Весна подступила к тайге не спеша. Глубокий снег в ней был хрупким и рассыпчатым. Изузоренный следами рябчиков и глухарей, горностаев и колонков, отливал он холодной голубизной в тени, бриллиантами горел на солнце. Но с каждым днем ясней и выше становилось мартовское небо, и солнце все пристальней и дольше разглядывало тайгу, словно примеряясь, откуда приняться за дело. После буйных ветров и метелей деревья стояли пасмурные и голые, с ветвями, покрытыми коркой льда. В самый тихий безоблачный полдень до каждого дерева дотронулось с доброй улыбкой солнце, и оттаяли, распрямились ветви, обрадованно потянулись навстречу его лучам. По всем солнопекам запахло смолистой горечью, винным духом багульника и подталым снежком.

С приближением весны сильней затосковали в своих землянках курунзулайские лесовики по белому свету, по деятельной жизни. С раннего утра свободные от нарядов люди спешили разбрестись по тайге. Одни шли охотиться, другие собирать на таежных болотах клюкву или просто взглянуть с какой-нибудь горной вершины на зазывно синеющие дали, с волнением посмотреть на дымок над далеким людским жильем, уловить в дующем с юга ветре будоражливые приметы весны. И когда подходила пора возвращаться в сумрачную теснину к душным и низким землянкам, где за долгую зиму все так надоело, ноги через силу несли их туда.

Роман целыми днями пропадал в тайге. С ружьем за плечами уходил он по тропам за перевалы, неутомимо разыскивая места зимовок рябчиков и тетеревов. Как добычливый охотник, всегда имел он в своем распоряжении одну из двух бывших в коммуне двухстволок. Скупой для других, Семен Забережный, ведавший запасами дроби и пороха, никогда не отказывал в них Роману.

В первых числах марта Варлам Бородищев отправился для очередной разведки в Курунзулай и другие окрестные села, где имелись у коммунаров верные друзья. Роман вызвался проводить его до первого перевала и поздно вечером вернулся назад, подстрелив по дороге пару тетеревов. Семен немедленно выпотрошил их и передал зажарить на ужин дежурившему на кухне Федоту.

– Только жарить жарь, а пробовать не смей, – зная аппетит и характер Федота, предупредил он его.

– Тогда сам становись за кашевара, – рассмеялся Федот, – а я за сохранность этих птичек не ручаюсь.

После ужина все коммунары, за исключением часовых и дневального, собрались в штабной землянке. Пользуясь отсутствием Бородищева, который терпеть не мог пустого времяпрепровождения и часто угощал их собственными докладами на всевозможные темы и громкими читками из какой-нибудь давно прочитанной книги, – вниманием лесовиков овладели на этот раз рассказчики разной побывальщины и веселые шутники.

Разошлись далеко за полночь. Выйдя из накуренной землянки, Роман замер: нерушимая тишина стояла в тайге, и волнующе пахло в сырой теснине горной таволожкой, винным запахом древесной гнили.

…В землянке, где жили мунгаловцы, было жарко натоплено. Роман разделся, улегся на скрипучие нары и долго не мог заснуть в невыносимой духоте. Только под утро, когда в землянке повыстыло, заснул он крепким сном. Разбудил его веселый голос Бородищева, распахнувшего настежь низенькую набухшую дверь.

– Эй, бездельники! И не стыдно дрыхнуть до этой поры? На улице солнце обед показывает, а у вас и завтраком не пахнет, – зычно басил Бородищев, стоя в дверях.

Удивленные его неожиданным возвращением, обитатели землянки разом поднялись и стали одеваться. Все поняли, что случилось что-то особенное, раз прикатил он так быстро обратно. Федот, запустив пятерню в волосы и позевывая, спросил:

– Что так скоро?

Бородищев бросил на нары мешок с хлебом и стал развязывать воротник своей козлиной дохи, не торопясь с ответом.

– Да не томи ты душу, Варлам Макарьевич!

– Подожди, узнаешь. Хорошие дела начинаются. Теперь до двадцати часов в сутки спать некогда будет. На дороге весна, и нам пора из наших берлог вылезать… В мешке тут у меня пшеничные калачи. Давайте разговляйтесь поскорее да приходите в штаб. Большой разговор у нас будет, очень большой.

И так же шумно, как появился, Бородищев покинул землянку.

