Однажды Восемь бессмертных по приглашению Владычицы Запада Сиванму прибыли на пиршество в честь дня рождения этой богини. В дар они преподнесли свиток с благими пожеланиями, написанный от руки самим Лао-цзы. После пира и пышных проводов они решили, что нужно побывать и на востоке, для чего следовало пересечь Восточное море. Каждый из них двинулся в путь по воде на собственном «корабле»: кто на железном посохе, кто на веере, кто на корзине с цветами, а то и вовсе на бумажном муле. Их путешествие не обошлось без затруднений: на Восьмерых даосов напал могучий дракон Лун-ван. Тогда один из Восьмерых поджег море, а остальные сбросили на подводный дворец Лун-вана целую гору. Только вмешательство Нефритового императора позволило вернуть мир на сушу и в подводное царство.
Далеко-далеко живут божественные люди. Кожа их бела и чиста, как заледенелый снег, телом они нежны, как юные девушки[12].
Божества-сянь у даосов делились на бессмертных небесных (или небожителей) и земных. Первые были бессмертными «по статусу»; в трактате «Чжуан-цзы» о таких бессмертных (тяньсянь) сказано, что они не едят злаков, пьют росу, вдыхают ветер, ездят на облаках, управляют крылатыми драконами и странствуют за пределами Четырех морей (то есть Китая). Живут тяньсянь на чудесных островах или плавучих горах в море – или на горе Куньлунь. Земные же бессмертные (дисянь) – это обожествленные люди, достигшие бессмертия. Таким бессмертным можно было стать по воле Неба, награждавшего бессмертием за праведную жизнь, или уединившись в одном из 24 горных «скитов» (чжи) и предавшись отшельнической аскезе. Земные бессмертные умели путешествовать на облаках, но чаще использовали в качестве средства передвижения журавлей; этих птиц так и называли – журавли бессмертных (сяньхэ).
К числу таких божеств принадлежит, к примеру, Чжан – Небесный Учитель (Чжан Даолин), которого традиция признает основоположником даосской религии наряду с Лаоцзы. Он вернул себе молодость, приняв пилюлю бессмертия, усмирял многочисленных демонов (его обычно изображают верхом на белом тигре и с заклинанием против демонов в руке), совершал различные магические подвиги и сумел передать чудесные способности своим потомкам.
Число земных бессмертных множилось на протяжении столетий, и постепенно эта категория даосского пантеона стала насчитывать многие сотни и даже тысячи персонажей, о каждом из которых складывались легенды и рассказывались сказки. Особой популярностью пользовались – и продолжают пользоваться по сей день – предания о Ба сянь – Восьми бессмертных. Предания о Ба сянь начали складываться приблизительно с эпохи Тан, обрастали все новыми подробностями, и лишь в позднем китайском средневековье повествование о Восьми бессмертных приобрело свой законченный облик.
Помимо многочисленных сюжетов, связанных с каждым из Восьми бессмертных в отдельности, известны, если можно так выразиться, «совокупные» предания, повествующие о совместных походах восьмерки – в частности, об их путешествии к богине Сиванму. Эти предания легли в основу романа У Юньтая «Путешествие Восьми бессмертных на Восток» (или «за море»), перекликающегося по названию и содержанию с романом У Чэнъэня «Путешествие на Запад», о котором говорилось выше. Кроме того, похождения Восьми бессмертных – один из самых распространенных сюжетов в китайской живописи, декоративном искусстве и театральных представлениях.
Первым из Восьми следует назвать Чжунли Цюаня (или Хань Чжунли), старейшего из них, первые семь дней после своего появления на свет он ни разу не заплакал и ничего не ел. Он прославился как полководец, одержал ряд громких побед, но в сражении с тибетскими племенами по воле Небес был разгромлен и бежал в пустынные земли. Там ему повстречался отшельник-даос, который отвел Чжунли к Владыке Востока Цанди, покровителю всех бессмертных мужского пола. Цанди дал Чжунли совет отказаться от бранных подвигов и обратиться к поискам Дао; Чжунли занялся алхимией, научился превращать медь в золото и в голодные годы раздавал это золото беднякам. Однажды ему было небесное знамение, перед ним распахнулась каменная стена, и в пещере он обнаружил нефритовую шкатулку, а в ней – наставление, как сделаться бессмертным. Когда он исполнил в точности это наставление, к нему спустился журавль сяньхэ и унес Чжунли на небо. Обычно этого бессмертного изображают с веером в руке; считается, что своим веером он может возвращать жизнь умершим.
