Краткое содержание:
Сэр с Ральфо как бы спорят, в этот
Раз про церквей их гнусный метод
Всё втаптывать на свете в грязь,
Суровых слов не убоясь
О сущности своих религий,
А также Кромвеле. Их лиге
Противостала чернь, и зад
Свой унесли б они навряд[392].
«Все оводы, что вправду гады
Скота, родятся из говяда,
Таков консенсус[393]. Произвол
Они творят как принцы пчёл,
Откладывая яйца в коже
Коров. На пчёл они похожи,
Но не вполне. Так до войны
Религии в боках страны
Зашевелились, как личинки,
Из-за того, что, сэр, починки
Писанье требует[394]. Рои
Из них пошли, у всех свои.
Так в Персии возникли маги
И правили ей[395]; спать же, наги,
Ложились с матерями, те
Рожали им детей, в мечте
Их сын и муж одно и то же.
Дочь сатаны лишь с ними схожа[396].
Вы, хоть нет кровней наших уз,
Чуть воцарившись, наш союз
Мгновенно предали: все секты
Врагами стали[397]. Как инсекты
В говяде, расплодились мы.
Как псы, дерутся кутерьмы
Религий всех ожесточённо
За кость одну. Давно закона
Не стало. Но мятеж теперь
Не зарычит, как грозный зверь,
Поскольку грабить нам осталось
В стране ничтожнейшую малость.
Весь ковенант пошёл к чертям,
А с ним и Провиденье. Нам,
Кто свергли короля, забота
Теперь лишь грызться. Церкви что-то
Совсем увяли, все стоят
Поодиночке, словно врат
В рай несколько, аж полдесятка.
Покоя нет от беспорядка,
Он всюду. Пуритане и
Диссентеры – одной семьи
Когда-то члены – поделились
На руководство и на пыли с
Грязюкой смесь. А был ведь час,
Когда апостольской звалась
Та и другая церкви. Плоти
Теперь триумф, духовность, хоть и
Официальна, на задах.
Святого Михаила взмах
Меча смёл Люцифера в пропасть,
А мы все, жутко рассиропясь,
Испытываем к падшим сим
Приязнь, которой серафим
Не знал. Церковные угодья
Рассредоточились в народе,
Но все роптали, что их часть
Мала, как ни старалась власть
Им угодить[398]. Причастны стали
К церковным землям все, кто стали
В боях вкусили. Тех, кто не
Участвовали в сей войне,
Назвали грешниками, ибо
Святые лишь, кто входят в трибу[399].
Их представители гребли
Немало денег, конопли
Разводом занимаясь или
Спокойно грабя тех, кто в филе.
Так Провиденье, мол, велит,
А коль вы жалкий индивид,
Прожить не могущий с участка,
То, значит, в вас не та отмастка,
Вы, значит, вовсе не святой,
Сто раз хоть поднимай вы вой.
Юристы с пуритан имели
Гораздо больший куш и в деле
Старались каждом[400]. Если ж был
Баблом их представитель хил,
Его свергали. В результате
Те пуритане, кто распятье
Чтут больше денег, в дураках
Остались. Кромвель прямо в пах
Ударил их, когда из общин
Палаты выгнал самых, в общем,
Ретивых[401]. Без гроша они
Остались, доживая дни
В безвестности. Но были те, кто
Шли проповедовать, и в секту
Другую[402]. С тех вот самых пор
И вынужден был доктринёр
Смотреть на у́зус в примененье
На практике его ученья[403].
Те и другие как слились,
И далеко зашла их близь,
Как было в дни, когда их вера
Имела целью кавалера[404].
Остался тот, кто был нечист
Всегда, как то́: анабаптист[405]
Иль просто папский прихлебатель,
Хоть скрытый. Он готов, как шпатель,
Зашпаклевать любой проём
В религии, коль мы берём
Две наши основные секты,
Да и любую. Этот некто,
Как верят многие, есть змей,
Что Еву искушал. Он ей
Подсунул знанье вместо веры
В Творца. Паписты – лицемеры,
У них-то подлая мошна
Всегда была полным-полна,
Но нынче, в пору новоселий
Религий, дико обеднели;
Коль мы о них заводим речь,
То лучше нервы поберечь».
«Все индепенденты стояли,
По крайней мере, Раф, в начале
Дней Реформации, в конце
Религий списка. В сём мальце
Тогдашнем разные подвиды
Вер совместились: бейте гниду,
Мальтийцы вскрикнули[406], затем
Доминиканцы сложных тем
Коснулись в проповедях, скрыто
Привыкли жить иезуиты
И убивать. Вас можно звать
Ими тремя. На вас печать
Как проповедничества, так и
Драгунской штормовой атаки[407].
Как будто бы в одном седле
Сидят еврей, осман в числе
Рабов Христа[408]. Вы быстро вникли
В науку церкви, в том же цикле
Вы свыклись и с войной, хоть был
Период, когда вас громил
Наш враг. Мы вместе победили,
Но вы оружье обратили
Ораторское против нас,
Своих собратьев», – Гудибрас
Сказал и смолк.
«Нет больше почвы
Объединяться, хоть не прочь вы.
Снедает изнутри вражда
Всех индепендентов. Стада
Господни сильно поредели,
И все живём мы на пределе.
Хоть подчинили мы себе
И церковь, и страну в борьбе
За власть, народонаселенье
Не любит нас, ропща и пени
Подъемля. С ним делили мы
Всё, что награбили. Сумы
Пустой не оставалось. Впрочем,
Мы, кто кричали: „Всех замочим!“
Во дни войны, чуть мир пришёл,
Остались теми же, глагол
Теперь используя, чтоб всех, кто
Не мы, входя в другие секты,
Драконить, жучить и ссылать,
И даже в Тауэр сажать.
Распались пуритане на два
Противных лагеря, хоть, правда,
И не передрались вконец,
Напоминает всяк боец
Былой теперь, забыв вчерашний
Союз, строителя той башни,
Где разделились языки[409]:
Не понимаем мы-таки
Друг друга. Всё идёт насмарку:
Страна и люди. Раньше жарко
Мы спорили, теперь же реть[410]
Одна, и главное – поддеть.
Хотя понятно, что мы этим
Страну доводим. Как мы детям
В глаза посмотрим?» – так сказав,
Оставил слово сэру Раф.
«Меня всё больше роялисты
Волнуют, кто и в вере исты
Своей, и в верности. Как мы
Ни покачнули их кормы
Своею бурей, судно цело.
Их заграница всех пригрела,
Но если дальше так пойдёт,
Вернёт в страну их наш народ.
Они войну хоть проиграли,
Лояльность трону их печали
Не знает. Пусть дождливый день,
А солнцу выйти. Набекрень
Мозги их, ясно, но наплавал
Корабль их много миль. Хоть дьявол,
Им помогающий, и сбёг
Тогда, готовит он прыжок
На берег наш. В стране же, мглисты
Пока, засели роялисты,
Они и держат наплаву
Корабль. Секретных рандеву
В лесах, где только не, их было
Достаточно. Их истомила
Тоска по королю. Их баз
В стране полно. – Тут Гудибрас
Наш сделал паузу. – И в войске
Есть рекруты, кто пасть геройски
За дело их готовы. Хоть
Не так легко нас побороть,
Мы порознь все. Поодиночке
С насиженной свалить нас кочки
Вполне возможно. И к тому ж
За них природа: новых душ
Она довольно народила,
Кто недовольны сущим. Пыла
Не занимать им. Коль они
Падут, то те, кто быть в тени
Предпочитали, встанут. Как вы
Их ни прессуй, они не кряквы
Галдящие, а ружей хор.
На них найдётся дирижёр
Внутри страны. Она устала
От бесконечного развала
И хочет ясности. Церквям
Она не верит: те лишь гам
В ней провоцируют, леченья
Ища лишь в форме отлученья.
Ей раны не страшны: она
Хлебнула кровушки сполна,
Ей чхать на новые. Корону
Восстановить, как в годы оны,
Желающих полно. И им
Поможет дьявол. Остальным
Придётся подчиниться кучке,
Пусть даже после лёгкой взбучки.
Не жду я крови. Наш народ,
Чтоб только прекратить разброд,
Пойдёт за кем угодно, если
Тираном он не будет. В кресле,
На троне то есть, усидит
Любой этичный индивид.
Заглохнут церкви, англикане
Опять поднимутся без брани.
Народ всё стерпит, коль король
Не будет унижать их воль,
Иначе город Голиафа[411]
Сотрут они в песок».
На Рафа
Подействовала эта речь:
«Страну нам трудно уберечь.
Пред тем, как Оливер скончался,
Страшенный шторм разбушевался[412].
