Перед Пасхой Семен Забережный работал на прииске Солонечном. Возвращаясь оттуда, заехал он в Орловскую, где ему нужно было уплатить подушную подать.

В станичном правлении поразила его перемена, происшедшая с писарями. Раньше эти краснорожие, как на подбор, служаки всегда щеголяли в казачьей форме. Они носили ослепительно желтые лампасы на синих штанах, аккуратно подогнанные погоны и фуражки с кокардами на околышах. Теперь же вырядились так, что походили не то на приказчиков, не то на захудалых чиновников уездной управы.

Семен даже руками развел, когда увидел на старшем писаре Мосееве вместо форменной тужурки кургузый пиджак, вместо фуражки – табачного цвета шляпу.

– Что это ты, Мосеев, с собой наделал? – спросил он усмехаясь. – Прежде на генерала походил, а теперь на какого-то хлыща смахиваешь. Только и не хватает, что штанов навыпуск.

Мосеев что-то злобно буркнул в ответ и, схватив какую-то папку, ушел в кабинет станичного казначея. Ответил Семену носатый, с огненно-рыжими волосами писарь Фаддей Пушкарев:

– Не казаки мы больше, Семен, а граждане.

– С каких это пор?

– Да вот уже третий день. Состоялся, брат, в Чите съезд трудящихся Забайкальской области. Какие казаки были на этом съезде и кто посылал их туда – не знаем. А только съезд постановил упразднить казачье звание и уравнять казаков со всеми прочими. Так что скоро у нас вместо станичного будет волостное правление.

– Вот это здорово! – засмеялся Семен. – То-то и потянуло вас шкуру менять.

– Ржешь, а не знаешь, чем это пахнет.

– Чем бы ни пахло, а беды от этого нашему брату не вижу. Для бедноты это – как гора с плеч. Вот если бы еще постановили подати не платить, совсем было бы хорошо.

– Вишь ты, чего захотел! – процедил сквозь зубы Пушкарев. – Теперь, раз ты мужик, втрое больше платить станешь. Привилегии-то кончились. А без мужицких грошей никакая власть не проживет.

Заплатив подать, Семен поехал домой. По дороге, на перевале у кладбища, повстречался он с Елисеем Каргиным. Каргин, выряженный в свою атаманскую форму, спешил зачем-то в станицу верхом на гривастом, с мохнатыми бабками коне.

– Здравствуй, господин атаман! – останавливая своего коня, крикнул Семен Каргину, тая в глазах ехидную усмешку.

– Здорово, здорово, приискатель, – без прежнего дружелюбия откликнулся тот.

– Что же это ты в погонах и лампасах? Атаманство твое, кажется, кончилось. Снимать надо эти отличия.

– С какой это стати?

– С такой, что ты теперь не казак, а мужик.

– Ну, это ты брось. Был казаком и казаком помру.

– Нет, теперь ежели и помрешь, так мужиком, – и Семен, наблюдая, как меняется Каргин в лице, рассказал ему о слышанном в станице.

Каргин выслушал и задрожал от гнева.

– Без нас это решали, без казаков! А мы казацкого звания лишаться не желаем. Потребуем, чтобы новый съезд собрали, и не из кого-нибудь, а из коренных станичников. Ты вот, я вижу, рад, а мне и другим это нож в печенки. И таких-то нас больше.

– Нет, паря, немного таких найдется, которые за свое казацкое звание будут держаться. Босые да голые с радостью от него отрекутся и вас заставят.

– Не заставят. Посмотрим, что еще фронтовики скажут. Никогда они не согласятся на это.

– Поживем – увидим, – сказал Семен и, не прощаясь, поехал прочь.

– Сволочь! – прошипел ему вдогонку Каргин.

С ожесточением ударив нагайкой коня, поскакал он в станицу.

Привезенная Семеном новость разделила мунгаловцев на два лагеря. Старики и богатые казаки почти поголовно стояли за казачество и люто злобствовали на тех, кто, не спросившись их, отказался от казачьего звания. Но беднота встретила это известие без всякого огорчения.

– Давно пора, – говорили они, – казачество нам – лишнее ярмо на шее. Проживем и без него.

Продолжалось это недолго. Вскоре после Пасхи заявилась в Мунгаловский делегация от крестьян деревни Мостовки. Делегацию возглавляли рослый старик с доходившей до пояса белой, как лебединое крыло, бородой и однорукий солдат-инвалид с двумя Георгиевскими крестами на поношенной гимнастерке.