Восемь бессмертных
Второй из Восьми – Чжан Голао (или Чжан Го), человек, который «никогда не рождался» – его никто не знал ребенком, никто не встречал его родственников; по одной из легенд, маг Шэ Фашан поведал тайскому императору Сюань-цзуну, при дворе которого подвизался Чжан, что этот даос – дух белой летучей мыши, возникшей из хаоса в пору сотворения мира. О Чжане рассказывали, что он время от времени умирал, его оплакивали и хоронили, но потом его гроб чудесным образом оказывался пустым, и он воскресал. Чжан ездил на белом муле, способном пробежать за день 10 000 ли (приблизительно 5000 км), причем сидел он на своем животном лицом к хвосту. В конце дневного пути Чжан слезал с мула и складывал животное в бамбуковую трубочку, как если бы оно было из бумаги, а не из плоти и крови. Следующим утром он доставал сложенного мула из трубочки, брызгал на него водой – и мул оживал. Чжану приписывались способности предвидеть будущее и помнить о событиях далекого прошлого, поэтому со временем он стал почитаться как покровитель молодоженов (хранитель народной памяти, воплощенной в браке и детях). Обычно его изображают сидящим на муле с бамбуковой трещоткой в руках – или подносящим младенца; такие изображения принято было вешать в покоях молодых.
Третьим по порядку – а у Восьми бессмертных имеется собственная внутренняя иерархия – идет Люй Дунбинь (или Люй Янь). По легенде, в момент зачатия к его матери спустился белый журавль, благодаря чему Люй от рождения имел шею журавля, спину обезьяны, туловище тигра, лик дракона, глаза феникса, густые брови и черную родинку под левой бровью. Он с детства отличался необычайными способностями – в частности, мог запоминать в день по 10 000 иероглифов. Однажды он встретил Чжунли Цюаня, который десять раз испытал Люя, признал своим учеником и стал учить магии, фехтованию и искусству становиться невидимым. Во сне на некоем постоялом дворе Люй увидел грядущие события собственной жизни, в основном трагические, и этот сон заставил его стать отшельником. Он владел чудесным мечом, с помощью которого усмирял и карал демонов, притеснявших простой народ, побеждал драконов и тигров. В 1111 году Люй Дунбиня официально канонизировали. Обычно его изображают с мечом в одной руке и мухобойкой – атрибутом беспечного бессмертного – в другой. Также встречаются изображения Люя с младенцем на руках; такие картины означают пожелания иметь сыновей.
В области Жуй находится храм Чонян (или Юнле), известный в народе как храм Люй Дунбиня. Этот храм состоит из нескольких залов: зала Изначального, зала поклонения Люй Дунбиню и других. В зале Изначального помещается знаменитая фреска Чаоюань, на которой изображены тридцать два небесных смотрителя, которые определяют тридцать два порядка алхимических превращений, связанных с Небом. Также на фреске изображены Восемь бессмертных, стоящих над тремястами другими бессмертными, и Нефритовый император, олицетворяющий образ Единого начала. Фрески на других стенах этого зала символически изображают алхимический процесс достижения бессмертия, причем среди участников этого процесса – супруга Нефритового императора, управитель знаниями Вэнь Чандисинь, боги Сиванму и Дунвангун, силы Инь и Ян, триграммы Ба гуа, легендарные предки Лаоцзы и Фуси и т. д. Фрески в зале Люй Дунбиня изображают пятьдесят два эпизода его жизни, в том числе – десять испытаний, которым подверг Люя Хань Чжунли.
