И как, как рассказать жене? Такие мысли угнетали Марка Робартса, когда мы с ним расстались, и он вновь и вновь к ним возвращался, прежде чем понудил себя принять решение. Наконец он остановился на одном плане, который был бы не так уж плох, сумей Марк его осуществить.

Он собирался узнать, в каком банке учтен вексель, – спросить у Соуэрби, а если тот не скажет, побывать во всех трех барчестерских банках. Что вексель в одном из них, Марк был почти уверен. Дальше он намеревался объяснить управляющему банком, что, по всей вероятности, должен будет сам уплатить требуемую сумму, но не сумеет сделать это в конце трехмесячного срока. Затем он изложил бы свои денежные обстоятельства и спросил, как уладить дело. Марк прикинул, что сможет каждые три месяца гасить по пятьдесят фунтов с процентами. Договорившись с банкиром, он сразу расскажет обо всем жене; если сообщить, пока дело не улажено, она может заболеть от волнения.

Однако на следующее утро почтальон Робин принес известие, спутавшее все планы фрамлейского викария. Письмо было из Эксетера. Отец его опасно заболел. Сестра писала, что нынче вечером наступило ухудшение, и просила Марка приехать как можно скорее. Разумеется, он тотчас же и выехал – вновь оставив фрамлейские души на попечение низкоцерковного священника-валлийца.

Фрамли находится всего в четырех милях от Сильвербриджа, а из Сильвербриджа идет прямая железная дорога на запад, так что Марк был в Эксетере до заката следующего дня.

Тем не менее отца он в живых не застал. Болезнь была тяжелой и скоротечной; старик отошел, не успев проститься со старшим сыном. Марк вошел в дом, когда его заплаканные близкие только-только начали осознавать, какая глубокая перемена произошла в их жизни.

Доктор неплохо преуспевал на избранном им поприще, но денег наследникам оставил куда меньше, чем приписывала ему молва. Да и кто когда оправдывал ее ожидания? Доктор Робартс вырастил и выучил большое семейство, жил в полное удовольствие и никогда не имел и шиллинга сверх заработанного собственными трудами. Конечно, как только богатые старые джентльмены и леди проникнутся доверием к врачу, гонорары начинают течь с приятной быстротой, однако и утекают они почти так же быстро, когда стараешься обеспечить жену и семерых детей всем, что общество почитает наиболее желанным. Марк, как мы уже знаем, учился в Хэрроу и Оксфорде, так что, можно сказать, получил свою долю наследства еще в юности. Второму сыну, Джерарду Робартсу, купили офицерский патент в отборном полку. Ему тоже сопутствовала удача: он вернулся из Крыма живым и в капитанском чине; деньги на покупку майорского чина были уже отложены. Младший, Джон Робартс, служил в Канцлерском суде и уже стал заместителем у личного секретаря самого лорда Малого мешка; должность весьма ответственная, пусть и не очень прибыльная. На его образование отец тоже не поскупился, ибо нынче молодого человека не возьмут в департамент Малого мешка без знания по меньшей мере трех иностранных языков, тригонометрии, библейского богословия либо одного мертвого языка – по его выбору.

А у доктора было еще и четыре дочери. Две старшие уже вышли замуж, в том числе Бланш, в которую лорд Лофтон должен был влюбиться на свадьбе викария. Вместо лорда в нее влюбился девонширский сквайр, однако старому доктору пришлось дать за ней несколько тысяч фунтов. Старшая тоже покинула родительский кров не с пустыми руками. Таким образом, ко времени докторской кончины в доме оставались две дочери, из которых лишь одна, Люси, меньшая в семье, появится на страницах нашего повествования.

Марк пробыл в Эксетере десять дней; его и девонширского сквайра доктор Робартс назначил душеприказчиками. В завещании доктор выразил надежду, что сумел обеспечить большинство своих детей. Любезный сын Марк, писал доктор, ни в чем не нуждается. Когда нотариус зачитал эти слова, Марк благодарно улыбнулся, хотя сердце у него сжалось: он уже возмечтал, что скромное своевременное наследство поможет враз отделаться от злого демона Соуэрби. Дальше в завещании говорилось, что Мэри, Джерард и Бланш, благодарение Богу, тоже вполне устроены. Судя по лицу девонширского сквайра, при этих слова сердце сжалось и у него; он меньше шурина бывал в свете и не так хорошо умел скрывать чувства. Джону, заместителю личного секретаря, отец оставил тысячу фунтов, а Джейн и Люси – некоторые суммы в четырехпроцентных бумагах, способные добавить обеим прелести в глазах самых расчетливых Бенедиктов. Сверх этого оставалась лишь мебель, которую доктор просил продать, а вырученные деньги разделить между собой. Выйти должно было фунтов по шестьдесят-семьдесят на каждого – как раз на издержки, связанные с похоронами.