Средь роялистов тотчас слух
Прошёл, что ад разверзся, дух
Его к себе беря, но Стерри
Всё опроверг, сказав, что двери
Открылись рая для него[413].
Он, правда, спутал до того
Крыло в Вестминстере, что Твердью
Зовётся, с небом, что со смертью
Открыто нам. С другим крылом
По кличке Ад оно притом
Соседствует[414]. Так что, куда он
Попал, не понял этот даун.
Это похоже на слова
Патриция, что Ромул в два
Стал раза выше и блаженней
Чуть опосля исчезновенья[415].
Теперь мне ясно: Стерри спёр
Своё видение, хитёр
Ловчить, из жизнеописанья
Язычника, святых тем раня».
«Да, верно, Ричард, сын, неплох,
Но всё-таки немного лох.
Разъединённый наш парламент
Единственный его фундамент.
Даёт он ездить на себе
Любому, чтоб не быть пальбе».
«Вы правы, сэр. Теперь святые
Рулят, о прошлом в ностальгии,
И предлагают сжечь закон,
Оставив тот, что нам вменён
Христом; духовные кантоны
Воздвигнуть, как швейцарцы в оны
Века, или по той стезе
Пойти, что свойственна Ганзе[416].
Или пройти по тропке Яна
Букхольта, кто повис так странно
На башне в клетке[417]. У его
Последышей лишь квипрокво[418]
В мозгах, но их хватает. Тенью
Его их, грешных, Провиденье
Содеяло. Они модель
Его чтут лучшею досель,
Хоть как её внедрить, того им
Бог, дорожащий чад покоем,
Не указал. Они убить
Готовы, чтобы Яном быть,
Друг друга. Но при этом самый
Из них безумный так рекламой
Раздул вниманье к ним, что знать
Церквей готова флиртовать
И с ними. Ну а как иначе,
Коль нет своих мозгов? Задачи
Своей не потянуть церквям:
Уж больно много разных драм.
Не потому ли многоножки
Бегут не шибко?» – Раф одёжки
Своей поправил рукава.
«Твоя головушка права. —
Рёк сэр. – Меня волнуют мысли
О короле. Они нависли
Вплотную. Наш народ дорос
До лучшего. Вот царь Христос
Ему по нраву. Карл ведь са́м ферт
Ещё какой. Есть Флитвуд, Ламберт
И Десборо[419]. Есть выбор, но
Кто за охвостье[420], кто давно
Хотел бы упразднить навеки
Республику, подобьем Мекки
Для протестантов сделав нас;
Кто жаждет, чтобы Божий глас
Всем управлял, а не законы;
Короче, многие препоны
Стоят у Карла на пути.
Одни хотели б перейти
В другую церковь, а остаток
Весь истребить. Другие – маток
Подобье – носят каждый год
Идею распустить синод
И сделать нас автокефальным
Союзом. Это пахнет свальным
Грехом. А третьи наш народ
Мутят, де, церкви суть Нимрод[421],
Что жаждет крови. Есть в четвёртых
Страсть пап искоренить и в тортах
Их собственных умыть. Хотят
Так пятые с церковных врат
Снять все узоры, а шестые
Все праздники и выходные
Затихарить[422]. Седьмые ждут,
Что все, пред тем, как Страшный Суд
Наступит, проповеди Божьи
Прочтут в церквях, солдаты тоже[423].
Седьмые турок бить велят,
Восьмые стихари[424] до пят
Мечтают запретить, поскольку
Лишь в сердце наша вера стойка,
А не в одежде. Есть и те,
Кто бы хотели на персте
Носить супругам кольца взять и
Заветова́ть; мол, Ева в платье
Не щеголяла белом, а
Адам не надевал кольца.
Разве женаты мы на пальце?
Пусть лучше в нос их, как бенгальцы,
Суют, всё ж ближе так к губам.
У женщины, пришедшей в храм
Для брака, права нет другого,
Как «да» сказать, и это слово
Она должна твердить весь брак.
Есть те, кто крест при кщенье рак
Считают хуже, ибо это
Папизм. Есть те, кто имя шкету
Не могут дать, поскольку нет
Ни святцев больше, ни примет
Святых в церквях[425]. И даже веси
И городки лишились спеси
Их именами зваться. Есть
И те, кто требуют известь
Чистилище из пониманья,
Каков тот свет[426]. Мы, пуритане,
Боимся больше ада цен
На уголь. Чем топить свой лен?
Есть те, кто чёрный пудинг[427] тоже
Желали б запретить: не гоже,
Мол, кровь вкушать. Она ж свиней
И тёлок! Есть на то сильней,
Пожалуй, довод в Откровенье,
Где ангел птицам дал веленье
Жрать всё, включая королей[428].
Мы ж птиц едим все, а своей
Мы силой велики: в мякину
Холмы мы растираем, глину
Как, горы мнём, на бубенцах
Коней читаем Бога[429]. Страх
Пред Господом нас держит, чтобы
Всех не сожрать, но из особы
Священной короля бифштекс
Мы сделали, идёт пусть Rex[430]
Подальше новый, мы не пустим
Его владеть и захолустьем».
«Все эти селезни, во власть
Пролезшие, умеют клясть
Правление державой Дика,
Раскрякавшись в сенате дико[431].
Они безумье сеют и
Конфуз, ведя дела свои
Не скрытно даже, их волынок
Гуденье бутетенит рынок;
Стоит торговля; наш народ
От звуков этих весь трясёт;
Им лишь урвать бы, не давая
Взамен ни грана; эта стая
Нас хочет в гроб свести, на сём
Нажившись, новым королём
Умы смущая. Только нечем
Бороться с их поганым вечем»
«Из этих шестерых есть тот,
Кто всех их рвением побьёт[432],
Он зверь из визий Иоанна,
На нём сидит блудница пьяно,
А глаз его таков, что, зрим
En face[433], шпионит за другим.
В политике он всех нас наземь
Повергнуть хочет косоглазьем.
Он трёх правительств видел крах,
Приняв во всех участье[434]. В прях
Он первый: предал все он, в каждом
Поднявшись, сообразно жаждам
Своим вершить судьбу страны.
Когда парламенту верны
Мы были, Оливера к власти
Он продвигал, потом отчасти
Был в оппозиции ему.
Теперь он свергнуть нас во тьму
Стремится новой диктатуры.
Весь мир – доска, а мы – фигуры
На ней. Цвета у шахмат он
Меняет, как хамелеон.
Ни разу он не припозднился
К игры началу. Коль случился
Эндшпиль иль мат, он ни при чём:
Фигура ведь. Есть что-то в нём
И вправду дьявольское. Клятвы
Охотно раздавая, жатвы
Он ждёт, чтоб этот урожай
Пошёл ему на каравай.
Когда он не в почёте, узел
Он на верёвке вьёт, сконфузил
Он многих, лезя вверх по ней.
Скреплял аж дважды Гименей
Его с молоденькими[435]. Пару
Раз просчитался он, но пару
Дал выйти из-под крышки и
Опять был на коне. Семьи
Ему всегда радели связи.
Его в подзоле косоглазье
Всё время держит, как червей
Или кротов, или чертей.
Там роет он ходы, ловушки.
Как этому отпор дать душке?»
«Вы правы, сэр. Опасен он,
Как чёрт. Сперва он предал трон,
А, значит, нас предаст уж точно.
Поделать что-то надо срочно.
У грешников таких костям
Дан компас, чтобы курс был прям;
Когда их ломит, значит, к шторму
Идёт всё. Если ж нет, и в норму
Приходят волны, штиля жди.
Они всегда всех впереди,
Когда не ветрено, и сзади
При каждом грозовом разряде.
Как Не́перов сложнейший счёт[436],
Они просчитывают ход
Любой свой, зная все приливы
Политики и перспективы
Не хуже, чем луна свои.
Когда в парламенте бои
Идут, им ведомы заране
Все результаты этой брани.
Они, сэр, могут прорицать
Точней авгуров и бряцать
Не устают уменьем данным.
Они берут всех не обманом,
А дальновидностью, в какой
Замешан дьявол, их герой.
Коль совесть ноет в них, то это
Дождя вернейшая примета,
А, значит, надо от петли
Застраховаться словом «пли»,
То бишь командой всей их группе
Идти на приступ. Вроде гуппи,
Они в конце вильнут хвостом,
Как будто приступ ни при чём.
Их цель спастись, а остальные
Пусть каются с петлёй на вые».
«Нет, есть один, противостать
Им всем способный[437]. Божью мать
Он чтит, хоть не папист. Он ярый
Республиканец, кто кошмары
Монархии сполна вкусил.
