Скоро в Мунгаловском остановилась на ночлег новая группа возвращавшихся с каторги политических. Группа была небольшая, и ночевать она заехала на земскую квартиру, которую содержал Платон Волокитин. Неожиданным своим гостям Платон не обрадовался. Он приказал жене готовить для них ужин, а сам пошел к Каргину посоветоваться, как вести себя с такими людьми.

Возвращаясь, повстречал он в воротах своей ограды одного из политических. Это был немного сутулый, широкий в плечах человек, одетый в поношенный, лоснящийся полушубок. Политический куда-то торопился, а Платон как можно гостеприимнее сказал:

– Куда вы? Ужинать сейчас будем.

– Спасибо, я не хочу, – отозвался тот. – Надо мне тут побывать в одном месте.

* * *

Вся семья Улыбиных была дома. Северьян починял хомуты. Андрей Григорьевич лежал на кровати, изредка перебрасываясь с ним короткими замечаниями насчет хозяйства, погоды и многого другого. Авдотья хлопотала у печи. А Роман в ожидании ужина помогал Ганьке, уже второй год учившемуся в школе, решать заданные на дом задачи. Он первый увидел входившего к ним в ограду незнакомого человека и поспешил предупредить отца с дедом:

– Кто-то чужой к нам идет.

Андрей Григорьевич сразу сел на кровати, а Северьян начал прибирать раскиданные на полу шлеи и головки хомутов, запихивать их под кровать.

Человек вошел, приветливо поздоровался и, обращаясь к Андрею Григорьевичу с доброй, подкупающей улыбкой, спросил:

– Вы будете отцом Василия Андреевича?

Андрей Григорьевич не спеша отозвался:

– Я. А что?

– Тогда разрешите представиться, папаша. Фамилия моя Рогов. Зовут Григорием Александровичем. А в кутомарской тюрьме, где я с вашим сыном познакомился, меня все дядей Гришей звали.

Едва незнакомец произнес эти слова, как у всех засветилось на лицах любопытство, смешанное с доброжелательностью. Все оживленно засуетились.

А дядя Гриша мял в своих руках облезлую рыжую шапку и говорил Андрею Григорьевичу:

– Вот зашел… Захотелось побывать у родителей своего старого знакомца и товарища. Уж вы извините, папаша, если не вовремя я…

– Что вы, что вы! – перебил его Андрей Григорьевич. – Большое вам спасибо, что зайти не погнушались.

Тут он, забыв про свою нестерпимо нывшую с самого утра поясницу, молодцевато поднялся с кровати, крепко пожал дяде Грише руку, помог раздеться и пригласил проходить вперед. Дядя Гриша одернул свой старенький с короткими рукавами пиджак и, потирая руки, шагнул вперед. Шагнул и заметил, что его неуклюжие, стоптанные катанки оставляют на полу грязные следы. В глубоком смущении повернул он назад к порогу и начал извиняться перед хозяйкой. Авдотье даже неловко от его извинений стало. Не привыкла к этому. И поспешила она успокоить гостя:

– Ничего, ничего… Не велика беда. Проходите, не стесняйтесь.

Но он решился пройти в передний угол лишь после того, как вытер подошвы катанок о березовый веник-голик. Выйдя на середину кухни, он как-то по-особенному, обходительно и просто, сказал:

– Ну, будем знакомы, дорогие хозяева, – и начал со всеми здороваться за руку. Дойдя до Ганьки, спросил его: – Как, трудные задачки-то?

– Нет, – смутился Ганька и поспешил удрать.

Андрей Григорьевич скомандовал Авдотье готовить ужин, подмигнул Северьяну, выразительно щелкнул себя пальцами по шее и уселся рядом с дядей Гришей. Разглядывая друг друга, они с минуту молчали, потом Андрей Григорьевич вздохнул и сказал:

– А Василия нашего все нет. Думали мы, отстрадает на каторге и домой придет, а его, сердечного, в ссылку угнали.

– Да, царь умел с нашим братом расправляться, – задумчиво проговорил дядя Гриша и, помедлив, спросил: – Где сейчас Василий Андреевич находится?

