Вечером началась гульба. Давно не гуляли так мунгаловцы. На всех проулках и улицах взмывали в мглистое небо тягучие старинные песни, лихо наигрывали тальянки. А гладкую дорогу звучно секли копыта троек. С гиканьем и стрельбой катала разряженных девок казачья молодежь из конца в конец поселка.

Видимо-невидимо понабилось гостей к Герасиму Косых. Гости уже заполнили горницу и кухню, а с улицы подваливали еще и еще. Из фронтовиков не пришел только Арсений Чепалов. Его не пустил на гулянку Сергей Ильич.

– Своей компанией гулеванить будем! – сказал он Арсению. – Гераська созвал всех рваных и драных, не с руки нам водиться с такими. Да и собралась их такая прорва, что зараз не накормишь. Потом и ложки серебряные от таких гостей прятать надо.

Арсений злобно подумал про отца: «Все такой же хапуга. Удавится за копейку», – но смирился и остался дома.

Герасим и Тимофей угощали гостей ханшином. В горнице на широкой русской печке стояли у них четверти, графины, бутылки. Тускло поблескивал в них вонючий контрабандный ханшин. Никула Лопатин, втираясь в горницу, радостно изрек:

– Мать моя вся в саже!.. Тут не только напиться, впору и утопиться.

– Если таких, как ты, прожорливых не будет, – пошутили от столов.

Гости вели себя степенно, глухо переговаривались.

Фронтовик Никита Клыков, чьи синие, косо поставленные глаза полыхали пронзительным блеском, возбужденно говорил Каргину:

– Мы с этой самой контрой, Елисей Петрович, живо расправились на фронте. Офицеров-корниловцев в два счета перевели. А ехали с фронта всем полком, организованным, значит, порядком. Ну и в Чите кое-кому дали жару. И теперь бы мы, понимаешь, в окопах вшей кормили, кабы не большевики. Им надо спасибо говорить. Умнецкие головы. Главный у них Ленин, а это – всем головам голова. За народ горой стоит и на сто лет вперед все знает и видит.

Каргин покорно поддакивал Клыкову, а самому ему становилось все больше не по себе. Он быстро понял, что Никита – это кипяток, который может смертельно обжечь. «Самое лучшее – быть от него подальше, – решил он про себя. – Как бы это от него отвязаться?», – мучительно раздумывал он и надумал.

– Извините меня, Никита Гаврилович, мне, знаете ли, домой сходить надо. Кони у меня не убраны. Я ненадолго. Мы еще поговорим, Никита Гаврилович, – в самом любезном тоне сказал он и поспешил отойти от опасного собеседника.

К Никите обратился Платон Волокитин:

– Растолкуй-ка ты мне, Гаврилыч, какие они есть, эти большевики. Что – ростом они больше или количеством превышают?

– Большая сила они, народ на ихней стороне, оттого и прозываются так, – ответил Никита.

Польщенный вниманием, с которым прислушивались к его словам почтенные старики, он заговорил громко, самоуверенно:

– Только вот в дороге мы и с большевиками поцапались.

– Да ну?

– Не ну, брат, а да… Они нас, казаков, ненадежными посчитали, обезоружить задумали. Да нас ведь голой рукой не схватишь, колючие мы. Мы, понимаешь ли, целым полком ехали с батареей. Считали мы себя за большевиков, разоружаться и не думали. Никакими нас уговорами пронять не могли.

– Отчего же это?

– Оттого, что быть безоружным нам никак нельзя: вдруг буржуи и белопогонники старые порядки вернуть надумают? Чем их бить будем? Вот и пробивались мы, а оружия не сдали.

За столом напротив Никиты сидел Иннокентий Кустов. Гулять он пошел ради вернувшегося с фронта племяша Ивана Гагарина. Вымочив никлые усы в огуречном рассоле, сидел он, слушая рассказ Никиты, и с трудом ворочал отуманенными глазами. И вдруг, перебив рассказ Никиты, сердито сказал:

– Не то!

– Что «не то»? – удивился Никита.

– Говоришь не то… Хвастаешься, а хвастаться нечем. Плохие вы казаки. Войну провоевали, домой без погон вернулись. Послушались там какого-то Ленина.