Ахитофел[438] он, полный сил
Поднять восстанье. И в палате
Он общин был весьма бы кстати,
Но секту учредил свою
И превратил её в семью.
Своей он подчинил в ней воле
Всех членов, доброму мирволя,
Свободе то бишь. Тайберн[439] путь
Не изменил бы их ничуть:
Упрямы так, что даже корчи
В петле одних навряд ли кротче
Других там сделают. Он ум
Чтит в людях, а рахат-лукум
Его дебаты, не чтоб плевел
Отвеять от зерна (прогневил
Он этим бы сенат), а чтоб
Позлить влиятельных особ
Особо сложным аргументом,
Что служит главным абсорбентом
Его ума. Он любит пик
Пуск в ход, коль оппонент в тупик
Его вдруг ставит: острый разум
Его срабатывает разом,
И тот тушуется, подняв
Руки две вверх. Как видишь, Раф,
Вития есть получше прочих.
Нет дискутировать охочих
С ним, чтоб потом себя не клясть.
Он кости Гектора, и пясть
Особенно, оттёр от грязи,
Чтоб всех крушить мечом во фразе.
Он может с дьяволом самим
Поспорить, несмотря на сжим
В груди при сретенье с рогатым.
Его судили даже: катом
Был прокурор, сказавший, что
Изменник он. В ответ: никто
Не может изменить такому
Правительству, как наше[440]. В кому
Впал бы другой, узнав, что сам
Протектор-лорд грозит ушам
Иль шее, но не он. Короче,
Он выстоял, хоть по-сорочьи
Его обсела вся братва
Протектора. Качать права
Умеет он, и очень зорок.
Капканов массу и разборок
Прошёл он. Ни Троянский конь,
Тяжёлый греками, ни вонь
Духов Долл Коммон[441] не смогли бы
Его надуть. Он, вроде рыбы,
Не тонет. Если ж дураков
Описывать, их сплав суров,
То бишь упёртость, крепче нету
Превратной веры. Он монету,
Где больше меди и свинца,
Чем золота, просёк с лица,
Её, как все мы, не кусая,
Хоть та и сверху золотая».
«Я слышал, эти двое, сэр,
Встречались для принятья мер
По исправленью положенья.
Оратор ваш, во власти жженья
В устах, сдержаться не сумел
И так сказал, от страсти бел;
Цитирую, как передали:
„Друзья, мы были все в опале,
Хотя в начале наших дел
Стояли вместе. Мир гудел,
Когда схватили короля мы[442],
Готовя разрешенье драмы[443].
Тогда мы ждали страшных гроз,
И каждый много перенёс.
Запал наш революционный
Почти подавлен был короной[444],
Но встреча наша, как теперь,
Показывает, что потерь
Мы много понесли: лишь группу
Собрали мы причастных к трупу
Его величества. Народ,
Принявший ковенант, в расчёт
Не брал, клянясь бежать до цели
Вперёд других[445], что все мы в щели
Забьёмся, что протектор нас
Всех превратит в покорный класс.
Теперь народ бежит, как крысы
Вон с корабля, гниют сарисы[446]
Фаланги нашей, всё, что нам
Осталось, это данный хлам
Подальше пнуть и от ретивых
Досель отречься. В перспективах
У нас нули. Все церкви в бой
Давно вступили меж собой.
Диссентеры и пуритане
Допрежь могли церквей собранье
Уравновесить, но теперь
Бессильны. Как ни соразмерь
Влиянье мы своё с их прытью,
Влиять нам сложно на событья.
Так сход на службе показал
Последний, как наш персонал
В парламенте ничтожен: мы те,
Кто в меньшинстве; о Маргарите
Я говорю в последний пост[447].
Реальность это, выход прост
Не может быть. Вся чернь на грани
Бунто́в. Хоть проходили ране
Мы это, нынче всё не так,
Как прежде. Чернь – дитё, ей знак
Величья нужен: барабаны
И погремки ещё, а в данной
Их ситуации нельзя
Нам применять, а то резня
Начнётся вновь. Когда вели мы
Чернь в бой, то всех побед помимо
Ей нужен был грабёж. Кого
Теперь ей грабить? Меньшинство
В стране таких. К тому ж религий
Так много развелось, что лиги
Одной теперь не сколотить,
Как раньше. Прежде черни прыть
Легко смирялась командиром,
Врага крушить мы шли всем миром,
Хоть были и мечи тупы,
И никакого у толпы
Уменья не было. Смирили
Мечом мы город, и в распыле
Погибли многие. Мы всех
Епископов за прежний грех
Прогнали. В общем, церковь стала
Другой, и руки трибунала
До уймы дотянулись тех,
Кто презирали наш успех.
Коль знать бы нам, как гнев народа
Использовать в свою угоду
Теперь, как вот тогда, смогли б
Мы телом совершить изгиб
И выкрутиться. Бунты черни
Все, в общем-то, вполне дочерни
По отношенью к корню зла.
Когда бы церковь дать могла
Единый повод ей, то в наши
Она б попала руки. Каши
Без церкви не сварить: она ж
Разобщена. Весь раскардаш
От этого. Чернь в бой готова
Идти, коль с кафедр наших слово
Такое разнесётся, и
Полечь за нас. Но мы в свои
Раздоры вмешаны, мы племя
Дубоголовых, наше время
К концу подходит. Нас барыш
Волнует больше, чем бердыш.
Мы встречены грозою будем;
Нет, чтоб прикрыться многолюдьем
Хотя бы в интервале: гром
Вначале, молния потом;
Так мы бы точно уцелели,
Но дураки лежат в постели,
И преступленья прошлых лет
Встают пред ними. Скорых бед
Они не видят; то, что надо
Бежать им от толпы надсада.
Коль были б вместе мы, то ей
Противостали б. Мне ясней
Безвыходность без всяких даже
Затмений в небе. Нет в пейзаже
Просветов: тучи лишь одни.
Нам разойтись бы, но они,
Парламентарии, боятся
Оставить кресла, хоть прохладца
Меж нами ненависть давно.
Мы будем биться, решено!
Отчаянье пусть нам защитой
Пребудет. С ним стать кликой битой
Грозит не сразу. Лишь оно
Способно отделить зерно
От плевел. Прочие сдадутся
Иль перемрут. Судьба на блюдце
Шанс преподносит умереть
Нам с честью. Не бояться впредь
Должны мы ран иль яда. Спины
Прижмём друг к дружке мы, мужчины!
Нельзя сдаваться и судьбу
Носить как камень на горбу.
За это поведенье, братья,
Сподобимся мы благодати
И будем, словно Магомет,
Летать в гробу[448], иль даже, нет,
Парить в молитве, как Игнатий[449].
Из двух возможных вероятий
Я за второе. Лучше так,
Чем гроб шершавый, как наждак.
Писанье говорит: смиренье
Превыше жертвы. Кто от лени
Обрюзгли, все смиренны. Нам
Придётся за страну и храм
Протестантизма всем сражаться.
Уиттингтона[450] вспомним, братцы,
Кто в Новый Иерусалим
Наш Лондон превратил. Вот с ним,
Будь во главе он, чернь пошла бы
Куда угодно. Нынче ж бабы
Лишь голосят, а их мужьям
Обрыдл наш пуританский храм.
При Ка́лами[451] иначе было:
Речь его спящих всех будила,
За ним шли Оуэн и Най[452],
А нынче что? Один раздрай.
Когда бы пресвитерианцы
В парламентском не стали танце
Своих расшвыривать, то власть
Для индепендентов свелась
К нулю бы вся. Мир портит сильно
Святых. Когда б не говорильня,
То в них бы сохранился дух
Единства, а мы разом бух
В мирской бассейн с водой стоячей.
Не видит лишь один незрячий,
Что происходит: суховей
Подует скоро для церквей;
Народ наш разозлится, земли
Их как свои тогда приемля.
Как кожу зме́и, грех народ
Наш стряхивает и пойдёт
Грешить по-новой с тем же рвеньем,
Как ходит в храм по воскресеньям.
Их изменить как ждать (берусь
Я утверждать), что дикий гусь
Вдруг вылупится из ракушек
На островах Оркнейских[453]. Пушек
Все позабыли рёв. Слова
Теперь заместо их. Молва
Разносит дальше их по свету.
В них наши разницы, хоть вето
Накладывай на речи. Вот,
К примеру, папа. В Божий свод
Ключ только у него, тиара
Из трёх корон венчает старый
Пожухший лоб[454]. А Цербер трёх-
Голов и поднимает брёх
При входе в ад. Кто в результате
Святей? Святые наши, в рати
Служившие, отвергли их,
Но ведь до чёрта и других,
Кто тоже быть хотят святыми,
Забыв за всем, что ад-то – в Риме.