– В Якутской области. От города Якутска до него еще полтысячи верст. Раньше время от времени писал нам, а теперь давно от него весточки не имеем. – Андрей Григорьевич прослезился. – Уж не знаем, жив ли?

– Ну, зачем так убиваться, – поспешил успокоить старика дядя Гриша. – Теперь Василий Андреевич, наверно, в дороге находится.

– Дай-то Бог… – Андрей Григорьевич вытащил из кармана кисет. – Не курите?

– От нечего делать баловался в тюрьме.

– Тогда закурите нашего самосаду.

Разговор на первых порах клеился плохо. Хозяин приглядывался к гостю, гость к хозяину. Андрею Григорьевичу хотелось о многом порасспросить своего гостя. Предлагая дяде Грише закурить, он обдумывал, как лучше приступить к своим расспросам. Но молчание затянулось. И, чтобы не показаться негостеприимным хозяином, Андрей Григорьевич разгладил бороду, крякнул и спросил о первом, что пришло в голову:

– Домой, значит, едете?

– Да, едем…

– Дай Бог скорее доехать. Дома-то, хвати, так все глаза проглядели ожидаючи.

Дядя Гриша грустно улыбнулся:

– Не без этого. Двенадцать лет меня по каторжным тюрьмам гоняли.

Андрей Григорьевич сочувственно покачал головой, вздохнул. Ему очень хотелось спросить, как пойдет теперь жизнь без царя и ладно ли сделали, что убрали его. Но он боялся своим вопросом оскорбить гостя, который только потому и освободился от кандалов, что не стало царя. Не зная, как быть, он продолжал расспрашивать дядю Гришу, откуда тот родом, есть ли у него семья. Ему и невдомек было, что дяде Грише тоже не терпелось узнать от него, как отнеслись к свержению царя казаки, какие идут среди них разговоры.

Авдотья тем временем собрала на стол. Уходивший куда-то Северьян вернулся с банчком спирта за пазухой. При виде банчка Андрей Григорьевич заметно повеселел и пригласил дядю Гришу подвигаться к столу. Упрашивать себя гость не заставил и этим еще более расположил к себе Андрея Григорьевича. Так же охотно чокнулся он с хозяевами и выпил до дна бокальчик разведенного спирта. Но от второго наотрез отказался.

– Сколько мог – выпил. Больше душа не принимает, – пояснил он, разводя руками и улыбаясь. Зато из выставленных на стол закусок не пропустил ни одной. Особенно ему понравился румяный пирог с сомятиной. Похвалив пирог, дядя Гриша больше всего угодил хозяйке. И польщенная Авдотья постаралась угостить его на славу. Вдобавок ко всему она сварила большую эмалированную миску пельменей.

Когда дымящиеся пельмени появились на столе, дядя Гриша все с той же простодушной улыбкой воскликнул:

– Пельмени! Забайкальские пельмени… Вот уж тут и не хочешь, да съешь… – и в веселом возбуждении стал потирать руки.

За пельменями Андрей Григорьевич и Северьян пропустили по второму бокальчику, а потом и по третьему. Выпивали они, как поспешил объяснить Андрей Григорьевич, потому, что нельзя не выпить ради редкого гостя. После пельменей стали пить чай. И тут завязалась у них, наконец, беседа по душам. Не принимавший участия в выпивке и разговорах Роман не пропустил из этой беседы ни слова.

– А ладно, Григорий Александрович, получилось, что царя убрали? Только ты мой вопрос за обиду не почитай. Интересно мне, как умные люди обо всем этом думают, – поставил, наконец, свой вопрос Андрей Григорьевич и выжидательно замолчал.

Дядя Гриша улыбнулся на стариковскую отговорку и, в свою очередь, спросил:

– А как вы сами об этом думаете?

– И так и этак, – развел Андрей Григорьевич руками. – Из-за Василия нам ведь тоже немало терпеть приходилось всяких бед. Косо на нас тут глядели. И двоятся у меня мысли, шибко двоятся. И царя мне жалко, ежели раздумаюсь. А примеряю с другого бока – оно как будто бы и ладно вышло… Ты бы вот, небось, при царе до самой смерти на каторге мучился, а теперь свободу получил, домой едешь. То же самое, глядишь, и с Василием. Может, не нынче, так завтра заявится. И это мне по душе. Ведь вы с ним, к примеру, сказать, не разбойники, не мазурики…

– Значит, и сын дорог, и царя жалко?