Все знакомые и соседи согласились, что покойный заслуживает всяческих похвал. Он и пожил хорошо, и наследством распорядился справедливо. Марк, в числе прочих, говорил так вслух и думал про себя, несмотря на легкое разочарование. А на третье утро сквайр Крауди из Кримклоттед-Холла совершенно пересилил свое горе и тоже сказал, что все правильно. Решили, что Джейн отправится с ним (у него на примете был свой брат-сквайр, которому она могла понравиться), а Люси, младшая, поедет во Фрамли. Так что через две недели после письма о болезни отца Марк вернулся домой с младшей сестрой Люси под крылом.

Все это сильно спутало его планы насчет злодейского векселя. Он не успел съездить в барчестерские банки так скоро, как собирался; затем ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона – разумеется, объяснив тому все обстоятельства и под процент. Однако говорить об этом в Эксетере, практически над гробом отца, не хотелось, и дело было отложено. До конца трех месяцев времени оставалось вдоволь, и Марк мог ничего не говорить Фанни, пока не найдет способ выкрутиться. Он убьет ее, снова и снова повторял себе Марк, если расскажет о долге, не сообщив сразу, что средства к погашению вот-вот появятся.

Теперь надобно сказать несколько слов о Люси Робартс. Как бы я хотел обойтись без подобных описаний! Однако Люси Робартс предстоит играть в нашей маленькой драме ведущую роль, и тем, для кого такое важно, следует кое-что узнать о ее внешности и характере. Когда мы последний раз ее упоминали, мельком, на свадьбе брата, ей было всего шестнадцать; сейчас, ко времени отцовской кончины, чуть более двух лет спустя, она приближалась к своему девятнадцатилетию. Отбросив для ясности общее слово «девушка», ибо девушка зовется девушкой и в тринадцать, и в сорок три, если прежде не выйдет замуж, мы можем сказать, что на свадьбе брата она была дитя, а сейчас, по смерти отца, стала взрослой женщиной.

Ничто, наверное, не превращает девочку во взрослую женщину так быстро, как бдения у смертного одра. До сих пор Люси почти не приходилось исполнять женских обязанностей. О денежных делах она не знала ничего, если не считать шутливой попытки выделить ей двадцать пять фунтов в год на все ее нужды; шутливой потому, что на самом деле щедрый отец ни в чем ей не отказывал. Джейн, на три года ее старше (Джон был младше Джейн, но старше Люси), вела хозяйство, то есть разливала чай и обсуждала с экономкой, что готовить на обед. Обязанностью Люси было сидеть с отцом, читать ему вечерами, когда тот отходил ко сну, подавать домашние туфли, укутывать его пледом, когда он садился в кресло. Все это исполняла девочка, но колени рядом с гробом преклонила уже взрослая женщина.

Она была пониже ростом, чем три ее сестры, признанные красавицы – похвала, которую эксетерцы, сохраняя память о старших, не желали распространять на Люси.

– Ах-ах! – говорили о ней. – Бедняжка Люси будто и не Робартс вовсе. Верно, миссис Поул?

Ибо все дочери в этой семье выросли красавицами, а все сыновья – видными мужчинами.

И миссис Поул отвечала:

– Да уж, ничего общего. Только вспомнить Бланш в ее годы! Впрочем, у нее красивые глаза, и, говорят, она самая из них умная.

И это настолько точное ее описание, что мне нечего к нему добавить. Она и впрямь не походила на Бланш. Бланш была белолицая, с длинной изящной шеей, et vera incessu patuit dea[4] – по крайней мере, в том, что касалось внешности. К тому же она славилась своим яблочным пирогом, а за полтора года владычества в Кримклоттед-Холле постигла все тайны свинины и молока и почти все, относящиеся до сидра и зеленого сыра.

Шея Люси не заслуживала доброго слова – я хочу сказать, никогда не вызывала потоков красноречия. К тому же она была смуглой и в кухонной науке не преуспела. И если с шеей и цветом лица бедняжке просто не повезло, то в недостатке кухонной премудрости она, безусловно, виновата сама. Зато какие у нее были глаза! Тут миссис Поул ничуть не погрешила против истины. Они сверкали, и далеко не всегда мягко, даже чаще не мягко, если вы были с ней мало знакомы; но, мягкий или свирепый, блеск этот всегда ослеплял. И кто мог сказать, какого цвета эти глаза? Зеленого, наверное, потому что глаза почти у всех зеленоватые; либо серого, если зеленый цвет глаз считается некрасивым. Однако изумляли они не своим цветом, а горевшим в них огнем.