По их просьбе собрались мунгаловцы на сходку, самую многолюдную за все время существования поселка. Пришли на нее даже такие дряхлые старики, как Андрей Григорьевич. Все догадывались, что приехали мостовцы неспроста.

Первым на сходке выступил белобородый мостовский старик. Не спеша, ласковым стариковским голосом сообщил он собравшимся:

– Приехали мы к вам, соседи, с большим делом. Надо бы разрешить его мирно, по-соседски. Сами вы знаете, какая у нас теснота. Теленка, и того некуда выпустить. Сдавили нас со всех сторон казачьи покосы и пашни. Живем мы от этого, не в пример вам, худо. При старом царском прижиме мирились мы с этим, хоть и плакали. А теперь больше терпеть оно не к чему. От своего казацкого звания, дай вам Бог здоровья, вы отказались и порешили быть такими же крестьянами, как и мы.

– От казачества мы не отказывались! Это нас без нас оженили, – перебил его хриплым басом Платон Волокитин, и многие поддержали его.

Старик дал им вволю накричаться и все так же неторопливо досказал, зачем пожаловала делегация:

– Приехали мы к вам, граждане, с покорнейшей просьбой. Просим мы вас поделиться с нами землей. Все, что было за Ильдиканским хребтом, пусть уж будет теперь нашим. Хлебушко-то еще посейте нынче, раз у вас там пары заготовлены, а вот траву в Хавронье разрешите уж нам скосить.

– Вишь ты, чего захотел, мужицкая морда! А этого не видал! – заорал Иннокентий Кустов, поднося к носу старика узловатый кулак.

И следом за Иннокентием набросились на мостовцев с насмешками и руганью все, кому было не лень. Даже беднота, которая сроду не косила сена в пади Хавронье, не хотела и слышать о том, чтобы лишиться ее. Свои сенокосные наделы там продавала она не без выгоды тем же мостовцам.

– Вот как, значит, вы понимаете равноправие-то! – закричал тогда молчавший до этого солдат-инвалид. – Не хотите добром, так силой заставим отдать нам лишнюю землю. Вас в России горсть, а крестьян – мильоны.

– Кишка тонка силой-то взять! – снова загорланили мунгаловцы, стиснув со всех сторон делегатов. – Не пробовали наших нагаек – так попробуйте! Жаловаться мы на вас не поедем, а сами расправу наведем…

– Убирайся-как ты, жернов, пока я тебя не тюкнул! – замахнулся на инвалида огромным кулачищем Платон Волокитин.

– А этого не нюхал! – Солдат проворно выхватил из кармана своих суконных штанов бутылочную гранату. – Только пошевели меня, так я и тебя и всю твою сходку мигом в рай отправлю.

Платон и другие наседавшие на мостовцев казаки испуганно отпрянули в стороны.

– Прочь с дороги, старорежимцы проклятые! – рявкнул тогда солдат на стоявших в дверях казаков и скомандовал своим: – Пошли отсюда, деды. У этих сволочей зимой снегу не выпросишь, а вы хотели, чтобы они вам землю отдали. С боем мы ее возьмем!

Когда делегаты благополучно выбрались со сходки и уехали, Каргин сказал мунгаловцам:

– Вот оно, братцы, что значит лишиться казачьего звания. А ведь это еще только начало. Сегодня у нас еще просят землю-то, а завтра силком отберут, если не постоим за себя. В Чите решили без нас какие-то подставные станичники. А мы должны заявить здесь в один голос, что мы за казачество, за наши завоеванные отцами и дедами права.

После его слов сходка почти единодушно вынесла приговор о том, что мунгаловцы требуют восстановления казачьего звания, требуют созвать в Чите новый, более правомочный съезд из представителей всех станиц и казаков-фронтовиков, чтобы пересмотреть вопрос о казачестве.

То, что произошло в те дни в Мунгаловском, происходило по всей Орловской станице, по всему Забайкалью. Казачьи сходки под влиянием кулацкой верхушки и реакционного офицерства выносили сотни приговоров, протестующих против решения областного съезда трудящихся.

И в августе в Чите состоялся казачий съезд, в котором участвовали и прибывшие на него тайком от своих полковых комитетов казачьи офицеры с Западного и Кавказского фронтов. Этот съезд постановил сохранить в Забайкалье казачество.