Каргин лежал в горнице на широком, обитом коричневой кожей диване. От тревожных дум некуда было убежать и скрыться. Не прогнал этих дум и стакан китайского спирта, который, не переводя дух, выпил Каргин. Да, собственно говоря, и нечего было отмахиваться от всего, что лезло в голову. Нужно было думать.

Каргин понимал, что свержение царя всего лишь цветочки, а ягодки еще впереди будут. Он и раньше думал об этом, но окончательно поверить в это его заставили идущие на волю каторжане. И невеселые мысли бродили у него в голове: «Рассуждаю хорошо, а делаю глупость за глупостью. Ну за каким мне чертом нужно было ехать к этапу? Так нет же, понесла нелегкая. Вот и влип… А все из-за чего? Из-за гордости, из-за желания показать себя. Нет, теперь я эту свою гордость на цепь посажу, десять раз отмеряю, а потом уж и отрежу. Времена-то вон какие подходят!» И тут пришел ему на память давно позабытый случай с Нагорным, который по его вине пошел на каторгу. От этого Каргину сразу стало не по себе. Ему вдруг показалось, что он задыхается. Он рванул воротник рубашки так, что отлетели пуговицы. Делал он это с такой судорожной поспешностью, что казалось, не воротник расстегивает, а сбрасывает с шеи готовую вот-вот затянуться собачью удавку.

Он вспомнил, как бил Нагорного по лицу. Вспомнил, как уводили того из зала суда. Тогда, проходя мимо него, Нагорный процедил сквозь зубы:

– До свидания, господин атаман… Я ничего не забуду… Может, когда-нибудь и отблагодарить придется…

Это и беспокоило теперь Каргина больше всего. В предчувствии неизбежной, как казалось ему, расплаты он раскаивался, что встал тогда на дороге Нагорного. «Черт его в Мунгаловский принес, готовил бы побег из другого места и не скрестились бы наши дорожки. А теперь жди от него всякой пакости». И неожиданно для самого себя громко сказал:

– Прямо хоть уезжай куда-нибудь! – Но тут же вознегодовал на себя за эти слова. «Струсил, разнюнился раньше времени. Нагорный, может, давно уже подох на каторге. Не пирогами ведь его в тюрьме кормили», – ухватился он за счастливую мысль и успокоился. Но когда за дверью горницы, в коридоре, раздались шаги, он невольно рванулся к револьверу и шашке. Сергей Ильич, приоткрыв дверь, в испуге отшатнулся, увидев направленный на него револьвер.

– Кто это? – спросил, не узнавая его, Каргин.

– Да ты что, очумел? – напустился на него Сергей Ильич. – Своих не узнаешь?

Услыхав его голос, Каргин вздохнул с облегчением и весело крикнул:

– Входи, не бойся. Я ведь тебя и впрямь не узнал. Войдя в горницу, Сергей Ильич с ненавистной для Каргина ухмылкой спросил:

– Труса празднуешь?

Каргин вынужден был сознаться, что в самом деле немного оробел, но произошло это, дескать, спросонок.

– Спросонья блоха медведем кажется, – пошутил он.

Сергей Ильич, помолчав, переступил с ноги на ногу, потом сказал:

– Надо сходку собрать. Спать нынче не приходится.

– Сходку так сходку. Только не к чему это.

– Как «не к чему»? А ежели вслед за «политикой» уголовные пойдут? Да ведь они нас живо в рай отправят. Потом и «политике» доверять нечего. Кто их знает, что у них на уме.

Каргин расхохотался.

– Вот сказанул! Этим, брат, твоих штанов и золота не надо. На каторгу они не за это попали.

– А ты, Елисей, не смейся, – сказал Сергей Ильич. – Общество постановило сходку собрать. Тебя народ дожидается. Одевайся давай, и пойдем.

Каргин поднялся с дивана и нехотя стал одеваться.