Люси Робартс была брюнеткой. Смуглый оттенок ее щек бывал порой совершенно очаровательным, ресницы были длинные и мягкие, маленькие зубы, которые она так редко показывала в улыбке, сияли жемчужной белизной, а волосы – не черные, но очень темно-каштановые – отличались дивной мягкостью, даже если им недоставало длины. У Бланш зубы тоже были прекрасные: белые, ровные, величавые, как ряд новых домов во французском городе. Когда она смеялась, все могли любоваться ее зубами, а когда сидела за фортепьяно – ее шеей. А зубки Люси… лишь в миг крайнего удивления, когда она замирала, приоткрыв рот, показывались эти два ряда идеально ровного жемчуга. Миссис Поул и о них бы высказалась, да только она их никогда не видела.

«Но говорят, она из них самая умная», – совершенно справедливо добавляла миссис Поул. Все эксетерцы так говорили и ничуть не ошибались. Не знаю, почему так, но в маленьких городках все откуда-то знают про каждую семью, кто в ней самый умный. В данном случае миссис Поул лишь высказывала общее мнение, и общее мнение выражало сущую правду. Люси Робартс была одарена умом более живым и острым, чем у всех ее братьев и сестер.

– Сказать по правде, я нахожу Люси куда милее Бланш, – заметила миссис Робартс через несколько часов после того, как стала называться этим именем. – Да, она не красавица, но все равно нравится мне больше.

– Дражайшая моя Фанни! – изумился Марк.

– Да, именно так. Конечно, многие со мной не согласятся, но мне не особо по душе настоящие красавицы. Может быть, я им слишком завидую.

Ответ молодого мужа приводить незачем, но каждый может догадаться, что это был в высшей степени лестный комплимент. Однако разговор этот Марк запомнил и всегда называл Люси любимицей своей жены. Ни одна из его сестер с той поры во Фрамли не побывала, и, хотя Фанни ездила в Эксетер на свадьбу Бланш, нельзя сказать, чтобы между ними возникла близость. Тем не менее, когда стало понятно, что одной из них придется поехать во Фрамли, Марк вспомнил слова жены и пригласил к себе Люси, а Джейн, которой Бланш всегда была ближе других сестер, охотно отправилась в Кримклоттед-Холл. Обширным акрам Хевибед-Хауса по соседству с Кримклоттед-Холлом по-прежнему недоставало хозяйки.

Фанни обрадовалась известию о приезде Люси. Разумеется, в нынешних обстоятельствах Марк обязан был взять к себе одну из сестер, и его жене приятно было думать, что под ее кровом поселится эта тихая ясноглазая малютка. Дети ее полюбят – хотя и не так сильно, как маменьку. Надо будет отвести ей уютную комнатку с окошком над парадным крыльцом, в которой камин никогда не дымит, а коляской и пони они станут пользоваться по очереди – что для миссис Робартс было большой жертвой. И нужно будет наилучшим образом отрекомендовать Люси леди Лофтон, чтобы и та ее полюбила.

И впрямь, для Люси все складывалось как нельзя удачнее. Леди Лофтон, конечно, знала о смерти доктора и писала Марку самые ласковые письма, убеждая его не спешить назад, пока он не уладит все дела в Эксетере. Затем стало известно, что викарий привезет во Фрамли сестру. Узнав, что это будет Люси, младшая, леди Лофтон осталась очень довольна; красота Бланш, хоть и неоспоримая, была не совсем в ее вкусе. Появись здесь вторая Бланш, это могло бы составить опасность для молодого лорда Лофтона!

– Замечательно; именно так он и должен был поступить, – сказала ее милость. – Я вроде бы помню эту девушку. Она ведь маленького роста и очень застенчивая?

– Маленького роста и очень застенчивая. Вот так описание! – воскликнул лорд Лофтон.

– Ничего страшного, Людвиг. Некоторые девушки малы ростом и по крайней мере некоторые из них застенчивы. Мы будем счастливы с нею познакомиться.

– Я другую сестру вашего мужа помню очень хорошо, – сказал лорд Лофтон. – Она настоящая красавица.

– Люси бы вы красавицей не назвали, – заметила миссис Робартс.