Четвертый из восьмерки – один из наиболее популярных персонажей народного даосизма Ли Тегуай (или Тегуай Ли, иначе Ли Железный Посох). По преданию, при жизни он был даосом, который, познав Дао, отправился на Небо на встречу с Лао-цзы, а свою телесную оболочку оставил на попечение ученика; перед уходом он предупредил, что будет отсутствовать семь дней, а если не вернется, его тело следует сжечь. Ученик ждал шесть дней, но на седьмой получил известие о тяжкой болезни своей матери; как и подобает почтительному сыну, он поспешил домой, а тело учителя сжег. Тем временем Ли возвратился и, не найдя своего тела, вселился в телесную оболочку только что умершего хромого нищего. Поэтому его обычно изображают и описывают хромцом. Железный посох Ли мог превращаться в различные предметы и в животных: так, когда Ли переплывал реку на листке бамбука, посох превратился в дракона и вынес своего хозяина на берег. Еще одним постоянным атрибутом Ли служила тыква-горлянка; в этой тыкве он носил чудесные снадобья и лекарства, излечивавшие от всех болезней. Ли Тегуая почитали как покровителя аптекарей и магов, а его изображения использовались как вывески аптекарских лавок.
Пятый из Ба сянь – Хань Сянцзы (или Хань Сян), племянник поэта эпохи Тан, конфуцианца Хань Юя. По преданию, он с детства увлекался алхимией и стремился подражать Чжунли Цюаню. Однажды он пытался взобраться на священное дерево за персиком бессмертия, однако упал и разбился – и в тот же миг превратился в бессмертного. Большинство легенд о Хань Сянцзы повествуют о том, как он пытался убедить своего дядю-конфуцианца в подлинности различных чудес и знамений. По одной из легенд, Хань Сян однажды во время пира на глазах у гостей вырастил в тазу с землей два прекрасных цветка, на которых виднелись золотые иероглифы, образующие двустишие:
Куда податься? – Застава Ланьгуань вся в снегу.
Не проехать на коне.
Пророческий смысл этих строк сделался понятен Хань Юю, когда он оказался на заставе Ланьгуань по дороге в южную ссылку (его сослали за выступление против буддизма). Явившийся ему в облике даоса Хань Сян всю ночь рассказывал дяде о даосских таинствах, убеждая в превосходстве своего учения. Подарив Хань Юю на прощание сосуд из тыквы-горлянки с пилюлями от малярии, Хань Сян скрылся навсегда. Его обычно изображают с корзиной цветов в руках и почитают как покровителя садовников.
Шестой из Восьми – Цао Гоцзю, сын первого министра при сунском императоре Жэнь-цзуне и младший брат императрицы. Он жил при дворе, но мечтал о познании Дао и однажды отправился странствовать по свету. Император дал ему с собой золотую пластину, на которой значилось: «Гоцзю везде может проходить, как сам государь». При переправе через реку он предъявил эту пластину лодочнику, требовавшему с него уплату за проезд, но даос, также сидевший в лодке (это был Люй Дунбинь), укорил Цао за гордыню; тогда Цао швырнул пластину в реку, а Люй пригласил его в ученики. Обычно Цао изображают с кастаньетами (пайбань) в руках и в костюме чиновника; его почитают как покровителя актеров.
Седьмой из Восьми бессмертных – Лань Цайхэ, вечно юный юродивый, бродивший по рынкам, просивший милостыню и распевавший песни, которых он знал великое множество. По одной версии предания, в прежней «земной» жизни он был сановником Чэнь Тао, по другой – актером Сюй Цзянем. Монеты, собранные как подаяние, он нанизывал на веревку и тащил за собой по земле, а потом раздавал встречным или пропивал в винных лавках. Однажды, когда он кутил в лавке близ озера Хаолян, с неба спустился журавль, и Лань поднялся на облако, сбросив наземь свой единственный сапог и рваное синее платье. Обычно его изображают с корзиной хризантем, веток бамбука или персиков (символов бессмертия); почитается он как покровитель музыкантов и садовников.