Они объелись требухой,
А от неё эффект плохой
На неокрепшие желудки:
Вплоть до трясучки, спазмы жутки.
Так люди мрут, навроде коз,
Когда тех косит сколиоз[455].
Блуднице вавилонской лепо
Сидеть на папском троне, скрепы
Духовные еретикам
Огнём внушая. Только нам
На это чхать во всей вселенной:
Раскольник наш, коль он военный,
Идёт в огонь, кладя на пап.
Хоть папа мировой сатрап,
Ему к нам ходу нет. Лишь в брани
Такой едины пуритане.
Наш индепендент потерял
Почти что боевой запал,
Вся прыть теперь уходит в драки
Насчёт доктрины. Забияки
Былые нынче трепачи,
Ну а вокруг одни сычи.
Как гвельфов раньше гибеллины[456]
Травили, так теперь их крины
Переселились к нам. Кто гвельф,
Кто гибеллин, – то знает эльф
Один, чертяка в преисподней.
Свобода совести Господней
Вновь под угрозой. Братства нет,
И церкви худ авторитет.
Ретивые особо в прессе
К началу нас зовут репрессий,
Как было в оны времена.
Святые скоро рамена
Свои поднимут и друг другу
Переломают кости. Туго
Завязан узел – лишь рубить
Его предполагает сныть,
То бишь народ, как раньше было
С вельможами. Теперь их сила
Падёт на нас. Вот-вот Ваал
С Дагоном нам клыков оскал
Покажут. Надо примириться,
Иначе самоистребиться
Придётся, или нас народ
Всех скопом в гневе перебьёт.
Мастиф, придержан за ошейник,
Быка не свалит. Оружейник,
Коль перестанет поставлять
Мушкеты черни, исполать
Заслужит; вилы ей с дрекольем
Останутся. Напрасно молим
Творца о мире мы. Святым
С петлёй на шее час самим
Задуматься о близком роке.
Вражда из них сосёт все соки;
Ни в небе, ни у пекла сил
Нет, чтобы совершить подсыл
Своих прислужников. Фанатик
Ещё страшнее, чем схизматик:
Он верит в догму, и ни страх
Пред Богом, ни секиры взмах
Над головой не остановят
Непримиримости. Готовит
Сюрпризы Провиденье. Враг
Наш общий[457] спит пока что, стяг
Он приспустил, и так хотя бы
Мы можем проскочить ухабы
На собственном пути. Пора
Объединяться, как вчера“».
Закончил Раф свою тираду,
И сэр, отпорщик славный аду,
Ответил, дух переведя:
«Встречаясь так, они вождя
Хотят найти себе. Я знаю
Обоих, как и всю их стаю;
Души и совести во всех
Не стало, но полно огрех,
Одна из них – расчёт на чудо,
Что к нам придёт невесть откуда».
Раф рёк: «А после встал другой
Оратор и сказал такой
Длиннющий монолог. Придраться
К нему легко, но вот он вкратце:
„Нас[458] индепенденты давно
Турнули, слиться нам в одно
Удастся вряд ли. Для страны мы
Побольше сделали, гонимы
Ужасно даже. Наших рук
Дела вы переняли вдруг
В свои, хоть раньше командиры
Все были наши. Эти дыры
Заткнули вы своими, нам
Оставив лишь священство, там
Себя мы проявили вяло,
Став шушерою Велиала[459],
По вашим же словам. Хоть вы
Всё сделали, чтоб нам в плотвы
Подобье превратиться, мы и
В таких условьях как святые
Вели себя. Мы ни за что
Не дрались с вами, вы зато
Хотели драки, уши режа
Нам – даже лиходеям реже,
Иль наши жгли дома, чтоб мы
Отходы ели из сумы
Каких-то жалких попрошаек.
Мы упаслись от ваших шаек
Лишь милостью Господней и
Не предали своей семьи
Церковной ни единым слогом
В молитвах наших или в строгом
Уставе нашем. Человек
Менялся внешний, но навек
Наш внутренний был тем же, что и
До пыток вашего разбоя.
Но индепенденты пошли
На ковенант навроде тли.
От вас в отличье, благодати
Такой, как даровое платье,
Мы не сулили никому.
Народ наш с вами впал во тьму.
Вы церковь нашу звать Риммоном[460]
Продолжили, и мы, чтоб в оном
Грехе не быть одним, зовём
Теперь так церковь вашу. В нём,
Грехе извета, мы погрязли
Вдвоём. Вот и единство. Разве
Других форм единенья нет?
Мы ведь один все чтим Завет,
Но вы нам не даёте мненья
Высказывать для управленья
Страной и отпускать грехи,
А только людям от сохи.
Вы нас заставили корону
Низвесть, а часть сему урону
Всё ж воспротивилась: нужна
Народу нашему она[461];
Коль наложить ограниченья
На короля, то все мученья
Народа кончатся, и он
Окажется весьма взбодрён.
Так думаю не я, а, в снеге
Раскаянья белясь, коллеги[462].
Они считают, что за все
Заслуги их перед насе-
Леньем нашим, братья, стать им
Пора очередным распятьем,
Чтобы молился наш народ
На них среди своих невзгод.
Но я скажу: мы имем право
На то, чтоб направлять державу,
Не только вы. А если нам
Откажут, выйдет тарарам,
Поскольку наших половина
Решительна пробить плотину.
Обрыдли миру тонны лжи
И наставлений этажи,
Но он глотает их доселе,
Как будто бы желудок в теле
Отсутствует; давно рвало б
Его, коль пароксизм жадоб
Был меньше бы, но жрёт, как будто
Он на сносях. Так зреет смута.
Так женщины ещё до тех
Пор, как беременны, утех
Экстравагантных жаждут, что-то
От римских пиршеств; разворота
От этого мужчинам нет;
Они болваны, тет-а-тет
Приводит их лишь к размяканью.
Они не слышат ни Писанья,
Ни попросту рассудка“. – Свар
Мир этот требует, мой сквайр».
«На слёте их был, сэр, вития
Ещё. Когда все остальные
Замолкли, он почти до слёз
Довёл всех, ибо произнёс:
„Наверно, хочет Провиденье
Большой войны, и всё ж хотенье
Ещё не всё. Хворь налицо
И первый приступ, но гнильцо
Виднее всем при рецидиве.
Нельзя никак плакучей иве
Вдруг распрямиться; если мы
Всю власть возьмём, тогда умы
Пойдут за нами. Кто нас лучше
Готов к войне? Так к нам до кучи
Примкнут другие. Мы войну
Разбередим, но на кону
Столь многое, что быть началом
Её мы не хотим. За малым
Лишь дело – разбудить народ,
А он уж дальше сам пойдёт.
Трепан лежит, осталось дырку
Лишь просверлить, вложить просвирку
Народу в рот, и он созрел,
Считайте. Нам же Бог велел
Руководить. Сия наука
Нам ведомей других. En tout cas[463]
Мы приготовились, грехи
Отпустим тем мы, кто лихи
Грешить, и наш народ бесчинный
Мы свяжем строгой дисциплиной.
Нам Провидение само
Дало возглавить это чмо.
Троим великим пуританам
Отрезали их уши[464], ранам
Мы отомстили этим, но
Не всё ещё отомщено.
Шесть лет страна в крови зверела[465],
Прольёт ещё, коль вступит смело
В бой справедливый. А уж коль
Добавочных три года роль
Играют единиц, шестёрку
На них помножив (только зорко
Смотрите), мы получим зло
Как есть, – Антихриста число[466].
Всё говорит о том, что дела
Мы не доделали: омела
На дубе нашем завелась,
Ну а вокруг – лишь Зверя грязь.
Нет, реформацию пора нам
Закончить, истым пуританам.
И кто способен весь каркас
Её упрочить, кроме нас?
Где пасторы ещё такие,
Как в наших двух церквях? Смурные
Настали дни, есть шанс спасти
Страну от папских травести[467].
Мы превалируем в сенате
Над кошельками нашей знати,
Мы держим два ключа от врат
Небесных, разве нет? Расклад
Весь в нашу пользу. Даже денег
Прирост у нас не так слабенек,
Как в банках, плюс ростовщики
За нас, ибо дрожат пеньки,
А потому проценты низки.
Народ лишь допустить бы к миске,
Ссужать всем фартукам[468], и нас
Вовеки не предаст их класс.
Все присягнут нам, сэр, от леди
В каретах[469] до блудниц, кто снеди
Заради развращают плоть.
Нас туже фракций всех Господь
Связал с народом клятвой, но и
Торговлей. Остальные, ноя
Всё время, на народ плюют,
Всего важней им их уют.