– Ты, Кеха, вот что.. ты меня ругай, а Ленина лучше не трогай, – сказал помрачневший Никита и, распаляясь, повысив голос, крикнул: – Не позволю! – и стукнул кулаком по столу.

Если бы смолчал Иннокентий, могло бы все этим и кончиться, но он вздумал посмеяться над Никитой:

– А ты не покрикивай тут, не ерепенься. Не тебе меня учить, голоштанному. Ты ведь казенными штанами грех свой прикрыл, а туда же – я да я.

– Ах, так! – поднялся с лавки Никита. – Значит, голоштанный я? – Злая синева переливалась в его уставленных на Иннокентия глазах, малиновыми пятнами покрылось сухое продолговатое лицо.

– Дядя, дядя, – зашептал Кустову его племянник, фронтовик Иван Гагарин, – не задевай ты его, ради Бога. Горячий он, у пьяного у него голова без хозяина. Его распалишь – потом не сладишь.

Однако подвыпивший Иннокентий пропустил мимо ушей это предупреждение. Он стукнул кулаком по столешнице, заорал:

– Не казаки вы! Вместо того чтобы германцев и турцев завоевать, домой разбежались. Ждали вас тут, таких-то. Вояки! Со смутьянами снюхались. Уговорили вас, а вы… Куда царя-то умыли? Бубновый туз вам в спину!

Никита кинулся к нему, норовя схватить его за горло:

– Ах ты, буржуй недобитый! Кровосос!..

– Кто буржуй? Ты это кого лаешь? – встал между ним и Иннокентием Платон Волокитин. Он поднял над головой тяжелые, как кузнечные молоты, кулаки и пригрозил: – Кто меня буржуем назовет, так вот этих кулаков отведает! Никита нагнулся, выхватил из-за голенища нож. Платон поднял над головой табурет, а Иннокентий испуганно бросился в запечье. Вспыхнул невообразимый гвалт. Крепкий суковатый пол горницы заходил ходуном. Выкручивая руки Платону и Никите, повисли на них разгоряченные люди. Никиту скрутили быстро. Но Платон, напружинив плечи, рванулся, и полетели во все стороны державшие его казаки.

– Платон! Брось дурака корчить! – перекрывая все голоса, прокричал Герасим.

Силач присмирел.

Никиту повели домой Тимофей Косых и Иван Гагарин. С порога, выдираясь из накинутой на плечи шинели, он, задыхаясь, прохрипел Иннокентию, попавшему ему на глаза:

– Попомнишь ты меня, лысая говядина! Я тебе не батрак, чтобы меня лаять, каторжником обзывать. Я себя не пожалею, а укорот тебе сделаю, на всю жизнь научу!

– Катись давай, катись… Разорался тут! Герой мне нашелся! – насмешливо бросил ему вдогонку Иннокентий.

Приведя Никиту домой, Тимофей Косых и Гагарин долго уговаривали его, чтобы он разделся и лег спать. Напуганная его видом жена, миловидная и застенчивая казачка, которую в поселке звали Натальей Никитихой, постелила ему постель. Рухнув мешком на кровать, Никита сказал:

– Ну ладно, спать так спать. Всю мне радость испортил этот косоротый Кеха. – И попросил жену: – Дай-ка мне воды, да со льдинками. Все нутро горит.

Наталья подала ему ковш ледяной воды. Никита выпил весь ковшик, запрокинул на подушку голову и уставился глазами в прогнувшийся, плохо выбеленный потолок. На правом виске у него билась синяя жилка да чуть подергивалось веко правого глаза.

– Ну, Никита, давай спи. А с Кехой мы завтра по-другому поговорим, – сказал ему, подымаясь уходить, Тимофей.

– Сон придет, так усну, а не придет – куролесить буду, – угрюмо отозвался Никита.

Тимофей и Гагарин, попрощавшись с Натальей, ушли.

Никита лежал с закрытыми глазами, закинув руки под голову, дышал неровно и часто. Наталья убавила в лампе огонь и стала расплетать свои волосы, глядясь в расколотое зеркало, висевшее на стене. Вдруг Никита сел на постели и обратился к ней:

– Наталья, ты меня любишь?

– Еще чего… Все еще не знаешь?

– Да как же ты меня можешь любить, ежели мне сегодня при всем честном народе в глаза наплевали, а я сдачи не дал?