Замыкает восьмерку бессмертных единственная среди них женщина – Хэ Сяньгу. В раннем детстве она увидела вещий сон: некое божество посоветовало ей питаться слюдяной мукой, чтобы подготовить тело к обретению бессмертия. Повзрослев, она покинула дом и отправилась странствовать по свету, ревниво блюла девственность и однажды средь бела дня вознеслась на небеса, причем помог ей в этом Люй Дунбинь.
На небе она служила подметальщицей персиковых лепестков у ворот Пэнлай: там росло персиковое дерево, которое цвело раз в 300 лет, и лепестки в пору его цветения засыпали проход через небесные врата. По просьбе Люя Нефритовый император причислил Хэ к Восьми бессмертным, а Люй, спустившись на землю, наставил на истинный путь другого человека, который и заменил Хэ на ее небесной должности.
Обычно Хэ Сяньгу изображают с цветком белого лотоса на длинном стебле, изогнутом подобно священному жезлу исполнения желаний. Также встречаются изображения Хэ с бамбуковым черпаком – одна из легенд гласит, что девушка усердно трудилась на кухне, когда ее забрали на небеса. Хэ Сяньгу почитают как покровительницу домашнего хозяйства, как богиню девственности и чистоты и как покровительницу садоводства.
Следует отметить, что во многом образ Хэ Сяньгу близок более позднему образу небесных дев-сяньнюй (обычно это слово переводится как «фея»). Постепенно даосский образ сяньнюй, связанный с учением о бессмертии, слился в китайской культуре с архаическими образами хозяек стихий и чудесных жен. Прежде всего можно вспомнить фею реки Ло, с которой, согласно мифу, повстречался в своих странствиях лучник И, небесных ткачих, истории о связи которых со смертными возлюбленными столь популярны в китайском фольклоре, и других небесных дев, в том числе и представлявших буддийский пантеон. Облик сяньнюй настолько привлекателен, что невозможно отвести взгляд.
Эти небесные девы, «провозвестницей» которых была Хэ Сяньгу, стали в поздней китайской мифологии и фольклоре одними из наиболее популярных персонажей, наряду с оборотнями-цзин и земными бессмертными.
Вернейшим средством уберечь жилище – будь то бедняцкий дом или дворец – от вторжения демонов в Китае считалось (и считается по сей день) изображение Чжункуя, которого даосы признавали главным демоноборцем. Уродливый воин с палицей, как верили и продолжают верить, давал отпор любому бесу, оберегал дом от напастей и сулил долголетие его обитателям.
Вообще среди даосских бессмертных немало укротителей и повелителей бесов и демонов. К таким бессмертным нередко причисляли, скажем, Люй Дунбиня и Чжан Даолина, но особенную известность в этом качестве получили такие персонажи, как Чжункуй и Цзян Тайгун.
Ученый муж Чжункуй, по преданию, несколько раз пытался выдержать экзамен на должность придворного чиновника, но его постоянно отвергали по причине уродливой внешности. В отчаянии он покончил с собой, но Нефритовый император сжалился над ним и назначил его повелителем бесов. Другое предание гласит, что однажды Чжункуй явился во сне приболевшему тайскому императору Сюань-цзуну, сообщил, что победил терзавшего его демона и император теперь непременно выздоровеет, после чего Сюань-цзун повелел придворному художнику запечатлеть киноварью – краской, отгоняющей нечисть, – образ повелителя демонов. Неизменный атрибут Чжункуя – палица, которой он разит демонов (иногда палицу сменяет меч). Обычно картинки с изображением этого бога вешали на створки дверей в качестве охранительного амулета. В поздней традиции Чжункуя нередко отождествляли с Паньгуанем – властелином и усмирителем нечисти (см. следующие главы).
Что касается Цзян Тайгуна, он при жизни был советником и полководцем первого чжоуского правителя Вэнь-вана и помог тому разгромить войско правителя Инь. За это Небо наделило его бессмертием и назначило повелевать демонами и бесами. Впрочем, в романе «Возвышение в ранг духов» Цзян Тайгун – помощник Небесного императора, распределяющий должности среди богов и духов. Так или иначе, на народных картинах Цзян Тайгуна обычно изображали верхом на чудовище и с жезлом исполнения желаний в руке; считалось, что эти картины отваживают злых духов.