Мы на защиту ковенанта
Двойною грудью встанем. Ранта,
Что единит верх сапога
С подошвою, мы, чтоб нога
Была тверда, предать не можем.
Пусть все другие нам подножьем
Отныне станут. Ковенант
Они хотят продать, варрант
На скупку всех земель церковных
Народу выдав. Дел греховных
Они зачинщики, велик
В сенате нынче круг прожиг.
Всё будет, как и с курсом акций
Индийских, – вниз и вверх. От фракций
Парламентских в глазах темно.
Пора нам распахнуть окно
На чистый воздух. Братья эта
На тайных встречах разогрета
Разладом фракций, но диктант
Господний ясен – ковенант
Блюсти, словно зеницу ока.
Лишь мы такие средь потока
Зубодробительных идей.
Подкупим мы всех их людей
И тем победу обеспечим,
А с нашим большинством им нечем
И крыть-то будет. Пусть яйцо
Высиживают и пивцо
Потягивают, не допетря,
Что наше то. Всё дело в ветре:
Он в наши дует паруса,
Не в ихние. Плюс небеса
Желают, чтоб мы победили.
Они бодрятся лишь при штиле,
Считая, что тишком от нас
К себе костяк заманят масс.
Мы в сторону отложим билли
Публичные, чтоб эти били
Друг друга; никаких больши́х
Решений, только мелочь. С них
Слетит гордыня, коль в сенате
Всё будет поверху, некстати.
Дела растянем так, что год
Весь платонический[470] уйдёт
На их расхлёбыванье. Стравим
Чернь с лордами, пускай изглавьем
Им станет не подушка, а
Булыжник. Ссоры без конца —
Вот то, что нужно нам. Как только
Перегрызутся все, их ролька
В парламенте сойдёт на нет,
И тут мы свой авторитет
Применим и уймём их свору.
Пока же надо договору
Нам следовать, разузнавать,
Чей голос главный, кто там вспять
Готов ползти, как рак, и наше
Крепить единство в ералаше.
Когда увидим мы, что "да"
Меньше, чем "нет"[471], как раз тогда
И время выступать. Когортам
Их не бывать. В сорок четвёртом
Турнули вас, а нынче мы
Турнём их сразу всех с кормы.
Но хоть вас ружьями изгнали
В сорок восьмом[472], вы солью стали
Земли английской – от дворян
До черни; ум был светлый дан
Вам, чтоб крепить с народом связи
В кромешном нашем безобразье.
Парламента предбанник был
Жужжаньем и биеньем крыл
Наполнен вашим, вы влияли,
Но из-под спуда. Пчёлы ралли
Свои так собирают, мёд
Потом неся. И что народ
Считает, узнавали сверху
От вас. Вы были на поверку
Источником всех новостей.
Вопросы вы в ответы всей
Своей активностью сумели
Для многих превратить и в щели
Не забивались никогда.
Их фракции потом, труда
Не приложив, лишь повторяли.
Памфлеты ваши были стали
Острей[473], но вас за клевету
Привлечь всё ж не было суду
Причин, а разве что в измене
Кого-то обвинить, в именье
Своём сидящего, вдали
От здешних дрязг. Без вас нули
Добились власти. Кто памфлеты
Распространял, ответа нету.
Грабитель, может быть, ночной
С лицом, закрытым пеленой
Иль маской, на большой дороге
Орудующий. Но в итоге
Их очень многие прочли.
Вы кал для всходов на земли
Покров щедрейше разбросали.
С тех пор на нём повырастали
Могучие леса, хоть был
На ваш миссионерский пыл
Запрет наложен. Шарлатаны
Встречались тоже, все бесштанны,
Но голосисты. Их народ
Любил. В тюрьму их каждый год
Бросали, но, как шампиньоны,
Они росли, чтоб жечь с амвона.
Не все хоть выжили, но тех,
Кто да-таки, здесь ждал успех
Огромный у народа: пылко
Он их встречал, прошедших ссылку[474].
Почивших семьям же сполна
Их возместила смерть казна,
А проповедники другие
Стяжали реноме витии
Как раз в тюрьме, вот там ушей
Хватало, как и, впрочем, вшей.
Вы не раскаивались долго
За кровь, за выполненье долга,
И нет у нас причин считать,
Что не прольёте вы опять
Её, когда необходимо,
За Англию и против Рима.
Вы зацелованы почти
Как мрамор, вставший на пути
У пилигримов. Как в Лорето
Святая хижина[475]. Всё это
Доказывает лишь одно:
Угодность Богу. Не дано
Исчезнуть вам, подобно пене,
Что море брызжет на каменья,
А все другие, чуть побыв,
Уйдут, как пены этой взрыв,
Все рассосутся в результате,
Все, кроме нашей общей рати“.
Тут, сэр, другой оратор[476] встал
Из-за стола, не мог похвал
Таких терпеть он дольше, слово
Он взял и произнёс сурово
Ту речь, что ниже приведу.
У всех сидел он на виду
И корчил рожи, когда прежний
Оратор говорил. Небрежней,
Чем корм для кур, он рассыпал
Табак свой нюхательный, ал
От гнева, что ему не дали
Коллеги выступить в начале.
Короче, вот вся речь его:
„Когда справлялось Рождество[477],
Мозги телячьи продавались
Совместно с языком. Анализ
Мой говорит, что мозг – одно,
Язык – другое. Мне чудно,
Что так их развела природа
На сходе нашем. Вонь народа
Мне даже здесь слышна. Как мог
Оратор прежний слать кивок
Навстречу королю и в то же
Быть время супротив сей рожи?
Несовместимость жестов двух
Ясна любому, кто не глух.
Защита Карла – приглашенье
Ему, сыночку, на вторженье;
Его убийство – помощь всем,
Кто монархических экзем
На государства нежной коже
Не хочет. Я боюсь до дрожи,
Что кто-то Карла призовёт;
Путь для него лишь эшафот
Иль плаха, как кому угодно.
Мечтать о Карле нынче модно,
Их всех пускать в распыл пора.
Доктрина наша на-гора
Нам выдаёт духовной силы
В достатке. Не нужны сивиллы,
Чтоб предсказать, что будет, коль
На трон усядется король:
Нас всех сотрут. Жир скорпиона
Укусы лечит змей, но тонна
Не меньше мази нам нужна,
Чтоб залечить всё, что война
Наделала своим оружьем.
С умеренными все мы дружим
Теперь, но мазью им не стать,
Чтоб раны наши врачевать.
Все пресвитерианцы были
За договор с монархом или
За то, чтобы его спасти,
Что чувствам вред, да, всем пяти.
Они хоть за войну стояли,
Но лишь от сих до сих, чтоб в шквале
Её не гиб никто из тех,
Кто вынудил пойти на грех.
Они, что правда, огнь раздули,
Но сразу показали дули
Пожару большему, чем тот,
Что только мелочёвку жрёт.
Когда на церковь чернь попёрла[478],
Им важно было ей по горлу
Как можно глубже полоснуть,
Чтобы себе расчистить путь,
А не всем тем, кто править могут
Гораздо лучше, гусий гогот
Подняв мгновенно, что их от
Кормушки оттирают. Сброд
Был, верно, весь за них, но мы тут
Вмешались; фарисей и мытарь
Враз унялись; мы грех за прю
Весь взяли на себя. Корю
Я их за мелочность, за свойство
Не признавать других геройства,
За себялюбье. Если б мы
Не взяли власть, то кутерьмы
Не избежать бы было, хуже
Того – монаршее оружье
Нас уничтожило б. Палач
Переиграл бы нас. Их плач
О том, что их лишили власти,
Нелеп. И так войны ненастье
Аж на́ шесть растянулось лет.
Мы не добились бы побед,
Стой пресвитерианцы выше,
Чем индепенденты. Вам в нише
Са́мое место, пока плебс
И Карл покойный бились в крэпс[479].
Хоть всяк из вас хулу балакал,
Спасли вы головы, что на кол
Посажены бы были, иль
Висели б вы, копя лишь пыль,
Как аллигаторы в аптеках.
Пора радеть о человеках —
Не токмо о себе. От вас
Не дождались мы – ни от ряс,
Ни от мирян – спасибо даже
За то, что сонм разбили вражий.
В кармане фигу вы всегда
Своём держали, господа.
Единственное в мыслях ваших,
Как расколоть нас. Вы и павших
За грязь считаете, коль те
Не ваши. При такой тщете
Как доверять вам? Даже мухи
И черви не настолько глухи,
Как вы, а, стало быть, призыв
Ваш к единенью просто лжив.
