будет ничего общего. Люси не сомневалась, что Гризельда презирает ее, маленькую, смуглую, невзрачную и ничтожную. Сама она не могла презирать Гризельду в ответ, напротив, восхищалась ее красотой и величавыми манерами, но знала, что никогда ее не полюбит. Гордым людям почти невозможно любить тех, кто их презирает, а Люси Робартс была очень гордой.

– Не правда ли, она прелестна? – спросил лорд Лофтон.

– О да, – ответила Люси. – Никто в этом не усомнится.

– Людвиг, – позвала леди Лофтон, не слишком одобряя, что сын ее так долго стоит за креслом Люси, – не споешь ли ты нам еще? Миссис Робартс и мисс Грантли по-прежнему за фортепьяно.

– Я уже спел все, что знаю, матушка. Надо дать и Кулпепперу случай себя показать. Он еще не поведал нам свои сны – как ему «снился мраморный чертог».

– Я пел это час назад, – недовольно ответил капитан.

– Но вы еще не рассказали нам, как ваши «детские деньки летели».

Капитан, впрочем, заупрямился и не стал больше петь, а скоро пришло время Робартсам отправиться домой.