Демоны, которых усмиряли Чжункуй, Цзян Тайгун и другие «укротители», не были демонами в том смысле, который вкладывает в это слово, скажем, христианская традиция. Скорее это были стихийные духи, кровожадные и злобные лишь в той мере, в какой может быть дикой, неуправляемой и сокрушительной сама природа.
Согласно трактату «Гуань-инь-цзы», демоны и бесы отличаются от людей и тем более божеств своей неспособностью познать Дао: без Дао нельзя говорить, но то, о чем нельзя сказать, и есть Дао. Совершенная мудрость чревата заблуждениями, а демоны и духи не обладают сознанием. Только то, что недостижимо и неизмеримо, называют Небом, а Небо, судьба и дух вместе есть Дао.
Именно о таких духах, чаще всего зооморфных, неоднократно упоминается, например, в «Каталоге гор и морей»: животное, похожее на лису, но с девятью хвостами; животное, напоминающее собаку, но с человеческим лицом; животные, похожие на лису, у них по девять голов и девять хвостов, а когти как у тигра, и они пожирают людей.
О том же говорит и Гэ Хун в трактате «Баопу-цзы»: на горах, больших и малых, живут духи шэнь и лин. Если в горы придет человек, не ведающий, как защититься от духов, ему грозит беда или даже гибель, – он непременно заболеет, поранится, испугается, увидит огни и тени или же ощутит странный запах. Одни духи валят деревья при полном отсутствии ветра или скатывают со склонов камни, другие лишают людей разума и толкают в пропасть, третьи насылают на людей тигров, волков и гремучих змей. Вообще горные духи похожи на детей и имеют по одной ноге, а приносить вред – радость для них. Если же, наставляет трактат, увидишь в горах призрака, непрерывно просящего еду, брось в него белую траву, и он немедленно умрет. Очень часто призраки в горах настолько смущают людей, что те сбиваются с пути; однако, если в них бросить стебли речного тростника, они тут же погибнут.
Гуй – мелкая нечисть, населяющая миры богов и духов
Единственными «прообразами» демонов в привычном нам значении этого слова могут выступать, пожалуй, «внутренние» духи болезней. Представление о бесах как о бесах наряду с представлениями о преисподней и ее хозяине сложилось в китайской культуре лишь под влиянием буддизма (о чем подробнее будет сказано в следующей главе).
Наконец третью категорию божеств даосского пантеона – и самую многочисленную, если не сказать бесчисленную, – составляют локальные божества и духи. Прежде всего это так называемые земные достопочтенные (дичжи), к которым относятся боги определенных местностей, городов, гор, лесов, рек, морей, божества земли (тушэнь), боги – стражи ворот (мэньшэнь), боги домашнего очага (цзаошэнь), боги родников, источников и колодцев (цзиншэнь), божества отхожих мест (цэшэнь) и прочие.
Кроме того, к этой же категории принадлежат и некоторые «разновидности» бессмертных, например шицзесянь, или бессмертные, «освободившиеся от трупа», то есть умершие и впоследствии воскресшие, а также жэньсянь – бессмертные, пребывающие среди людей, и чжэньжэнь – «истинные люди», постигнувшие Дао, но не стремящиеся к бессмертию.
О последних много говорится, к примеру, в трактате «Чжуан-цзы»: такие люди не идут против малого, не хвалятся подвигами; ошибаясь, не раскаиваются, а если поступают правильно, то не впадают в самодовольство. Они способны войти в воду и не промокнуть, шагнуть в огонь и не обжечься. Даже умирая, они восходят к Пути. Настоящий человек спит без сновидений, когда просыпается, то не печалится, пищей насыщается, но не наслаждается. Глубокое дыхание исходит у него из пят, хотя у обычных людей идет из горла.
Общей для всех этих божеств и духов была «локальность» их культов, географическая, племенная и даже семейная: часто культ конкретного персонажа бытовал в пределах только данной народности, данной местности или, что бывало нередко, в пределах данного рода или большой семьи.
