Однажды дева, которой предстояло вскоре стать матерью великого наставника Кунцзы, гуляла по саду и увидела вдруг пред собой загадочного зверя цилиня. Зверь выплюнул из пасти нефритовую табличку, на которой имелась надпись: «Когда династия будет клониться к упадку, родится младенец, ему суждено стать царем без царства». Еще будущая мать увидела во сне черного духа, который предсказал ей, что она родит сына у дуплистой шелковицы. Ближе к родам она пожелала отправиться туда, и в ночь, когда родился младенец, над холмом с шелковицей парили в воздухе два дракона, а с небес лились упоительные звуки и голоса незримых духов пели: «Небеса трепещут от радости при рождении твоего сына!»
Стоило младенцу появиться, как из земли забила чистая теплая вода, и в этом усмотрели знак благосклонности Неба.
Десятилетия сменялись столетиями, китайское общество развивалось, и вместе с развитием общества развивалась его мифология. Архаические верования постепенно уступали место новым взглядам, в которых было меньше сверхъестественного и больше исторического. Это преображение мифологического Китая принято связывать с именем знаменитого древнего философа Конфуция и с деятельностью его последователей-конфуцианцев.
Конфуцианцы преклонялись перед древностью – образцом и каноном – и одновременно отказывались от нее: согласно конфуцианскому учению, те или иные перводействия совершали не боги и не духи, а «великие предки», такие же люди, как и все прочие, только лучше – благороднее, достойнее, мудрее. Чтобы достичь успеха в том или ином начинании, требовалось следовать примерам, которые дали легендарные предки.
История, согласно Конфуцию и его ученикам, – это не история в привычном современному человеку понимании этого термина, а праистория, то есть рассказ не о том, что было на самом деле, а о том, как было и – по конфуцианским заповедям – как должно быть впредь. Обращение к истории не подразумевало работы с прошлым, которое сохраняется в памяти людей. Конфуцианцы старались воскрешать блаженные времена «Великого единства и Всепроницающей целостности», по сути, времена мифологические, и обряжали тем самым миф в исторические одежды.
Пожалуй, имеется определенное сходство в таком отношении к истории у китайцев эпохи Борющихся царств и у исландцев эпохи раннего Средневековья; для последних история была в одно и то же время фактической и легендарной, реальной и «приукрашенной». Замечательный отечественый скандинавист М. И. Стеблин-Каменский писал, что средневековые исландцы не отделяли исторически достоверный рассказ о прошлом от рассказа о прошлом, щедро приправленного вымыслом. Рассказ о прошлом был для них своего рода «праисторией».
Праистория отличается от истории как таковой прежде всего тем, что она притязает считаться правдой, а не вымыслом, однако при этом воссоздает прошлое как живую действительность, как повседневность, наблюдаемую здесь и сейчас.
Корректнее всего отношение конфуцианцев к архаическим мифам можно, в духе афоризмов «Луньюй», изложить следующим образом: «Подражать богам и духам невозможно, следовать примерам предков – необходимо».
Это утверждение приводит нас к основе конфуцианского учения – к культу предков.
Конфуцианский культ предков восходит к архаическим временам, когда, собственно, из почитания умерших и развилось почитание предков. Архаическое отношение к предкам, их почитание у конфуцианцев сохранилось, но весь сонм предков получил в учении Конфуция и его последователей «распределение по значимости»: в самом низу находились личные предки конкретного простолюдина, далее шли предки отпрысков знатных родов, далее – предки наследственных аристократов, далее – предки правителя (вана или гуна); согласно трактату «Ли-цзи», или «Описание правил приличия и обрядов», в клане вана имелось семь храмов предков, один посвящался родоначальнику и всем древним предкам, а остальные шесть – ближайшим предшественникам вана, которые делились на чжао (четных) и му (нечетных).
Алтари и храмы были обязательной принадлежностью каждой семьи. Даже беднейшая семья, боковая ветвь главной линии какого-либо рода, располагала алтарем предков на самом видном и почетном месте в доме. Другие семьи, особенно в главной линии рода, обязательно возводили семейные и родовые храмы предков. Если у группы родичей-властителей был общий предок, ему ставили родовой храм. В семье обо всех событиях – о рождении сыновей, браках, болезнях, смертях и так далее – обычно докладывали почитаемому предку, с ним советовались, ему в дни семейных и всеобщих праздников приносили положенные жертвы.