– Как же мне его не пожалеть? – удивился Андрей Григорьевич. – Ведь не простой он человек, а помазанник Божий, всея России самодержец…

В это время вошел с надворья Семен Забережный. Он часто заходил к Улыбиным на огонек. Увидев у них гостя, он в замешательстве остановился у порога. Андрей Григорьевич пригласил его:

– Проходи, проходи… Гость-то у нас, паря, какой! Дорогой гость! Вместе с Василием каторгу отбывал.

Когда Семен поздоровался с Роговым, снова заговорил Андрей Григорьевич. Он кивнул головой в сторону дяди Гриши и сказал:

– Вот зашел, паря, не побрезговал нами.

– Ну, зачем такие слова, – пожал плечами Рогов.

– Нет, спасибо тебе, Григорий Александрович, спасибо. Уважил, крепко нас уважил… Возьми ты меня. Кто я таков есть? Казак. Слуга царю. Я ему семь лет служил, и два сына моих служили. Терентий вон и голову на этой службе потерял, а Северьян до смерти японскую отметку будет носить… А теперь тебя возьмем. Не был ты царю слугой? Не был. Жил ты с ним, не в обиду будь сказано, как кошка с собакой. Значит, врозь у нас были пути-дороги. И глядеть мне теперь на тебя малость неловко, хоть и лежит к тебе мое сердце. Ведь оно так получилось, что я за свою жизнь теперь каяться должен. Не так ли?

– Мне кажется, нет, – ответил Рогов. – Каяться вам не в чем. По рассказам Василия Андреевича я знаю, как вы стали первым георгиевским кавалером Забайкальского казачьего войска. Считаю за большую честь для себя, что познакомился с вами. А кроме того, вы отец человека, который боролся с самодержавием. Василием Андреевичем вы с полным правом можете гордиться.

– Так-то оно так, да ведь Василий-то среди нас белой вороной был. И если он против царя пошел, то моей заслуги тут нет.

– Это как сказать, – рассмеялся Рогов. – От худого семени не бывает хорошего племени.

Слова гостя тронули Андрея Григорьевича. Впервые услышал он, что не открещиваться следует от Василия, а гордиться им. Узнать об этом ему было приятно хотя бы потому, что он ни разу не осудил Василия, хотя пережил из-за него немало черных дней. И слова дяди Гриши принял старик как награду за все неприятности и огорчения, причиной которых был Василий…

– А скажите, – неожиданно спросил Рогов, – хорошо вам жилось при царе?

Андрей Григорьевич закряхтел, не зная, как ответить на такой вопрос, а когда увидел, что не только Рогов, но и Семен Забережный и даже Северьян с Романом смотрят на него с веселым любопытством, совсем смутился.

– А вы скажите по совести, начистоту, – подбодрил его Рогов. – Мне интересно правду знать: как относятся казаки к тому, что народ дал отставку царю?

– Как жилось?.. – нерешительно заговорил Андрей Григорьевич, точно впервые встал перед них этот вопрос за всю его долгую жизнь. – И ответил: – По-разному жилось, одним хорошо, другим худо. Я ведь понимаю, к чему твой вопрос, Григорий Александрович. Приходилось и мне слышать, что о нас говорят. Казакам, дескать, что – раздолье, не жизнь. Земли у них больше, а подати малые. А того многие не понимают, что казак своей кровью государевы подати всю жизнь платит. Случись война – и конец всему. От этого у нас и сирот и горькой нужды предостаточно. Я хоть и награжден от царя-батюшки первым в нашем войске Георгиевским крестом, а вот этой войны не одобряю. Хорошо, если бы теперь замирение вышло…

– Ну, этого еще пока не будет. Временное правительство, я слышал, намерено продолжать войну.

– А нельзя этому временному тоже по шапке дать? – вмешался в разговор Забережный. – Какого же черта таких министров к власти поставили?