Локальный «характер» этих божеств и духов определял отношение к ним населения той или иной местности: «своим» божествам и духам поклонялись и считали их могущественными, иногда суровыми, но справедливыми, тогда как «чужих» представляли дикими, необузданными и кровожадными и верили, что с ними, в отличие от «своих», вряд ли возможно о чем-либо договориться.
Конечно, подобное восприятие «чужих» богов свойственно не только Китаю: достаточно вспомнить, к примеру, отношение древних греков к божествам Ближнего Востока или более позднее соперничество приверженцев «старых богов» и верующих в Христа. Однако в Китае это деление на «своих» и «чужих» проявлялось особенно ярко – вероятно, во многом благодаря «локусной», семейно-родовой организации общества. Соседний род, пускай он жил всего лишь на противоположном берегу той же реки, был уже «другим», а следовательно, «чужим», почитал иных предков и отправлял иные культы; что уж говорить о родах, племенах и народностях более отдаленных! Чем дальше от места обитания конкретного рода или семьи, тем «чужероднее» становились божества и духи, а люди, поклонявшиеся этим божествам, казались совершенно фантастическими созданиями.
Так или иначе, число локальных божеств и духов, «воспринятых» даосизмом, было весьма велико. Возможно, причина жизнестойкости даосского учения как религии, невзирая на всю его абстрактность и «возвышенность», заключается именно в этой «всеядности», в стремлении не подавлять, но поглощать и «осваивать». Это «освоение», как правило, выражалось в создании и освящении даосским жрецом или монахом статуи локального божества, зримого воплощения божественной силы.
Вплоть до сегодняшнего дня большинство локальных божеств и духов сохранили «местный» характер и именно в этом качестве вошли в поздний народный пантеон, объединивший божеств, героев, бессмертных и духов «трех религий» – конфуцианства, даосизма и буддизма.
Выше кратко говорилось о даосской алхимии и медицине, имеющих непосредственное отношение к религиозно-мифологической составляющей даосизма. Не менее тесно связана с этой составляющей и такая магическая практика, как гадания, прежде всего геомантия – основа столь популярного ныне в западной культуре учения фэн-шуй (абсолютно десакрализованного и превратившегося в модное поветрие).
Гадательная практика в Китае восходит к архаическим временам – вспомним «Книгу перемен» и ее знаменитые триграммы, – однако именно даосы поставили гадания «на поток»: составляли гороскопы, астрологические календари, гадательные книги и пособия, а даосские гадатели и предсказатели со временем сделались профессиональной кастой – по выражению синолога Льва Васильева, «монополистами в сфере оккультных наук», заняв положение древних шаманов.
Многочисленные даосские трактаты соотносили те или иные явления в человеческом организме и те или иные поступки с взаимодействием пяти первоэлементов и сил Инь и Ян, с расположением светил (и «настроением» олицетворявших их божеств), с необходимостью умилостивить или, наоборот, наказать того или иного бога (например, поколотить его кумира). Все эти предсказания и толкования подкреплялись ссылками на волю Нефритового императора или на заповеди «великих бессмертных» – Хуанди, Лаоцзы и других.
То же самое верно и в отношении искусства фэн-шуй (буквально «вода и ветер»), основа которого – древняя геомантия, учение о подборе «правильных» мест для захоронений и для строительства. Как писал китайский натурфилософ Го Пу в трактате «Цзаншу», жизненная энергия ци «передвигается, оседлав ветер, и рассеивается», но она сохраняется при встрече с водой. Древние собирали эту энергию, отчего и появилось представление о фэн-шуй.
Даосы увязали события земной жизни с небесными явлениями, разработали систему взаимовлияний с учетом положения звезд и созвездий, а также знаков зодиака, времен года, пяти первоэлементов, сил Инь и Ян. Для уточнения поведения и местоположения всех этих сил понадобилось совершить техническое открытие – изобрести компас (лопань). Еще для фэн-шуй важны рельеф местности, ее очертания, направления ветров и вод. Совокупность факторов помогает определить, насколько та или иная местность подходит для заселения, строительства дома, храма, деревни, города или закладки могильника. Местность благоприятна, лишь когда соотношение факторов совпадает с «благими веяниями дыхания природы».