В Завете Ветхом почерпнули,
Не в Новом же, рецепт пилюли
Своей вы от всего – мятеж,
Коль вас не слушают, и те ж,
Кто с нами шли, бунтуют ныне,
Не получивши благостыни.
Хоть Библию вы много раз
Печатали, не зря фугас
Вы подложили всем, седьмую
Испортив заповедь[480]. Рискую
Предположить я, что еврей
Дороже вам своих людей[481],
Что Магомет с его Кораном
Вам ближе, чем всем христианам.
Свиные ваши глазки жуть
Погоды могут почерпнуть
Из синей выси[482], нос по ветру
Вы держите, чтоб только фетра
Не сдуло. Вам пора в Бедлам
Иль Найтсбридж[483], вы пройдёте там
Курс терапии. Может, этим
Излечитесь вы. Хватит детям
Твердить про Лансфорда[484], пугать
Им чад: он съехал, благодать
Настала. Впрочем, ваши жёны
Рожают недоносков, стоны
Слышны их всюду. Выходить
Не надо за ублюдков, пить
Умеющих лишь. Вашим силам
Всё ж удалось их всех к Далилам
За невступленье в вашу рать
Мужей их нагло приравнять[485].
Вы оных в скот десятирогий
Всех превратили[486], коль о Боге
Пеклись они не вашем, в бой
Вступая за участок свой.
Они кричали: "Смерть Мерозу!"[487],
Чтоб только им не стать. Вы ж в позу
Их неприятья встали, ад
Суля им изо всех солдат.
Вы думали, что вы Орфею
Подобны, песнею своею
Смирявшему злых тигров[488], что
Король вас чтит, а церковь сто
Раз вам покорна. Ваша сила,
Мол, может, вроде Маркл-хилла[489],
Сдвигать холмы и горы. Свет
Свой восхваляли вы, Завет
Переложить на ложек-плошек
Язык хотели вы, рыбёшек
Чтоб больше в сеть свою поймать.
Отвергли вы и Божью мать,
И непорочное зачатье,
Перенести чтоб на полати
Замужний блуд. Торговый люд
Сманили вы то дачей ссуд,
То тем, что их доход немалый
Субботней называли халой
И каждый с де́ньгами мешок
Крестили, чтоб считаться мог
Тот детищем усердной веры.
Как Финтий и Дамон все сферы
Превысили любви[490], так вы
С народом сладостней халвы
Все были, хоть на самом деле
Маммон вы алчный[491], вроде селя
В геенну сползший“».
«Так сказав,
Он было сел, – продолжил Раф, —
Но тут же вновь вскочил, речугу
Свою возобновив: „Друг друга
Мы не выносим. Будь в раю
Вы ангелами, зуб даю,
Вы б так, как здесь, завербовали
В свои ряды премного швали
И подняли б мятеж, но был
Наш Оливер отнюдь не хил
И разогнал вас, Михаилу
Подобно. В школах ваших силу
Тогда свою пытались вы
Набрать. Но дети таковы,
Что вырастают. Вас презрели
Они за розог след на теле
И вообще жестокость. Вас
Их предал, в общем, каждый класс.
Оставило вас Провиденье,
Вы стали собственною тенью,
Презренны всеми, лишены
Даров с небесной вышины.
И наше государство тоже
Отвергло вашу церковь. Ложью
Вы промышляете, вернуть
Себе чтоб прежней церкви суть.
Но нет былой любви народа,
Он ненавидит вас. Невзгода
Не переделала ни вас,
Ни вашей догмы. Вам указ
Лишь небо, так вы говорите.
Отказано вам небом в прыти,
Кроме одной – карать своих
За каждый внецерковный чих.
Хоть многие достойны взбучки,
Они сцепили зубы, в случке
С решимостью вам отомстить
Когда-нибудь. Уже не быть
Народу прежним: он свободы
Вкусил, а пасторы-уроды
Из ваших не поймут никак,
Что приключилось. Главный враг
Ваш – сами вы. Кто в форме красной
Прошёл войну, тот понял ясно,
Что ружей огнепылкий зов
Сильнее будет всех псалмов.
Мы выучили ваши трюки
Все наизусть, хоть ваши руки
На фокусы способны, как
Не всякий и умеет маг.
Довериться вам есть безумье,
Нет ни святого в вашей умме[492],
Пророк ваш это Магомет,
А не Христос. Вам чужд Завет,
Поэтому вы на съеденье
Ему отдали Провиденье,
Верней – Оно к вам всей спиной
Поворотилось. Каждый свой
У вас предатель. Будь во власти
Вы, тотчас бы пришли несчастья,
Ведь всё равно вам, есть король
Иль нет. Подбить на эту роль
Хотели Кромвеля вы, но он
Протектором был именован[493].
В грехе вы, чтобы умножать,
Как Павел молвил, благодать[494].
Вам лишь бы сохранить влиянье
Своё, что, впрочем, лишь преданье.
Чтоб в эту не пробить вам цель,
Парламент новую модель
Воспринял с вами поведенья:
Так выкорчёвывать растенья,
Чтоб те опять не проросли.
Вас всех, чтоб не марать петли,
Уволили одним заходом,
Включая Эссекса[495]. Народом
Закон был принят на-ура.
Лишившись своего ядра,
Вы кислую слюну глотали.
Сей шаг, предпринятый в начале
Войны, предотвратил удар,
Что вы готовили: навар
С земель церковных весь присвоить
Себе, их поглотив, построить
Там храмы лишь свои и жить
С народа, что забыл про сыть.
Вас индепенденты, однако,
Вмиг раскусили, с нами драка
Ваших попов давно уж шла.
Их рты, из коих лишь хула
Отчаянная пёрла, нечем
Заткнуть нам было, хоть мы сечам
Всем задавали тон, и рос
Авторитет наш, вроде лоз.
Как я сказал, себя вы сами
Подставили в той давней драме:
Когда б не жадность ваша, вы
Могли бы в роли быть главы,
Но вы зарвались. Поддеванья
Всех нас лишь додали вниманья
К проделкам вашим, и возник
Конфликт, на сей раз politique[496].
Не лезь вы даже вверх, тогда бы
Возникли пёсьи мухи, жабы,
Нарывы, мор и саранча,
Что вывели, свет дня мрача,
Израиль некогда из плена[497], —
Так вы достали всех, надменно
Себя ведя, сразил бы Бог
Вас всё одно, наш слыша вздох.
Теперь флиртуете вы с мыслью
Звать Карла, а не вы ли висли
Над всем парламентом, деля
До казни земли короля?
Когда же вы так все прозрели,
Тогда или сейчас? Вы еле
Ведь дышите, а всё равно
Стремитесь вверх, упав на дно.
Неужто не дорезал уши
Король вам, мерзкие кликуши?“»
«Он сел, – продолжил Раф, – и вновь
Поднялся. Видно было, кровь
Так прилила к лицу, что страшно
Всем стало за него. Как брашно[498]
Подгнившее, он по́том пах
И так сказал, вселив в них страх:
„Теперь об острове Уайте.
Он был ловушкой, так и знайте.
Всё, что придумал Хендерсон
О короле, есть просто сон[499].
Хоть что́ взять с пресвитерианца,
С враждебного нам всем шотландца[500]?
Вот в Оксфорде выпускники
Клянут друг друга взапуски
Перед защитою диплома,
Но понарошку, чтоб облома
Не допустить. А вы всерьёз
Клянёте всех и на износ.
Близки к тому вы, чтоб работой
Лукавого счесть многоротый
Наш ковенант, точь-в-точь как знать,
А Прайда с Хьюсоном назвать
Цареубийцами[501], хоть оба
Святые точно. Их не злоба
Подвигла к смерти короля,
А кровь впитавшие поля.
Наш Оливер не зря дебаты
Позволил. Разве депутаты
На суд не согласились? Был
Сегмент противников-мудрил,
Конечно, но софистов этих
Мы заперли в надёжных клетях.
Пытались мы и до того
Мир заключить, но в шутовство
Аксбридж в провальном сорок пятом
Вмиг превратился[502]. Депутатам
Не удалось тогда сломить
Упрямства короля, а сныть,
То бишь народ, жалела Карла,
Не разглядев его оскала.
Потом уже шотландцев вы
Купили, чтобы головы
Его добиться[503], но сперва ведь
Согласны были, что он править
Останется. Себя всегда
Вы полагали, господа,
Израилем священным, а́ нам
Пришлось тогда филистимлянам
Всем уподобиться, и вас
Сломили мы, а Бог не спас.
Это показывает, как вы
Все жаждете, навроде аквы[504],
Монархии, ведь лишь король
Вернуть вам может вашу роль.
Он примет вас, коль вы в доверье
Вотрётесь, только лицемерье
Ему известно ваше, наст
Ваш тает, и он вас предаст.