– Конечно, семь бед – один ответ, – согласился с ним Андрей Григорьевич. – И чего это не додумали?

Рогов посмеивался, слушая казаков. Андрей Григорьевич опять обернулся к нему:

– Так замирения, значит, не ждать?

– Пока нет. Вот, когда выбросят из правительства капиталистов и помещиков, тогда у нас пойдет другой разговор.

– А кто это сделает?

– Рабочие сделают. Не сразу, а сделают. Поддержи их крестьянство и трудовое казачество, так капиталистов уже сейчас бы как ветром сдуло. Без драки, конечно, не обойдется. Только вот вы, казаки, не дайте себя одурачить, как в пятом году. Не на рабочих свои шашки острите, а вместе с рабочими, со всем народом вставайте против генералов, помещиков и капиталистов. Против всех, кто вас на трудящийся народ натравливает. Большевикам верьте, Ленину.

– Ленину? А кто он такой, Ленин-то?

Словно вспомнив самое приятное и значительное в своей жизни, Рогов улыбнулся мягкой и доброй улыбкой.

– Это, Андрей Григорьевич, самая светлая личность в России. Нет ему равных ни по уму, ни по знаниям. Всю свою жизнь он борется за правду, за хорошую жизнь для всех, у кого на руках мозоли.

Внимательно слушавший его Семен взглянул на свои широкие, в неистребимых мозолях ладони и, ничего не сказав, придвинулся поближе вместе со стулом.

– Гляди ты, куда замахнулся! – воскликнул Андрей Григорьевич. – И как это мы про такого человека ничего не слыхали?

– Ничего удивительного, – продолжал Рогов. – Таким людям при царе ходу не было. Чаще всего они всю свою жизнь за решеткой сидели или кандалами на этапах названивали. Владимир Ильич тоже не миновал этой доли. Ваша Сибирь-матушка давно знакома ему. Может быть, он и теперь, как ваш Василий, томился бы где-нибудь на далеком севере, если бы не обманул полицейских ищеек и не выбрался за границу. Оттуда он руководил нашей партией большевиков, которую создал из самых честных и смелых людей. Даже когда мы были на каторге, до нас доходил его голос. А теперь, когда самодержавие свергнуто, Ленин не усидит за границей ни одного дня. Приедет, и скоро вы услышите о нем.

– Эх, хоть бы раз послушать такого человека, – сразу же взволновался Забережный, – узнать, как нам с кривдой, нуждой и горем разделаться.

– Многое, дружище, можно узнать из книг Ленина, – сказал Рогов. – Написал он их за свою жизнь немало. И в каждой его книге великая правда о прошлом, настоящем и будущем.

– Книги мне не по зубам, – огорченно вздохнул Семен, – грамоте я отродясь не учился.

– А ты возьми да и научись.

– Возраст не тот, да и житуха не позволяет.

– Учиться никогда не поздно. Житуха… Разве я в лучшем положении находился? Я, брат, двенадцать самых лучших годов своей жизни на каторге загубил. Тяжко приходилось, а я все эти годы учился. Почти в темноте сидишь, бывало, а книги из рук не выпускаешь. Зато теперь нет для меня никаких мудреных грамот. И глаза мне открыли на многое книги и уму-разуму научили. Особенно Ленин…

– У тебя, видно, голова другая. Покрепче нашей.

– Дело не в голове, а в охоте, – усмехнулся Рогов. – Если захочешь, можешь и ты всякую грамоту одолеть. И я тебе очень советую учиться. Хоть и жалуешься ты на свою голову, а вижу я, что не чурбан она у тебя. – Положив руку на плечо Семена, он уже без улыбки, строго добавил: – Учись, брат, пригодится твоя грамотность нам при новой жизни.

– А с нами, с казаками, могут большевики ужиться? – спросил Андрей Григорьевич.