Любопытно, что в современном Китае практика фэн-шуй наряду с некоторыми другими официально запрещена, свидетельством чему служит, например, следующий пункт из цитируемого китайским этнографом Вэнь Цзянем устава даосов школы Чжэньи, живущих в миру: «Законной религиозной деятельностью, гарантируемой государством и проводимой даосами школы Правильного единства, проживающими в миру, согласно традициям этой школы являются: чтение ритуальных текстов, проведение утренних и вечерних молебнов, толкование канонов и изложение сущности ритуалов, принесение жертвоприношений, совершение даосских служб и других ритуалов. Подлежат строгому запрету: гадание – вопрошение духа (фу цзи), ритуал выплясывания духа (тяо шэнь), предсказания судьбы (суань мин), физиогномика, изгнание бесов (гань гуй), геомантия (фэн-шуй) и другие виды деятельности, связанные с феодальными суевериями, нарушающие общественный порядок, наносящие вред телесному и духовному здоровью населения».
С учением фэн-шуй неразрывно связано такое явление, как широко распространенное употребление амулетов и благожелательных символов. Эта практика вошла в обиход опять-таки благодаря даосам.
Амулеты и символы принято вешать во всем доме, начиная с входной двери и заканчивая стеной над кроватью. Даосы популяризировали и бронзовые магические зеркала, известные еще с эпохи Чжоу. Во многих даосских трактатах рассказывается о способности этих зеркал показать «истинное лицо» духов и защитить дом и его владельца.
Конечно, говоря об «ответвлениях» даосизма в целом и даосской мифологии в частности, нельзя не упомянуть о таком явлении, как боевые искусства. Даосские «физиологические» практики достижения бессмертия предусматривали комплекс последовательных поз, в которых человек совершал строго определенные телодвижения. Из этих движений одни восходили к ритуальным телодвижениям шаманов, другие представляли собой подражание движениям различных животных. Так возникли «поза тигра», «поза лягушки», «поза медведя» и тому подобные.
С этими даосскими «гимнастиками» генетически связаны такие системы боевых искусств, как Ба гуа чжан («ладонь восьми триграмм»), Тайцзиюань («кулак великого предела»), Син и цюань («кулак формы и воли») и другие. Все это «внутренние» стили ушу, которые противопоставляются «внешнему», буддийскому стилю; ярким воплощением последнего является система ушу монастыря Шаолинь. Идеологическая основа различных школ «даосского ушу» – постижение Дао и следование Пути, которое одно и способно даровать воину силу и победу.
Разумеется, при таком разнообразии воспринятых им культов, воззрений, учений, теорий и практик даосизм не был и не мог быть однородным. Эта религия может казаться единой стороннему наблюдателю, однако внутри она дробится на множество замкнутых сект. Эти секты расходились не в толковании основ даосского учения, но в методах практического воплощения идеалов. С точки зрения мифологии и мифотворчества наиболее интересными представляются такие секты, как Тайпиндао («Учение великого равенства») и Удоумидао («Учение о пяти доу риса»).
Секта Тайпиндао возникла в середине II века на территории провинции Шаньдун. Ее основатель Чжан Цзюэ в известной степени оказался провозвестником эсхатологии – учения о конце света, которого Китай не знал до распространения буддизма. Чжан учил, что «Синее Небо», воплощенное в императорской династии Хань, скоро погибнет, а на смену ему придет «Желтое Небо» – эра благоденствия и счастья. Сторонники Чжана носили желтые головные повязки, поэтому секта Тайпиндао известна в истории и как секта «желтых повязок». В 184 году «желтые повязки» восстали, однако их выступление было жестоко подавлено императорскими войсками.