– Маленькая, застенчивая и… – произнес лорд Лофтон, а Фанни закончила: «невзрачная». Ей нравилось лицо Люси, но она сомневалась, что другие с ней в этом согласятся.

– Право, вы недостойны счастья иметь золовку, – ответила леди Лофтон. – Я прекрасно ее помню и вовсе не назвала бы дурнушкой. Она очень мило держалась на вашей свадьбе и понравилась мне куда больше красавицы.

– Должен сознаться, я ее вовсе не помню, – сказал лорд Лофтон, и на этом разговор закончился.

И вот наконец приехал Марк с сестрой. До Фрамли они добрались уже в темноте, в седьмом часу вечера. Был декабрь, подморозило, на земле лежал снег, не было даже луны, и осторожные люди, пускаясь в путь, ввинчивали в конские подковы шипы. В Сильвербридж отправили двуколку Марка, почти доверху наполненную платками и теплыми плащами, и телегу для вещей Люси. В доме все было готово к встрече. Трижды Фанни ходила проверять, хорошо ли горит камин в комнате над парадным крыльцом; когда снаружи послышался звук колес, она как раз объясняла сыну, кто такая тетя. До той поры он знал лишь папеньку, маменьку и леди Лофтон, не считая, конечно, домашней прислуги.

Через три минуты Люси стояла у огня. Эти три минуты ушли на объятия между мужем и женой. Кого бы Марк ни привез в дом, после двухнедельного отсутствия Фанни должна была прежде поцеловать его, а лишь затем приветствовать гостью. Однако в следующий миг она уже повернулась к Люси и принялась освобождать ту от плащей.

– Спасибо, спасибо, – сказала Люси, – но я ничуточки не замерзла. Пожалуйста, не утруждайтесь, я сама справлюсь.

Однако это была пустая похвальба; пальцы ее так онемели, что она не могла расстегнуть ни единой пуговицы. Все трое, разумеется, были в трауре, и все равно платье Люси поразило Фанни своей мрачностью: оно как будто поглощало ее своей чернотой, превращая чуть ли не в эмблему смерти. Люси не поднимала глаз, только смотрела в огонь и казалась почти испуганной.

– Не слушай ее, Фанни, – сказал Марк. – Она продрогла до костей. Да и я тоже немного озяб. Отведи-ка ее в комнату. Мы ведь не станем сегодня особенно наряжаться к ужину, верно, Люси?

В комнате гостья немного оттаяла, и Фанни, целуя ее, подумала, что зря назвала золовку невзрачной. Уж какой бы Люси ни была, это слово определенно ей не подходило.

– Ты скоро у нас обвыкнешься, – сказала Фанни, – и тогда, надеюсь, мы сумеем устроить тебя поудобнее.

И она ласково взяла золовку за руку.

Люси посмотрела на Фанни, и глаза ее блеснули почти мягко.

– Я уверена, мне у вас будет хорошо, – сказала она. – Но… но… бедный папа!

Фанни обняла ее, и обе заплакали.

«„Невзрачная“, – повторила про себя Фанни, когда расчесала золовке волосы и помогла той умыться, – „невзрачная“! Да я никого милее ее в жизни не видела!»

– Твоя сестра просто красавица, – сказала она Марку, когда они перед сном беседовали наедине.

– Нет, она не красавица, но она добрая девочка и к тому же умненькая, на свой манер.

– На мой взгляд, она прехорошенькая. Я в жизни не видела таких глаз.

– Раз так, поручаю ее тебе. Ты найдешь ей мужа.

– Боюсь, это будет трудно. Вряд ли она пойдет замуж за кого угодно.

– Надеюсь. Впрочем, мне кажется, что она создана быть старой девой – тетей Люси для твоих детей до скончания века.

– Я буду только рада, если она останется с нами. Но думаю, это будет все же не очень долго. Не сомневаюсь, что ей трудно угодить, но будь я мужчиной, я бы влюбилась в нее с первого взгляда. Ты когда-нибудь видел, какие у нее зубки, Марк?

– Не помню. Наверное, не видел.

– Ты вообще не замечаешь, есть ли у людей зубы.

– Ни у кого, кроме тебя, милая; твои зубки я помню и люблю каждый в отдельности.

– Ты дурачок.

– Да, и очень сонный, так что с твоего позволения отправлюсь на боковую.

И больше они в тот день красоту Люси не обсуждали.