Почитание предков проявлялось и в поклонении их могилам, причем внимание уделялось не только уходу за могилами, но и выбору «правильного» участка для захоронения, поскольку считалось, что «правильное» место благотворно действует на покойников и не менее благотворно сказывается на живых. Могильные земли поэтому считались неприкосновенной собственностью семьи, их нельзя было ни продать, ни заложить.
Хоронили умерших обычно на каком-либо возвышенном месте, при этом старались выбрать холм, очертания которого напоминали бы то или иное священное животное. На могилах совершались жертвоприношения – душе гуй и душе шэнь, улетевшей на небо. Позднее стали считать, что в момент совершения обряда жертвоприношения душа шэнь нисходит в специальную табличку с «загробным» (или храмовым) именем покойного, хранившуюся в семейном или родовом храме.
Много сведений об обряде почитания предков можно почерпнуть из «Ши-цзин». В одной из «малых од» рассказывается о жертвоприношении предкам: жертвующий почтительно выбирает животных, распределяет, кому надлежит сдирать шкуры, кому варить, а кому – подавать к столу, зовет прорицателя встречать духов и украшает храм: «Званые предки явились в величии к нам!»
Логичным «продолжением» культа предков стал культ семьи, точнее, культ клана (рода), позднее преобразившийся в культ семьи – и сохранившийся по сей день, достаточно вспомнить стремление современных китайцев всюду и везде, даже за границей, по возможности поддерживать связи с семьей. Именно с этим культом – применительно к Поднебесной в целом – связано знаменитое высказывание Конфуция, которое часто цитируют в различных статьях: «Правитель должен быть правителем, чиновник – чиновником, отец – отцом, сын – сыном».
Эти слова – краткая формулировка конфуцианской доктрины отношений в семье и в государстве, понимаемом как большая семья; кроме того, в них отражен конфуцианский принцип «исправления имен», то есть надлежащего исполнения каждым своих «врожденных» обязанностей.
К числу последних относилась и важнейшая обязанность детей – уважительно относиться к родителям. Конфуций много рассуждал о сыновней почтительности – сяо: «Сыновняя почтительность и любовь младшего брата к старшему – вот основа человечности»; «Служить родителям согласно правилам, хоронить их по правилам и приносить им жертвы по правилам – вот что такое почтительность сына». Сыновняя почтительность на всем протяжении истории Китая оставалась одной из важнейших добродетелей; некоторые исследователи считают сяо первым этическим принципом китайской культуры и утверждают, что именно из сяо выросла «гражданская мифология» конфуцианства.
С принципом сяо был неразрывно связан другой важнейший принцип конфуцианства – человечность (или гуманность), неотъемлемая характеристика совершенного человека (цзюньцзы). Олицетворениями человечности и сыновней почтительности конфуцианцы представляли древних богов, «превратившихся» в великих предков, – Юя, который завершил дело своего отца Гуня и усмирил потоп, Яо, Шуня, полулегендарных правителей Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Эти великие предки образовали своеобразный конфуцианский пантеон «этических божеств»: по ним полагалось сверять свои поступки, их примерам надлежало следовать. А во главе этого пантеона стояло могущественное, справедливое и беспристрастное Небо.
Конфуцианское Небо (Тяньди) уже значительно отличалось от того Неба, которое мыслилось как верховное божество Шанди. Небо конфуцианцев отдалилось от людей и утратило «личностные» черты, превратилось в абстрактный регулирующий принцип, в Истину, Целесообразность, Абсолютный Порядок. Это Небо лишилось персонификации, обезличилось, с ним стало невозможно договориться (как с предками), людям доступно было только осознание его воли. Конфуций говорил о себе, что в пятнадцать лет обратил помыслы к учебе, в тридцать лет обрел самостоятельность, в сорок освободился от сомнений, а в пятьдесят лет познал волю Неба.
Иными словами, родовое божество Шанди благодаря конфуцианской доктрине преобразилось в рационализированный этический эталон Тяньди, который правит вселенной в том смысле, в каком управляют ею физические законы, безличные и неоспоримые.