– Не чуди, Никита, не чуди. Никто тебе в глаза не плевал.

– Ну, ежели не в глаза, так в душу наплевали А это в сто раз обиднее. Понимаешь?

Пересев с кровати на стул, Никита начал торопливо одеваться. Наталья метнулась к нему, схватила за руки.

– Отстань лучше, не то вперед Кехи пришибу! – прикрикнул на нее Никита.

Но Наталья продолжала держать его за руки и все старалась уговорить. Тогда он оттолкнул ее от себя с такой силой, что она ударилась головой об угол шкафа и упала на пол, потеряв сознание.

Схватив стоявшую в углу винтовку, Никита выбежал из избы.

От Косых, изрядно подвыпив, компания повалила в Подгорную улицу. Захмелевшие бабы мели подолами дорогу. Толстая в белой кашемировой шали казачка пустилась в пляс. За ней важно, как индюк, вышагивал Канашка Махраков, наигрывая на скрипке. А вслед за ними широко рассыпались по улице казаки.

На узком скользком проулке и повстречался бабам Никита. В руках у него блеснула в свете месяца винтовка. Канашка уронил из рук смычок и, обмирая от страха, залебезил перед ним:

– Никита Гаврилович, друг фарфоровый, заворачивай с нами догуливать.

– Вот прикончу кого надо, тогда на поминках и выпью.

Как овцы от волка, шарахнулись бабы от Никиты. Они так перепугались, что разбегались молча, боясь криком своим обратить на себя гнев Никиты.

Из-за угла, прямо на Никиту, споря с фронтовиками, вышли Иннокентий, Платон и другие старики.

– Кустов! – закричал Никита. – Молись Исусу!

Сверкнул огонь. Выстрел грохнул коротко и грозно. И не замерло еще гулкое эхо, как истошно заголосили бабы:

– Ой, ой, родимые!

– Убили-и!..

– Караул!..

Крякнул Иннокентий, словно удивленный чем-то, повернулся на одной ноге, как в удалой пляске, и опрокинулся навзничь, грабастая руками рыжий снег.

Другая, шальная пуля нашла далеко позади еще одного человека: попал под нее бравый Петрован Тонких.

Послав в студеное лунное небо раз за разом три торопливых выстрела, Никита бросился под бугор к Драгоценке. За ним гнались фронтовики.

Убитых подобрали, тяжко топая сапогами, занесли в дом Кустовых. Растрепанная Анна Васильевна с истошным воем упала на залитый липкой кровью труп мужа. Платон Волокитин сорвал со стены кустовскую берданку, с перекошенным злобой лицом придушенно сказал:

– Чего, старики, смотрите? Бить их надо, давить, как бешеных собак!..

Многочисленная родня убитых, хватая шашки, ружья и топоры, кинулась искать Никиту. Его растерзали бы на месте, но он успел скрыться. Прибежав домой, заседлал он коня и, не заходя в избу, не простившись с женой, ускакал из поселка неведомо куда. Наталья, подбежав к окну, увидела, как он выводил коня за ворота. Накинув на плечи шубейку, вылетела она за ограду, стала кричать:

– Никита!.. Да Никита же! Куда это ты?

Только звонкий гул карьера донесся в ответ. Ломая руки, стояла она у ворот и глядела в ту сторону, где замирал топот Никитиного коня.

– Убежал? – мрачно спросил подоспевший Платон. – Успел, гад… Ну ладно, другие за него ответят. Ты ответишь!.. – рванул он к себе Наталью.

Наталья рухнула на колени, схватилась за щегольские Платоновы сапоги.

– Платон Леонтьевич, голубчик… Я-то тут при чем? Смилуйся…

– Бей, чего смотришь! – крикнули из толпы.

– Не смей трогать бабу! – раздался властный окрик.

У ворот круто осадил коня Каргин. В правой руке у него блеснул оголенный клинок. Толпа шатнулась, глухо ворча.

– Вы это что, казаки? – спросил Каргин. – Вы с ума посходили? Над бабой издеваться вздумали… Герои, умники! Да отпусти ты ее, Платон, а не то… – Каргин взмахнул над головой клинком.

– Нашел за кого заступаться, – хрипло бросил Платон. Выпустив Наталью из рук, он выругался и пошел прочь.