Тем не менее утопия выжила: бродячие проповедники предрекали неизбежное наступление эпохи «людей-семян», которые будут жить в счастливом мире под властью «Совершенного государя». Эта утопия, во многом «протобуддийская» по характеру, опиралась на даосский трактат «Тайпин-цзин», или «Книгу о великом равенстве». В «Тайпин-цзин» говорилось о том, что рано или поздно в мир придет «божественный человек, не имеющий облика», который откроет «небесные письмена» настоящим людям (чжэньжэнь), а те передадут усвоенное «правителю высочайшей добродетели». Пожалуй, именно в этом трактате впервые на китайской почве идея божественного откровения, столь популярная в конфуцианстве и даосизме, оказалась связанной с эсхатологическими мотивами.
После разгрома секты Тайпиндао уцелевшие ее члены бежали на запад, где на стыке провинций Шэньсу и Сычуань действовала секта Удоумидао. Своим названием она была обязана ежегодной подати в размере пяти доу (около 50 кг) риса, установленной для членов секты ее основателем Чжан Даолином. Это тот самый Чжан Даолин, которого почитали как бессмертного и укротителя демонов и который имел прозвище Небесный Учитель. По преданию, он еще в детстве изучил все даосские тексты, в том числе загадочную «Книгу рецептов Хуанди», благодаря которой сумел создать пилюли бессмертия и в 60 лет вернул себе молодость. Другая легенда гласит, что Чжан учился мудрости у самого Лао-цзы и что последний назначил Чжана своим наместником на земле.
Внук Чжан Даолина Чжан Лу создал на основе секты теократическое государство, граждане которого делились на даосских мужей (даоши), посвященных в таинства бессмертия, и даосский народ (даоминь), учившийся у даоши. Он разделил свои владения на 24 округа, в которые назначал чиновников-«духов» и управляющих грешниками, поручая им воспитывать «провинившихся», то есть больных (по учению секты, болезнь толковалась как результат совершенного ранее проступка). Заболевших размещали в отдельно стоявших домах; когда они раскаивались в своих грехах, от их имени писали имя и просьбу больного на трех полосках бумаги, предназначенных для духов трех мировых стихий – Неба, Земли и Воды.
Государство даосов просуществовало до 1927 года, а даосского патриарха (или папу – тяньши) из рода Чжан продолжают назначать до сих пор на Тайване.
Существовали во множестве и другие секты, однако они, в отличие от двух вышеназванных, не внесли сколько-нибудь значительного вклада в мифологию даосизма, поскольку ориентировались прежде всего на медитацию и этику. Исключение составляет только секта Шэньсяодао («Учение божественных небес»), возникшая в XII веке на юге Китая. Ее основатель даос Линь Линсу проповедовал веру в высшее и срединное небо Шэньсяо и его могущественных божеств. При этом императора он провозгласил воплотившимся на земле для установления даосского правления во всем мире старшим сыном Нефритового императора, Государем Вечной Жизни и правителем Шэньсяо. Других членов императорской фамилии и сановников также отождествили с божествами небес Шэньсяо, а самого себя Линь называл небесным чиновником Чу Хуэем.
Кроме того, при Линь Линсу произошла реформа буддийской обрядности, которая представляла собой «даосизацию» буддизма; отныне буддийских монахов полагалось называть «дэши» (а даосы, или даоши, символически стояли выше, ведь Дэ, или благо, зависит от Дао). Монахам предписывалось одеваться в даосскую одежду и зваться мирскими именами. Будду Шакьямуни переименован в Золотого бессмертного великого пробуждения, архаты стали зваться бессмертными, бодхисаттвы – великими мужьями. Впрочем, реформа оказалась недолговечной и была отменена еще при жизни Линь Линсу, но культ божественности императора сохранился, поскольку он вполне соответствовал древнему учению о правителе как Сыне Неба.
Позднейшие секты и школы даосизма опирались в своей идеологии на принцип «сань цзяо» – единения трех религий. Применительно к религиозно-мифологической сфере этот принцип означал объединение в пантеоне божеств и других персонажей конфуцианства, даосизма и буддизма. Именно влияние последнего радикально изменило китайскую мифологию и привело в конце концов к возникновению в Китае «синкретической мифологии».