«Представителем» этого абстрактного Неба на земле считался правитель – «Сын Неба», получавший от верховного принципа мандат на правление (тяньмин) и совершавший необходимые жертвоприношения «благоподателю» от лица государства. По конфуцианскому учению, этот мандат вручался Небом добродетельному государю и тем самым наделял своего обладателя почти божественным статусом; но если правитель совершал ошибки и «вел себя опрометчиво», Небо могло лишить его своей милости и отобрать мандат.
Именно это, согласно «Книге преданий», произошло с последним правителем легендарной династии Ся, который – по воле Неба – уступил престол добродетельному правителю иньцев Чэн Тану. А несколько столетий спустя по той же причине последний иньский правитель Чжоу Синь, «развратный и недостойный», был вынужден передать власть вождю чжоусцев Вэнь-вану – «справедливому, добродетельному и мудрому», о котором в одах «Ши-цзин» говорится, что он, «царь Просвещенный», был полон усердия и сил, и Небо ниспослало на дары внукам Вэнь-вана, его потомкам.
Впоследствии понятие «смены мандата» – гэмин – стало важнейшим орудием политической борьбы. Духовный наследник Конфуция Мэн-цзы учил, что «самое ценное в стране – народ, затем уж следует власть, а наименьшую ценность имеет правитель», поэтому если правитель недобродетелен, его можно и нужно сменить и передать власть в руки истинно добродетельного государя.
Грамотный чиновник (надпись «многие радости – долгие печали»)
Но каков этот истинно добродетельный государь и как его узнать? Конфуций отвечал на этот вопрос так: когда в Поднебесной следуют Дао, то правила, музыка и приказы исходят от Сына Неба, но когда люди сходят с Пути, то правила, музыка и приказы исходят от местных правителей. Когда следуют Пути, то родовая аристократия не занимается правлением, а простолюдины не осуждают методы правления.
Иначе говоря, истинно добродетелен тот государь, кто следует Дао и соблюдает ритуал (или Ритуал, как пишут иногда, чтобы подчеркнуть «космическую» значимость этого понятия в конфуцианстве).
Конфуцианское Дао отнюдь не тождественно Дао даосов. В конфуцианстве Дао – это путь нравственного совершенствования и правления на основе этических норм, тогда как в даосизме это высший первопринцип, источник бытия и всего сущего, то есть нечто наподобие конфуцианского Тяньди (о Дао у даосов мы подробно поговорим в следующей главе).
Чтобы ощутить разницу этих двух мировоззрений, достаточно сравнить фрагменты канонических текстов – конфуцианского трактата «Луньюй» и даосского трактата «Дао Дэ Цзин». Согласно первому, если в Поднебесной есть Дао, то нужно проявлять себя, а в отсутствие Дао – скрываться; в государстве, где следуют Дао, стыдно быть бедным и незнатным. Во втором же сказано, что превращения невидимого Дао бесконечны, это глубочайшие врата рождения, корень неба и земли. Дао существует вечно, его действие неисчерпаемо. Оно глубоко и темно, но в нем скрыты тончайшие частицы, которые обладают высшей действительностью и достоверностью.
В понимании конфуцианцев Дао – следование по пути великих предков, воспроизведение «инвариантных» образцов, то есть мифологема «вечного возвращения». И движение по этому пути невозможно без точного и сознательного следования ритуалу (ли).
В эпоху Чжоу ритуал сохранял свою архаическую значимость: жертвоприношения совершались ради непосредственного общения с предками. Но постепенно эта «ритуальная коммуникация» перемещалась в область внутреннего мира человека, приобретала значение нравственной самооценки.
Конфуций воспринимал ритуал как нечто исконное, существующее независимо от человека, как своего рода естественный закон. В «Луньюй» говорится, что государь использует чиновников, следуя ритуалу, а чиновники служат государю из преданности.
Ритуал для Конфуция – система взаимосвязей человека с миром, начиная от семьи и заканчивая Небом, система, которую надлежит всемерно сохранять и укреплять. В «Луньюй» сказано, что ритуал ценен, ибо приводит людей к согласию. Нельзя совершать неприглядное и одновременно ради согласия стремиться к этому без ритуала, ведь ритуал исправляет поступок.
«Воплощением» ритуала как высшей упорядоченности и гармонии служила музыка.
