Когда в октябре 1917 года было свергнуто Временное правительство, в Забайкалье большевистские организации оказались недостаточно сильными и не сумели взять власть в свои руки. В Чите к власти пришел меньшевистско-эсеровский Народный совет.

Рабочая Красная гвардия, созданная большевиками на Чите-Первой и на Черновских копях, готовилась разогнать Народный совет. Но в это время в Читу вернулся с фронта Первый Читинский казачий полк. Монархически настроенные казаки разоружили красногвардейские части.

Только в феврале 1918 года, когда пришли в Забайкалье Второй Читинский, Первый Аргунский и другие революционные казачьи полки, в Чите и во всем Забайкалье была установлена советская власть.

В Орловской организовался станичный совдеп, во главе которого стал фронтовик Кушаверов.

Вскоре после этого в поселок начали возвращаться фронтовики. Последними на самой Масленице возвращались казаки с турецкого фронта, служившие во Втором Аргунском полку.

День выдался погожий, солнечный. Потеплело белесое небо. По-весеннему круглые плыли в нем облака. За воротами мунгаловской поскотины, утаптывая хрусткий снег, толпился пеший и конный люд, галочьим выводком галдели на городьбе казачата. Под сопкой-коврижкой белели опушенные инеем низкорослые тальники. По желто-бурому зимнику вели к тальникам бегунцов под войлочными попонами.

Бежал рыжий, со звездой на лбу жеребчик Герасима Косых против юркой мышиного цвета кобылицы, приведенной богачом-старовером из станицы Донинской. Молва о кобылице давно ходила по всей округе. Вид у нее был самый никудышный – ни роста, ни стати. Под свалявшейся шерстью отчетливо проступала гармошка ребер, на короткой шее торчала сухая потупленная голова. Но резвости была кобылица отменной. В прошлом году на прииске Тайном она прошла две версты, приведя на хвосте тонкого, статного жеребца-полукровку, купленного арендатором прииска у знаменитого коннозаводчика на юге России. Были потом и другие бега. И всегда неизменно первой прилетала она к мете под оглушительный рев зрителей. Добрым, многообещающим бегунцом слыл и ее соперник. Бегали на жеребчике мало, но всегда удачно.

Непосильный для Герасима заклад потребовал донинский толстосум-скотовод, остановившийся на квартире у Каргина.

Хотел было отказаться от бега Герасим, да поддержали его посёльщики, собрали нужный заклад.

– Не трусь, Герасим! Всем миром поддержим, – горланил изрядно подвыпивший еще до обедни Никула Лопатин и совал Герасиму замусоленную пятерку. – На, держи, брат! Я за эту синенькую семь потов пролил, а тебя завсегда поддержу. Пусть богатеи не шеперятся, мы им нос утрем… Посёльщики! Помогайте Гераське, тут дело верное. Я-то уж толк в бегунцах знаю…

– Когда это, Никула, ты знатоком таким стал? – перебил его Елисей Каргин. Он только что подъехал к толпе в щеголеватой кошевке с красной суконной полостью.

Пьяному Никула был каждый сват и брат, он смело ответил:

– Чего там «когда»? В степях-то я разве не был? Да ежели ты хочешь знать, так я с твоим отцом, когда в работниках у вас жил, по конному делу всю Монголию исколесил, до самой Урги доезжал. Довелось, паря…

– Ну, тогда не спорю, – криво усмехнулся Каргин и принялся хлопать руками в волчьих рукавицах.

Шумело, переталкивалось людское сборище. Под сотнями ног, стеклянно позванивая, оседал снег. Мунгаловцы спорили, бились об заклад с приезжими, то и дело поглядывая на удалявшихся бегунцов.

Две недели выхаживал к Масленой своего жеребчика Герасим Косых. Каждый день он кормил его на морозной заре, проминал по полуденному пригреву, ставил на выстойку под ущербный месяц. Выходился жеребчик на загляденье всему поселку. И, никому не доверяя, сам повел его Герасим к верстовому столбу в тальнике, где была прочерчена через зимник пусковая черта.

У столба бегунцов развели по обе стороны дороги. Описывая в глубоких суметах широкие дуги, стали сводить. Одеревеневшими от напряжения руками, под уздцы, через силу удерживали бегунцов сводящие. Бегунцы дрожали каждым мускулом, готовые круто, на дыбах, рвануться вперед. Герасим вел в поводу жеребчика, сидя на спокойном карем мерине. Карий все время ласково трогал губами острое, чутко прядающее ухо жеребчика, словно хотел его успокоить. Сидел на жеребчике Кирька, прильнувший к нему, как клещ. Вместо шапки был Кирька повязан розовым шерстяным платком, на ногах у него были только пестрые чулки. Узкие Кирькины плечи заметно вздрагивали. В тот момент, когда Герасим сказал ему: «Не трусь, сынок», – карий, неожиданно оступившись, споткнулся. «Не к добру, однако», – подумал сразу построжавший Герасим и потуже подобрал поводья.

Все ближе и ближе сходились бегунцы. Только собрались было сводящие, зычно гикнув, пустить их из рук, как из-за сопки вылетело несколько троек с колокольцами. Донеслась оттуда залихватская песня казацких гульбищ:

Едва подъехала первая тройка, как из кошевы дружно грянули промороженные голоса:

– Здорово, посёльщики!

– Герасим! Брат… Здравствуй!..

Из кошевы ловко прыгнул стройный черноусый казак. На нем была серая каракулевая папаха и длинная с защитными петлицами шинель. Герасима с коня словно ветром сорвало. В бежавшем к нему казаке узнал он брата Тимофея, взятого на службу еще в девятьсот тринадцатом.

– Эка радость, эка радость! – обнимая Тимофея, без конца повторял Герасим, и крупные слезы текли по его щекам.

– Тимофей!.. В крест, в Бога… Тащи брата сюда! – требовали из кошевы.

Краснолицый, в распахнутом полушубке, гигант-батареец извлек откуда-то бутылку и алюминиевую кружку. Потрясая бутылкой над головой, он горланил:

– Не стесняйтесь, посёльщики, подходите… Кум Герасим, да подходи же! Надо же нас с приездом поздравить. И седоков сюда давайте. Выпьют они вина и будут сидеть на бегунцах, как привязанные.

Герасим и донинский казак подошли, стали здороваться со всеми за руку. Только здороваясь с батарейцем, Герасим признал в нем Федота Муратова и не удержался, воскликнул:

– Ну, паря, и чертяка же ты стал! Молодцом, молодцом!.. Ну, за счастливое возвращение!