– С богатыми нет! – Голос дяди Гриши стал неожиданно жестким. – А с остальными почему не ужиться? Уживутся. И вот что я вам, дорогие мои, скажу. Вернутся ваши служивые с фронта тогда, когда в России придут к власти большевики. Я не пророк, но это мое слово вы запомните…

Разговор затянулся далеко за полночь. О многом спрашивали Улыбины и Семен дядю Гришу, многое порассказал он им. От него узнали они о вековечной народной борьбе с царями и боярами, с помещиками и капиталистами. Особенно удивил он хозяев, развернув перед ними историю их собственного сословия. Никак не думали они, что повелось казачество от уходивших на поиски счастья и вольной жизни крепостных мужиков, что были казаки первыми, кто подымался много раз в далекую старину за волю народную с острой саблей да меткой пищалью в руках.

Больше всех был взволнован и увлечен рассказами дяди Гриши Роман. Еще в двухклассном училище узнал он, что были на русской земле Разин и Пугачев. Но его учили там считать их ворами и душегубами. А они, оказывается, совсем другие. Подымали они народ на борьбу за лучшую долю. Дядя Гриша отзывался о них с уважением. И Роману было приятно это слушать и сознавать, что он сам казак. Особенно взволновали его слова дяди Гриши потому, что мунгаловцы были прямыми потомками сподвижников Пугачева, по двадцать лет отстрадавших на каторге. Про это слыхал Роман от отца и деда. И ему захотелось сказать об этом дяде Грише.

Долго не решался он заговорить. Но под конец не вытерпел и сказал из своего угла:

– А ведь наш-то поселок от пугачевцев повелся.

– Да что ты говоришь! – воскликнул Рогов. – Вот не думал, что с потомками пугачевцев постречаюсь. А это точно известно?

Андрей Григорьевич захохотал:

– Точнее некуда… Правду внук говорит. Вот у Семена прадед двадцать лет на Кличкинском руднике отбухал. По рассказам, крепкий старик был. Девяносто лет с лишним прожил. Когда я в Мунгаловский переехал, так его тут еще многие старики помнили… Да и у моего тестя покойника прадед с Яику был. Рваной ноздрей его звали. Был он, говорят, заклеймен, чтобы убежать не мог.

…Ночевать Рогов остался у Улыбиных. Постелили ему в горнице на полу. Андрей Григорьевич хотел уступить ему свою кровать, но он наотрез отказался. Когда Роман стал тушить лампу в горнице, Рогов приподнялся на своей постели и спросил его:

– Помнишь, значит, от кого ваш род ведется?

Роман улыбнулся:

– Помню.

Утром Андрей Григорьевич пошел проводить гостя до земской квартиры. Только пришли они туда, как подали лошадей. Политические стали усаживаться в телеге. Рогов крепко пожал Андрею Григорьевичу руку и снова горячо поблагодарил за радушный прием.

– Всегда заезжай, ежели в наших краях бывать придется. Меня в живых не будет, так у сынов дорогим гостем будешь.

– Спасибо, Андрей Григорьевич, спасибо, – сказал Рогов, залезая в телегу.

Ямщик ударил по коням, телега загромыхала по камням мостовой. Андрей Григорьевич снял с головы папаху и, махая ею над головой, крикнул:

– Счастливо доехать!

Рогов, обернувшись, тоже махал ему шапкой.

К Андрею Григорьевичу подошел Сергей Чепалов, криво усмехаясь, спросил:

– Это что за родственничек у тебя завелся?

– Пошел ты к черту! Молод еще, чтобы учить меня! – огрызнулся Андрей Григорьевич. – Я знаю, что делаю.

– Сам себя позоришь, вот что, – продолжал приставать Чепалов.

Тогда Андрей Григорьевич замахнулся на него костылем:

– Уйди, шкуродер, с глаз моих!

Из толпы, сбежавшейся проводить политических, кто-то крикнул:

– Трахни его, дед Андрей! Пусть не вяжется.

– И трахну, видит Бог, трахну, ежели не отстанет!

Сергей Ильич плюнул, выругался и поспешил уйти.

Андрей Григорьевич постоял, поговорил с казаками и тоже направился к дому. Дорогой вспомнил, что не спросил у дяди Гриши – большевик ли его Василий. И, подумав, решил: «Большевик, как пить дать, большевик. Иначе бы они с Григорием Александровичем и друзьями не были».