О музыке как «космогоническом инструменте» упоминалось еще в архаических мифах (вспомним хотя бы боевой барабан из кожи зверя Куя, изготовленный по приказу Хуанди для войны с великаном Чию, то есть борьбы порядка с хаосом). Конфуцианцы возвеличили роль музыки, тем более что пентатонный ряд китайской музыки было логично увязать с древним представлением о пяти первоэлементах, сочетание которых рождало гармонию.
Классические китайские ноты – гун, шан, цзяо, чжи и юи; они приблизительно соответствуют европейским до, ре, ми, соль и ля. Каждая из этих нот была связана со стороной света, временем года, цветом, элементом социальной структуры. Так, нота гун олицетворяла правителя, нота шан – чиновников, нота цзяо – простолюдинов, нота чжи – дела правления, а нота юи – животных, растения и камни. При первом чжоуском государе, по преданию, к пентатонному ряду были добавлены две дополнительные ноты.
По «конфуцизированному» мифу, великий предок Хуанди создал музыку, выражавшую всеобщее благоденствие, великий предок Яо – музыку, способствовавшую росту всего живого, а великий предок Шунь сотворил музыку всеобщего согласия.
С точки зрения ритуала музыка считалась его неотъемлемой частью, предназначенной помогать в «исправлении имен», то есть в обуздании стихийности и дикости и в установлении порядка и гармонии. «Правильная», «благородная» музыка содействовала упорядочению мира (то есть миротворению), музыка же «дикая», «неблагородная» разрушала мир, и, чтобы его восстановить, вновь требовалась «правильная» музыка, которая возрождала ритуал, так замыкался круг вечного возвращения.
Пожалуй, на этом рассказ о вкладе конфуцианства в китайскую мифологию (именно в мифологию, поскольку этический и социально-политический аспекты учения Конфуция, собственно, и превратившие его в «религию вне религии», имеют лишь косвенное отношение к нашей теме) можно было бы закончить, однако он будет неполным, если не остановиться на сугубо конфуцианских культах – культе грамотности в целом и классических сочинений в частности и культе самого Конфуция.
В 221 году до н. э. правитель царства Цинь, объединивший земли Древнего Китая, принял титул Цинь Шихуанди – «первый государь Цинь». При этом правителе произошла крупнейшая катастрофа в истории конфуцианства: придерживавшийся взглядов легистов («законников», которые требовали неукоснительного соблюдения суровых государственных законов), Цинь Шихуанди приказал закопать заживо 460 виднейших конфуцианцев и сжечь все конфуцианские сочинения, а также запретил изучение конфуцианской «ереси».
Тем не менее учение уцелело, и в начале эпохи Хань (с 206 г. до н. э.) приступили к работе по восстановлению утраченных сочинений: разыскивались случайно сохранившиеся копии, записывались со слов стариков заученные ими фрагменты и т. д.
В этой работе, к слову, принимали участие и знаменитые китайские историки Сыма Цянь, автор «Исторических записок», и Бань Гу, автор истории первой династии Хань «Ханьпу». Постепенно сложился канонический корпус конфуцианских текстов, который приобрел окончательный вид уже в эпоху Сун (X–XIII вв.), когда к канону были добавлены в качестве самостоятельных произведений две главы из трактата «Лицзи».
Этот корпус текстов в итоге составили 13 текстов, девять из которых считаются важнейшими, их знание обязательно для всякого образованного человека. Они входят в состав «Четырехкнижия» («Сышу») и «Пятикнижия» («У-цзин»). К текстам «Четырехкнижия» относятся трактаты «Луньюй» и «Мэн-цзы», а также две отдельные главы из трактата «Лицзи» – «Дасюэ» и «Чжунъюн». К «Пятикнижию» причисляют отредактированные будто бы самим Конфуцием «Книгу песен» («Ши-цзин»), «Книгу преданий» («Шу-цзин»), трактат «Лицзи», историческую хронику «Чуньцю» (вместе с комментарием к ней «Цзочжуань»), а также «Книгу перемен» («И-цзин»), причем последнюю включили в состав канона лишь в эпоху Хань.
Кроме того, к числу канонических конфуцианских сочинений принято относить трактаты «Чжоу-ли» и «И-ли», словарь «Эръя» и «Книгу о сяо» («Сяоцзин»). Постепенно все эти сочинения, которые активно изучались в ханьскую эпоху, «обросли» многочисленными комментариями, причем объем комментариев значительно превышает объем самих текстов.