Неловка ваша пантомима,
Телодвижения все мимо
Бьют цели. Лучше б вам стоять
Всем на одном, сжав рукоять
Иль Библию, а вы всё время
Шатаетесь. Вам бы в эмблеме
Своей иметь ветра́, что курс
Меняют свой. Один ресурс
Лишь важен – храбрость, ибо всякий
Край – родина отважных[505]. Бяки
Вы все чудовищные. Стран
Правительства – всегда обман,
Направленный на то, чтоб лиги
Крушить. Всегда лежат интриги
В основе власти. Правда, есть,
Кто держатся за веру, честь
И прочее, но это платье —
Заплата на другой заплате;
Их голос вряд ли тех слышней,
Кто не меняют простыней.
Обречено их дело: верным
Быть идеалам значит сквернам
Дать путь наверх. Идёт игра
На жизнь. Всех партий повара
Знай стряпают своё. Победа
Сравнима с блюдами обеда,
В которых масса скрытых трав.
Не тот берёт ведь верх, кто прав,
А тот, кто скрытней и опасней.
Забрав всю власть, он кормит басней
О принципах народ. Лишь тот
И побеждает, кого ждёт
В другие времена темница
Или петля. Он превратиться
В отца народа должен, дав
Ему наесться, кроткий нрав
Свой демонстрируя, хоть лютым
Останется внутри. Он спрутом
Обязан быть, всех охватив.
Коль он надменен иль спесив,
То не продержится. Немало
Таких у власти побывало.
Он должен ковенант хоть чем,
Но подпирать. Внутри систем
Всегда враги, кто лишь о храме
Своём заботятся. С врагами
Такими надо, как и встарь,
Единобожия алтарь
Воздвигнув, поступать, а то есть
Шажками то, что наша совесть
Диктует, утвердить для всех.
Да, государственный лемех
Копает глубоко. Победу
Крепить всё время нужно. Еду,
Наверно, слишком быстро я,
Но говорю всё, не тая
От вас ни крохи наших планов.
Пора нам сбросить истуканов
В глухую пропасть. Только как,
Вопрос открытый. Новых драк
Мы допустить не можем. Деньги
У нас, весь мир на четвереньки
Становится пред ними, он
И так донельзя развращён,
Так что подмаслить кучке партий
Нетрудно. Дело всё в азарте:
Кто не играет, на барыш
Рассчитывать не смеет. Вишь,
Какая тишина настала,
Никто не мчится прочь из зала.
Я продолжаю. В мире все
Продажны. Если в колесе
Нет спиц, оно вращаться будет,
Но вся повозка рухнет. Судят
Неверно нас: мы не хотим
Вас уничтожить, лишь нажим
Ваш чуть умерить. Значит, денег
Дать нужно вам, плюс деревенек
Какое-то число и пост
Ответственный. Наш метод прост:
Всеобщий подкуп[506]. Пусть казна и
Стране принадлежит, давая
Вам из неё, мы оборот
Свой увеличим. Наперёд
Скажу вам, это всё ко благу.
Кто помешает нам? Бумагу
С протестом можно написать,
И что? У нас лежит печать,
А без неё протесты эти
Не действенны. Все наши кмети
Мгновенно вас сметут, как мы
Привыкли делать в годы тьмы.
Так что ни бунт, ни прочий шорох
Вам не помогут. Те, которых
Порядок наш гнетёт, умрут,
И всё. Пусть видят все маршрут,
Каким идём мы, не вникая
В механику его. Простая
Она, но лучше рычажков
И шестерён не зреть. Таков
Наш план. Кому он не по нраву,
Поберегутся пусть. Управу
На них отыщем мы всегда.
Республика ведь молода,
Ей надо устояться. Архи-
Хрупка она, хоть у монархий
Гнилые ноги. Чтоб стоять
Она могла, нужна лишь рать
Обученная, и раздоры
Улягутся[507], хотя не скоро,
Ведь принцип наш разъединять,
Чтоб править[508]. Всем в одну кровать
Не поместиться. Нужно раны
Их бередить, чтоб все изъяны
Лишь стали видимей другим.
Пустить в глаза им, гадам, дым,
Наобещать, короче, кучу
Всего. Я, может, взбаламучу
Вас, господа, но верным быть
Себе лишь можно. Волчья сыть
Они, пусть жрут друг друга. Надо
Нам партию свою, без взгляда
Назад, крепить, вернуть в неё
Тех, кто польстились на враньё
Других картёжников. Раскрою
Эзопа басню: червь змеёю
Стать захотел и растянул
Так тело, что вдруг лопнул[509]. Снул
Парламент наш, все в нём лишь черви,
Что нами тщатся стать. Им вервий
Не хватит, чтоб перевязать
Себя, идя на суд[510]. Как знать,
Не лопнут ли они до срока.
А, может, мы позволим, око
На них держа своё, колен
Двенадцать новых, мук взамен,
Образовать, как у евреев[511].
Такую милость им содеяв,
Прославимся мы чистотой
Своей, поскольку меж собой
Они мешаться будут, веру
Блюдя, и иноверцам в сферу
Религии не влезть никак.
Змеёй, конечно, стать червяк
Не может, но плодиться – сколько
Угодно. Главное нам только
В себе замкнуться, вопреки
Католицизму. Пап деньки
Не будут сочтены, покуда
Не утвердится наше чудо.
Они продолжат воевать,
Конечно, но бескровно. Знать
Будет довольна, люд – тем паче.
Мы приобщим их всех к раздаче
Материальных благ, пусть всем
Достанется кусок. Для тем
Их богословских станет много
Простора и для диалога.
Мы не позволим им закон
Попрать, иначе на амвон
Поднимется не поп, а красный
Мундир, не проповедью страстной
Блистая, а своим штыком.
К тому же, в случае таком,
Мы церковь обвиним в измене,
Что скажется на каждом члене.
Бояться полнолунья всё ж
Придётся: больно молодёжь
Безумна в промежуток этот.
Но мы и здесь отыщем метод
Сдержать их. Всё безумье мы
Направим лишь на те умы,
Что большего хотят, чем внове
Проснувшееся богословье.
Как соколы, но в колпачках,
Остынут люди, о церквях
Своих радея, не вникая
В политику, и больше в стаю
Не соберутся, кроме как
В сонм богомольцев и зевак.
Забудут при таком режиме
О Вавилоне и о Риме
Все скоро; что монархий пять,
Мол, на земле, не стоит знать[512].
Пускай бунтует Провиденье
Против нечестных дел веденья[513]
И дальше. Как ни узок взгляд
Сей нам, он лучше, чем разлад
Церквей фатальный. Если наши
Успехи делают нас краше
В глазах народа, то провал
Нас превратит всех в надувал.
Скандал ужасный разразится,
И прокукует нам зегзица[514]
Конец. Мы может против быть
Таких реформ, и их любить
Не призываю я, но это
Есть средство выжить капле света
В туннеле тьмы, куда всосал
Нас всех текущий наш развал.
Нам надо сохранить всем шеи,
А потому нам и важнее
Всего творить дела тайком,
Подспудно, чтоб не грянул гром,
Как звёзды ночью, солнце утром.
Пусть раковина перламутром
Покроется внутри, пока
Мы замкнуты. Плюс, нас войска
Всех берегут. Мандат народа
Нам выдан, лишь пока мы ходу
Монархии все не даём.
Коль пустим мы её, объём
Телесный станет меньше сразу
На голову. Сию заразу
Остановить нам надо, чтоб
И впредь спокойно морщить лоб.
Все черни пьяные бесчинства
Пора нам прекратить, единства
Хотя бы в этом нам достичь
Придётся. Я бросаю клич,
А вы смотрите. Мы когда-то
Сотрудничали и мандата
Добились вместе. Разве шла
Торговля плохо? Мы дела
Обтяпывали, грея руки
Друг другу. Эти все кунштюки
Необходимо нам опять
Усвоить, чтоб других стращать.
Когда эфесская Диана
Существовала, вера клану
Жрецов и городу всему
Давала злата просто тьму[515].
Коль веры все придут в согласье
Хотя бы на год, мы на массе
Доходов поднакопим жир,
Будь даже кланом мы транжир;
Ведь все, и коршуны, летая
Поодиночке, строят стаи.
Нет, одному не выжить, как
Мы с классом ни флиртуй вояк.
Как драгоценности на выях
Блестят лишь больше, если вы их
И вправду носите, так нож
Врагам соприкасанье кож.
Я допускаю и двуличье
В вопросе этом; я вас кличу
К союзу временному, чтоб
Лишь отрастить немножко зоб.
