На самой Масленице приехал в Мунгаловский новый станичный атаман Степан Шароглазов. Остановился он у Сергея Ильича и вечером вызвал к себе Каргина. Тот уже знал, что предстоит какое-то неприятное объяснение, раз Шароглазов не захотел остановиться у него. Поэтому шел Каргин на свидание с Шароглазовым в самом дурном настроении.

Был морозный и ясный вечер. Чисто выметенные улицы, нежно розовеющие в сумеречном свете, были полны катающихся ребятишек, разнаряженных парней и девок. Парни были в белых, черных и сизых папахах, девки – в пуховых цветных полушалках и шалях. В одном месте плясали они под гармошку лихого «Камаринского», в другом – водили во всю улицу хоровод. Всем было весело. Каргин, шагая по широкой улице, жалел, что время праздничных утех для него навсегда миновало. Завидев его, парни и девки умолкли и расступились, давая ему дорогу.

У Чепаловых только что зажгли в столовой большую висячую лампу. Проходя по ограде мимо еще не закрытых окон, он увидел в столовой Шароглазова и Сергея Ильича с сыновьями. Они сидели вокруг кипящего самовара. Сергей Ильич что-то рассказывал Шароглазову, и выражение лица у него было злое. Шароглазов, слушая его, прихлебывал чай из стакана, сдержанно посмеивался и покручивал левой рукой свои пышные усы. «На меня наговаривает, не иначе», – решил Каргин и расстроился пуще прежнего. Войдя в дом, он разделся никем не замеченный, потер руки и с решительным видом вошел в столовую. По наступившему неловкому молчанию понял, что разговор шел о нем.

– Ну вот, он и сам пожаловал, – сказал Шароглазов и сразу спросил: – Что же это творится у тебя тут, Елисей?

– Не знаю, о чем речь. Объясни.

– Какого черта Ромку Улыбина поймать не мог?

– Ромку? – усмехнулся Каргин. – Потому и не поймали, что он оказался умнее и проворнее, чем мы думали.

– А вот Сергей Ильич говорит, что его по твоей милости не поймали. Наобум ты пер.

– Не спорю. Да только я не думал, что такими трусами окажутся те, что у крыльца стояли…

– Что на других кивать! – сердитой скороговоркой перебил его Сергей Ильич. – Против своей воли шел ты его ловить и ловил от этого спустя рукава. Вот что я тебе прямо в глаза скажу.

– Вон как! – вспыхнул Каргин. – Ну, раз так, значит надо меня из атаманов ко всем чертям вытуривать.

– Вытуривать не вытуривать, а вежливо попросить, чтобы сам ушел с этой должности, – самодовольно рассмеялся Шароглазов и сразу же перешел на сухой служебный тон. – Мне, брат, насчет тебя в отделе прямо сказали: снять и даже расследовать все твое поведение в этом смысле. Но расследовать я ничего не собираюсь. Не хочу срамить тебя перед обществом. Поэтому давай созывай сходку и заявляй, что по состоянию своего здоровья или, скажем, хозяйства исполнять атаманскую должность больше не можешь.

«Хорошо, что ты еще не знаешь, как я баргутов рубил, тогда бы по-другому, пожалуй, заговорил», – подумал Каргин и сказал:

– С удовольствием это сделаю. В атаманстве мне немного радости. Хоть сегодня же приму свою отставку.

– Да, да… Именно сегодня. В станице у меня уйма всяких дел, к утру я обязательно должен быть там, а мне хочется побывать на вашей сходке, чтобы поддержать твою просьбу.

– Ты, что же, думаешь, что без тебя меня могут не сменить?

– Народ у вас упрямый. Так что очень свободно твою просьбу могут без внимания оставить. А это, брат, никак невозможно, раз категорически приказано снять тебя.

– Вон, значит, какие теперь порядки-то! Выходит, общество не может выбрать того, кто ему по душе? Что-то не по-казачьи получается. Даже при царе этого не было.

– Царь-то нас всех своими верными слугами считал. А теперь дело другое. На всех казаков полагаться нельзя. Станет у вас верховодить голь перекатная и наведет такое братство и равенство, что тошно нам станет. Ты, вместо того чтобы подковырками заниматься, об этом подумай.

– Правильно, Степан Павлович, – поддержал Шароглазова Сергей Ильич. – Чтобы не повторился восемнадцатый год, надо многих к рукам прибрать. А Елисей хочет для всех быть добрым, на всех угодить старается. Украли у меня самого лучшего коня. Пришел я к нему жаловаться, а он и палец о палец не ударил, чтобы вора найти.

– Ну, уж это ты врешь! – вскипел Каргин. – Вместе с тобой и вора искали, и бумагу в станицу писали.

– Да, Елисей, не нравится мне твое поведение. Надо тебе об этом подумать, а то можно туда угодить, откуда еще живым никто не вышел.

Каргин криво усмехнулся:

– Спасибо за откровенность. – А про себя подумал, что спорить с такими дураками не только бесполезно, но и опасно. Лучше было молчать. Помедлив, он поднялся со стула и сказал, что пойдет собирать народ на сходку.

На сходке новым поселковым атаманом выбрали бывшего надзирателя Прокопа Носкова.

Устранившись от общественных дел, Каргин с рвением принялся за свое хозяйство. Сразу же после Масленицы уехал он на полмесяца с братом в тайгу на заготовку дров. Считал он себя незаслуженно обиженным и часто, мысленно обращаясь к Шароглазову и Сергею Ильичу, думал: «Посмотрим, что вы, голубчики, натворите и как это потом расхлебывать будете».

Скоро на заимку брату Каргина Митьке доставили предписание явиться в станицу на медицинское освидетельствование. Врачи признали его годным, и он вместе с другими мобилизованными казаками был направлен в Читу.