Со временем конфуцианские каноны стали играть в Китае роль единственного источника мудрости на все случаи жизни. Все прочие сочинения, будь то философские трактаты или исторические хроники и своды, признавались второстепенными, хотя никто не отрицал значения содержавшихся в них более или менее ценных и полезных сведений. Даже относительная ценность всех этих второстепенных сочинений измерялась степенью их соответствия тем основным канонам, принципам и изречениям, которые были собраны в главных конфуцианских книгах.
При этом, хотя многие изречения и цитаты из этих книг широко разошлись в народе и даже превратились в поговорки, изучение – и просто чтение – самих текстов оставалось уделом людей как минимум грамотных, поскольку требовало знания древней письменности (гу-вэнь) и понимания древнего стиля. Неудивительно поэтому, что с эпохи Хань чтение и изучение классических канонов обернулось необычайным уважением ко всем, кто был в состоянии их понимать, что и положило начало подлинному культу грамотности и образования.
Фактически культ грамотности в Китае зародился одновременно с конфуцианством. Основы этого учения, как, кстати, и основы даосизма, были сформулированы представителями сословия ши – грамотных «служивых мужей», из которого вышли в большинстве своем китайские философы и духовные просветители, в том числе Конфуций и Лао-цзы.
Ши состояли на государственной службе, подвизались, например, в качестве хранителей амбаров и архивов, занимали другие чиновничьи должности; правители отличали их за умение четко и связно излагать мысли – «неприукрашенные слова»; в период Борющихся царств даже стали считать, что ши известны тайны мироздания и «истинные» способы управления Поднебесной, поэтому престиж сословия и грамотности чрезвычайно возрос. В эпоху Хань образованные люди, занимавшие государственные посты, сделались своего рода «мирскими жрецами», владея различными знаниями и мудростью.
Чиновников, успешно сдавших экзамены на должность, почитали едва ли не как святых, причем это касалось и тех, кто обладал высшей, третьей ученой степенью (цзинь-ши), и тех, кто получал первую, низшую степень – шэнъюань (или сюцай). Все эти люди входили в особое сословие шэнь-ши, которое, собственно, и управляло страной, а благодаря последнему обстоятельству именно образованность и ученая степень представлялись наивысшими ценностями, с каковыми не шли в сравнение ни богатство, ни личная доблесть.
Ученые-чиновники шэнь-ши воспринимались как наследники и хранители великой мудрости конфуцианства, как защитники незыблемых традиций. После смерти их деяния обрастали легендами. Нередко они сами обожествлялись, становились духами – покровителями того города, где прежде управляли. А легенды о добродетельных чиновниках поддерживали в народе культ мудрых и справедливых шэнь-ши.
Конечно, почтительное отношение к носителям и хранителям знания отнюдь не является сугубо китайским явлением, оно известно всем без исключения традиционным обществам, которые чтили жрецов, мудрецов и философов, но, пожалуй, только в конфуцианском Китае сформировался подлинный культ знаний, отправление которого было неразрывно связано с социальной деятельностью.
Логичным следствием этого культа стало обожествление самого Конфуция. При этом Конфуций, как писал Арнольд Тойнби, вошел в историю ярчайшим примером того, что нет пророка в своем отечестве: «Потомки оценили по достоинству мудрость наставлений Конфуция и попытались применить их для лечения Китая, но не следует удивляться тому, что поколение, которое отказалось принять эти целебные средства, ввергло себя в катастрофу».
Вскоре после смерти Конфуция в городке Цюйфу в провинции Шаньдун, неподалеку от места захоронения мудреца, был воздвигнут храм, а в 195 году до н. э. первый ханьский император Лю Бан совершил на могиле Конфуция торжественное жертвоприношение тай-лао (тройственная жертва, когда закалывали быка, барана и борова, считалась в Китае наиглавнейшей). В 267 году императорским указом было установлено четырежды в год совершать жертвоприношение тай-лао в честь Конфуция как на императорском алтаре в столице, так и в храме в Цюйфу.
В 555 году был обнародован указ о возведении храмов Конфуция в каждом городе страны и о регулярных жертвоприношениях в этих храмах (позднее под влиянием буддизма в этих храмах появились скульптурные изображения Конфуция – точнее, его предполагаемого облика, поскольку прижизненных изображений мудреца не сохранилось). А в эпоху Сун постановили, что каждый соискатель ученой степени и чиновничьей должности обязан совершать жертвоприношения Конфуцию в городском храме в его честь, и с того времени Конфуций сделался официально признанным покровителем учености и чиновников.