Следом за ним вышел Роман и сразу ослеп от яркого солнечного света, от снежного блеска. А когда огляделся, увидел: снег на скате землянки, обращенном к солнцу, весь растаял. Крыша влажно блестела и дымилась. Роман с удовольствием потянул в себя воздух и снова, как ночью, уловил запахи пробуждающейся природы. «Весна, как есть весна!» – подумал он с радостью и стал умываться мокрым снегом.

В дверях землянки появилась голова Федота.

– На, лови! – запустил в него Роман комком снега.

Федот не успел отвернуться, и комок угодил ему прямо в лицо. С медвежьим рыком вылетел тогда Федот из землянки, схватил Романа в охапку, и они стали бороться. Вывалявшись в снегу, вернулись в землянку запыхавшиеся, возбужденные и принялись уплетать калачи. Семен, посмеиваясь, наблюдал, как работали они челюстями, и на всякий случай отодвинул свой пай подальше в сторону.

Когда все собрались в штабную землянку и расселись по нарам и чурбакам, заменявшим стулья, Бородищев выколотил о край стола свою потухшую трубку, спрятал ее в кисет и сказал:

– Ну, дорогие мои товарищи, пожили мы на мирном положении, а теперь пора и честь знать. За перевалами – совсем весна. По солнопекам уже палы пускают. Надо и нам пустить на все Забайкалье вешний красный пал, да такой, чтобы все атаманы и генералы не могли его потушить.

И все находившиеся в землянке вдруг почувствовали, что Бородищев вовсе не такой уж нудный оратор, как казался им прежде.

– Дело говоришь, – первым отозвался Федот.

Бородищев продолжал:

– Привез я хорошие новости. Наши соседи, алтагачинские коммунары, даром времени не теряли. Они в Курунзулае сотню семеновских казаков наполовину разагитировали. Ждут нас казаки, чтобы перейти на нашу сторону. Нужно нам это дело так обделать, чтобы вся сотня в наших руках была. А как управимся с этим делом, молва о нас далеко разнесется, и все, кто скрывается в лесах и сопках, потянутся к нам. Всем надоело даром небо коптить, все в бой рвутся.

Бородищев вытащил из кисета трубку, набил ее нестерпимо вонючим своим самосадом и хотел было раскурить, но раздумал и положил на стол.

– Начинаем мы, товарищи, с малого. Нас двадцать семь человек, алтагачинцев восемнадцать. Но это не должно нас останавливать. Маленький камушек вызывает другой раз такую лавину в сопках, которая столетние деревья, как щепки, ломает, реки запруживает. Положение сейчас именно такое, что нашим камушком мы вызовем лавину народного восстания. Теперь не восемнадцатый год. Теперь люди на собственной шкуре испытали, кто такой атаман Семенов. Его карательные отряды нагайками и шомполами многих уму-разуму научили. Мало сейчас таких найдется, которые скажут – моя хата с краю… Сегодня к вечеру мы выступаем. Только прежде чем начнем мы это великое дело, нужно, чтобы каждый из нас принес святую и нерушимую присягу на верность революции и советской власти. Согласны со мной?

– Согласны!.. Давай приводи к присяге!.. – закричали воодушевленные его словами коммунары.

Бородищев достал тогда из нагрудного кармана рубахи вчетверо сложенный лист бумаги с текстом им самим сочиненной присяги, над которым он вдоволь покорпел в глухие зимние ночи.

– Встать! – скомандовал он резко и властно. Оглядев дружно поднявшихся на ноги людей, сказал: – Все повторяйте за мной, – и стал читать присягу.

Голос Бородищева делался все сильнее и звонче. Торжественная приподнятость и волнение его передались всем. У Романа перехватило горло, и холодок восторга пробегал по спине, когда он повторял обжигающие душу заключительные слова присяги:

«…Клянусь быть дисциплинированным и преданным бойцом революции! Клянусь до последней капли крови сражаться за власть Советов! Смерть врагам народа – семеновцам! Долой интервентов! Да здравствует Советская власть!»

Закончив чтение, Бородищев смахнул набежавшую на глаза слезу, поздравил коммунаров с принятием присяги и приказал готовиться к походу.

На закате лесовики навсегда распрощались со своим таежным гнездовьем. Вытянувшись в цепочку, двинулись они к синеющему на горизонте перевалу. Тяжелые испытания, бесчисленные бои и походы ждали их впереди.