Как казни, служит продвиженье
По службе подогреву рвенья.
Как тикалы плохие, ход
Коммерции быстрей идёт
Иль медленней, от нас тут мало
Зависит что, но для начала
И это хорошо. Коль мы
Наладим бизнес, денег тьмы
Привалят нам, а только деньги
Всем правят. Наподобье стеньги
Они у мачты, парус к ней
Крепят, вплоть до морских огней.
Коль это сделаем мы, чудо
Лишь может помешать сосуду
Наполниться доходов всклянь.
Все к этому, куда ни глянь,
Стремятся, но поодиночке,
А нас – вон сколько. Если кочки
Не растрясут наш экипаж,
Считайте, что весь остров – наш.
Подмасливать, толочь, покруче
Класть фарш – вот то, что делать лучше
Других умеем мы, таков
Совет политику (он нов
Тогда был в Греции) от музы
Аристофана[516]. Все союзы
Лишь временны, но напока
Должны мы в роли рыбака
Побыть, чтоб на наживку веры
Народ наш клюнул. Были пэры,
И где они? Теперь равны
Все жители моей страны,
Но равенство не означает,
Что кто-то большего не чает,
Чем все. Однако нужно нам
Быть осторожными: углям
Дать разгореться постепенно,
Но дуть на них, чтоб ваши члены
Приходов, не дай Бог, чего
Не заподозрили. Родство
Иначе с сатаной припишет
Народ нам, что и так чуть дышит.
Нам изъясняться нужно с ним
С опаской, языком простым,
А лучше промолчать и разве
Что тет-а-тет сказать о язве,
Страну вгоняющей во гроб,
Взять клятву, не болтали чтоб;
Чернь любит, если ей доверье
Оказывают в нужной мере.
Испанцы в диалогах пьес
Ни плеч не славят, ни очес,
А только взгляды и движенья.
Обиняком на нашей сцене
Высказываться, как они,
Нам нужно, чтоб продлились дни“».
«Он сел. – Раф продолжал. – На место
Его другой оратор, песто
Напоминавший зеленцой
Лица, встал и толкнул такой
Вот монолог[517]:
„Коллеги! Братья!
Чернь валит валом: шум, объятья,
Угрозы, улицы полны
Огромных толп, а крикуны
Во множестве подначить рады
Их на крушение плеяды
Парламента последней. Так
Они вопили раньше в знак
Поддержки нашего изгнанья
Епископов, но это ране,
Теперь же все заведены,
Как в самый первый день войны.
Охвостья больше нет, их маски —
Свиней, гусей – везде; я краски
Сгущать не собираюсь, но
Сей дикий машкарат гузно
С хвостом высмеивает; люди
Нам, депутатам, нынче судьи.
Они костры жгут, и костры
Как погребальные, жиры
Растапливать чтоб депутатов
На них; я стал почти что матов,
Увидев это; много рях,
На уличных сев фонарях,
Верёвки вешают, чтоб чучел
Туда втащить, да, наших; вздрючил
Меня изрядно вид один
Сиих мучительных картин.
Короче, ряженые нами,
Звереют люди; как цунами,
Их вал. Придётся применять
К ним ружья, а не то всё вспять
Покатится, ведь по закону
Пресечь их действа гарнизону
Положено. Готовьтесь быть
Под Даном[518], он уймёт их прыть
Как патриот, стоящий крепко
За нас, чтоб не смогла сурепка
Сады все поглотить. Из всех
Пяти крепчайший он орех,
Хоть самый примитивный[519]. Нынче
Он генерал, никто с ним в клинче
Не устоит. Он фундуком
Не зря ведь назван. Чернь в своём
Безумстве подпалила Кука,
И Прайд на очереди[520]. Мука
Такое видеть: весь народ
За короля. Наоборот
Ещё совсем недавно было.
Уж огородные страшила
Набиты наши все овсом
С соломой, чтоб их сжечь. Несём
Ответственность ли мы за это?
Не знаю, господа, ответа.
А, впрочем, да. Охвостьем став,
Парламент наш лишился прав.
Подстроено всё, видно, папой,
Он действует ведь тихой сапой,
Хоть до зубов вооружён.
Иезуиты это, звон
Оружья их слыхать повсюду.
Я проповедовать не буду,
Но нам враги они. Не зря
Они всё деют втихаря;
К тому ж служил в одной из ратей
Испанских их отец, Игнатий[521].
Они подучивают шлюх,
Как заражать нас. Лопоух
Народ наш, этого не видя.
Угодно каждой ихней гниде
Паденье наше. Их братвой
Был заговор пороховой
Устроен аж когда[522]. Практичен
Теперь подход их: зуботычин
Нам надавать в лице толпы,
Подняв весь город на дыбы.
Нас всех оденут в санбенито[523],
Чтоб всё казалось шито-крыто,
Еретики, мол. Не нужна
Иезуитам кровь, война,
А только бунт. Своё ученье
Нам проповедовать – мученье:
Народ от этого отвык,
Но вилы любит наш мужик.
Переизбрались мы в охвостье[524],
Но при таком внезапном росте
Бунто́в не выжить нам. Мрачит
Весь горизонт иезуит,
Желая показать, что нету
Средь нас святых. Пора в анкету
Нам вписывать «еретики».
Их верный копт сумел-таки,
Да, Кирхер, доказать, что в вере
Всего важней разгул мистерий[525].
Как египтяне символ пчёл
Ввели для Птолемеев: мол,
Оружие их жало, только
Оно в брюшке, вернее долька
Его в их заде[526], так наш зад —
Охвостья – жалить всех подряд
Ещё горазд. Нет в теле места
Главнее этого. Присеста
Оно участник, всех больней
Удар по оному. Нет дней,
Чтоб мы о заднице забыли.
Коль государство судно, в киле
Его всё дело, ну а руль
Всегда в хвосте, и нет чистюль
В сём мире абсолютных. Птицы
Свой хвост используют, чтоб взвиться,
Чтоб курс поддерживать. Компа́с
И руль важней всех выкрутас
Позднейших. Потому охвостье,
Таз то есть наш, все держит кости,
Республики включая. Без
Него не быть ей. Интерес
То представляет, что раввины
Считали: де, все наши спины
Растут из одного зерна,
Горошины одной. Она
Достаточна, чтоб можно было
Нас воскресить, когда могилы
Откроются[527]. Но черни факт
Сей неизвестен, хоть их тракт
Кончается, где всехний, – тазом,
Крестцом точнее. Дан ей разум
Весьма убогий: оседлать
Они хотят лошадку, стать
Которой вся в округлом крупе.
Они на каждом нашем трупе,
Я политический в виду
Имею, бьются в чехарду.
Палаты общин нет, мы разом
Уволены, и даже глазом
Моргнуть мы не успели, как
Всё захватил народ-дурак.
Иезуиты иль лукавый
Виновны в этом, горькой славой
Аукнется ему сей день.
С мозгами, явно набекрень,
Что будет делать он? Не вижу
Я выхода; пусть явно ближе
Ему теперь король, его
Подавит армия. Жнитво
Неубранным сгниёт. Законы
Мы принимали, но к разгону
Мы непричастны. Не голов
Пока, а шляп под гул ветров
Лишились мы. Все спины гнули
Пред нами, эти же грязнули
В числе их были. Но у нас
Грехов полно, подходит час
Платить за них. Иным верёвка
Не худшее совсем: так ловко
Они водили за́ нос люд;
Другие накопили пуд[528]
Или десяток даже злата
На воровстве; за это плата
Тюрьма. Вмешался дьявол тут,
Конечно. Но всех скопом ждут
Нас наказанья и расправы.
Республиканской нет державы“».
«Закончив речь, он было сесть
Хотел, – продолжил Раф, – но весть
Про бунт собранье возбудила,
Все кинулись бежать, и сила
Той паники так велика
Была, что мяли все бока
Друг другу». Ральфо вдруг прервался:
Народ из леса показался,
Причём в количестве таком,
Что страшно стало им вдвоём.
Там авангард не видел тыла,
Вся масса жутко голосила,
Локтями действуя, вперёд
Пройти пытаясь. Был народ
По виду агрессивен слишком,
Чтоб сталкиваться с ним. Он мишкам
Равнялся ста, а, может быть,
И более. Вся эта сныть,
Увидев их, поддала ходу.
Раф сэру прошептал: «Народу
Нельзя нам попадаться, он
Нас уничтожит». Сэр разгон
Почти что с места взял, как будто
Жокей тосканский[529]. Лишь минута
Иль пара отделяла их
От черни. В общем, бунта вспых
Дошёл сюда, и наши двое
Героев так избегли боя,
Наяривая вскачь коней.
На этом всё у песни сей.