В первые два дня миссис Робартс не знала, как подступиться к новому члену семьи. Люси не спешила раскрывать ей душу; она была из тех немногих, кто рад жить сам по себе и не стремится окружить себя внешним вниманием. Для обычных умов такое невозможно. Человек, которому чрезвычайно важен собственный обед, и мысли не допускает, что другим это безразлично. Детские одежки для молодой дамы, столовое белье для пожилой так интересны, что она убеждена – все будут счастливы полюбоваться ее сокровищами. Я, впрочем, не вижу тут беды. Эта людская склонность дает пищу каким-никаким разговорам и даже рождает своего рода близость. Миссис Джонс смотрит бельевой комод миссис Уайт в надежде, что миссис Уайт отплатит ей тем же. Из кувшина можно налить лишь то, что в него налито. Большинство из нас умеет говорить только о себе либо о тех, кем мы себя окружили. Я не согласен с теми, кто желал бы уничтожить любые пустые разговоры. Сам я охотно взгляну на бельевой комод миссис Джонс и никогда не упущу случая в подробностях описать ей свой обед.

Люси Робартс была лишена этого дара. Она вступила в дом невестки как чужая и вполне довольствовалась тем, что у нее есть свой уголок в гостиной и место за столом. Она как будто совсем не нуждалась ни в соболезнованиях, ни в задушевных разговорах. Я не хочу сказать, будто Люси была мрачна, или не отзывалась, когда с ней заговаривали, или не обращала внимания на детей, однако она не излила Фанни всех своих надежд и горестей в первый же день, как сделала бы сама Фанни.

Миссис Робартс была, как говорится, натурой открытой. Когда она обиделась на леди Лофтон, то ясно это показала, а поскольку с тех пор ее восхищение леди Лофтон выросло, она показывала и его. Когда она бывала в чем-то недовольна мужем, то не умела скрыть недовольства, даже если воображала, будто ей это удалось; точно так же она не сумела бы скрыть переполнявшую ее горячую женскую любовь. Входя в комнату под руку с мужем, она словно бы объявляла присутствующим, что он тут лучше всех. Ей, такой открытой, было грустно и даже немного обидно, что Люси не спешит разделить с ней свои печали.

– Она такая тихая, – сказала Фанни мужу.

– Она от рождения такая, – ответил Марк. – Мы всё крушили, а она в своей жизни чашки не разбила.

– Лучше бы она что-нибудь сейчас разбила, – заметила Фанни. – Тогда нам по крайней мере нашлось бы о чем поговорить.

Однако она не стала из-за этого меньше любить золовку, а, возможно, в душе даже прониклась к ней уважением за качества, которых сама была лишена.

Через два дня пришла с визитом леди Лофтон; можно не сомневаться, что Фанни уже много рассказала о ней золовке. В деревне помещики оказывают такое влияние на весь склад жизни, что не говорить о них невозможно. Миссис Робартс выросла практически под крылом вдовой леди и, конечно, считала ту достойным предметом для разговора. Пусть никто не сочтет миссис Робартс подхалимкой и низкопоклонницей. Тот, у кого возникли подобные мысли, ровным счетом ничего не смыслит в человеческой натуре.

Пришла леди Лофтон, и Люси словно язык проглотила. Фанни, особенно озабоченная тем, чтобы Люси с первого раза произвела на ее милость приятное впечатление, всячески старалась свести их между собой, но лучше бы она этого не делала. Впрочем, леди Лофтон хватило женской мудрости не сделать из молчания Люси ложных заключений.

– И когда вы придете к нам обедать? – спросила она, нарочито обращаясь к Фанни.

– Когда скажете. Вы же знаете, у нас тут нет особых светских обязанностей.

– Тогда до вторника, мисс Робартс? Никого вам незнакомого не будет, кроме моего сына; вы можете не считать это официальным визитом. Фанни вам расскажет, что пойти во Фрамли-Корт – все равно что перейти из одной комнаты в другую внутри викариата. Правда, Фанни?

Фанни рассмеялась и ответила, что они и впрямь так часто бывают во Фрамли-Корте, что относятся к этим визитам без подобающей серьезности.

– Мы здесь одна счастливая семья, мисс Робартс, и будем рады включить в нее и вас.

Люси улыбнулась самой лучезарной улыбкой, но слов, которые она пробормотала, никто не расслышал. Впрочем, было ясно, что обедать во Фрамли-Корте она пока не готова.

– Леди Лофтон чрезвычайно добра, – сказала она Фанни, – но еще слишком мало времени прошло… и… я буду очень рада, если вы пойдете без меня.

Но поскольку визит затевался нарочно ради нее, обед отложили на короткий срок – sine die[5].