Не будет преувеличением сказать, что при всем обилии богов и героев в средневековом Китае первое место во всекитайском пантеоне обожествленных принадлежало именно Конфуцию. Однако Конфуций не являлся божеством в полном смысле этого слова. Он оставался – во всяком случае, для образованных конфуцианцев – великим человеком, чьей недостижимой мудрости они поклонялись не по слепой вере, а в искренней убежденности по поводу совершенства его воззрений.
Так обстояло дело в кругу образованных людей. В народе же Конфуция почитали как божество, окружили его жизнь множеством легенд (так, утверждалось, что форма головы новорожденного Конфуция сулила ему великую судьбу – на голове у младенца было несколько бугорков, а посредине вмятина, как у одного из великих предков, Фуси, который создал иероглифы, научил людей писать, читать, считать и готовить пищу на огне). Слова и поступки мудреца приобрели статус божественных заповедей и идеальных действий, которые следовало воспроизводить каждому человеку.
Со временем культ Конфуция раздвоился: мудреца стали отождествлять с богом долголетия Шоусином, которого изображали в образе убеленного сединами старца, окруженного детьми; это толковалось как объединение нации вокруг великого учителя и наглядное проявление сыновней почтительности сяо.
Еще одним следствием – поистине глобальным по масштабам – культа знаний в целом и культа Конфуция и конфуцианства в частности стало возникновение и укрепление культа Поднебесной как центра мироздания. В известной степени этот культ можно сопоставить с культом Рима как Вечного города. В Риме, как писал мифолог Жорж Дюмезиль, «история от основания города заменяла мифологию людям, для которых все ценности определялись их городом, и ни окружающий его мир, ни времена, которые ему предшествовали, не представляли особого интереса».
Схожие представления обнаруживаются и в конфуцианском Китае. Поднебесная – центр мироздания и венец творения, окруженный безграмотными варварами, которые обязаны почитать Сына Неба и приносить ему дань. Любые взаимоотношения конфуцианского Китая с соседями на протяжении почти двух тысячелетий всегда рассматривались именно так. Даже в 1793 году, когда в Китай прибыло первое английское посольство, на кораблях развевались флаги с надписью «Носитель дани из английской стороны».
В ином качестве окружающий мир жителей Поднебесной не интересовал, чему немало удивлялись, например, Марко Поло и отцы-иезуиты, основавшие в Китае свои миссии.
Даже внешние завоевания (нашествия монголов и маньчжуров) не смогли изменить восприятие Поднебесной как центра мироздания. Китайская традиция попросту переваривала завоевателей, окитаивала их и не только внушала конфуцианским правителям убеждения в величии, превосходстве и совершенстве китайской цивилизации, но и наделяла их привычкой считать все соседние народы «кандидатами в китайцы».
Основы величия Рима, по Титу Ливию, можно сопоставить с теми характеристиками, которыми, по Конфуцию, должен обладать совершенный человек цзюньцзы: человечность, чувство долга, сыновняя почтительность, уважение к древности, следование Дао и ритуалу. Эти идеалы, ставшие со временем для китайцев заповедями наподобие Моисеевых, и сформировали конфуцианскую цивилизацию Китая – цивилизацию, о которой выдающийся историк Арнольд Тойнби писал: «Двухтысячелетняя посмертная власть Конфуция выдержала междуцарствие, последовавшее за падением империи Хань, вторжение варваров, победоносное шествие махаяны по новому дальневосточному миру и варварское вторжение более поздних времен».
Когда в Китай в XIX столетии вторглись западные державы, это событие на некоторое время лишило Конфуция былого влияния, но сама конфуцианская система сохраняла свой авторитет.
Конфуцианство господствовало в Китае на протяжении тысячелетий и до известной степени продолжает господствовать и по сей день. Однако наряду с ним в стране существовали и продолжают существовать иные мифорелигиозные традиции, к числу которых принадлежит и принципиальный противник конфуцианства – даосизм.
Суаньни – дракон, наслаждающийся тишиной храмов и запахом благовоний (из серии «9 сыновей Дракона»)