Краткое содержание:

Наш сэр и сквайр его в горячем

Схлестнутся споре, что удачам

Их встанет поперёк. Они

Почти порвут. Род западни

Возникнет вместе с иксом. Еле

Они спасутся с дрожью в теле.

Как сводня любит бренди, так

Иные любят спорить. Шаг

Один вперёд, и вы в разгаре

Дискуссии. Нет, чтобы в сваре

Не принимать участья, «тпру»

Сказав себе. Вот так в толпу

Всех тянет скрипачей – уменье

Продемонстрировать и в жмене

Её держать. Ни правды, ни

Лжи ради, а лишь трепотни

Ведётся спор обычно, боксом

Являясь, чтобы парадоксом

Сразить противника, коль он

В нём упирает на резон.

Так лезли к пчёлам прямо в улей

Ван Гельмонт, Уайт, Монтень и Туллий[200].

Последний Стою поддержал,

Что утверждала, нет начал

Духовных, добродетель, ergo[201],

Телесна, словно в сотах перга[202].

А, значит, bonum[203] – это зверь,

Каких и не найдёшь теперь.

Когда-то тыща, под сей портик

Сошедшихся, была на кортик

Нанизана, лишившись глаз,

Носов и прочих выкрутас

Природы в нашем бренном теле[204].

Последователи хотели,

Видать, таких же страшных мук.

Наш сэр и сквайр схватились, пук

За пуком стрелы выпуская

Друг в друга. Битва шла такая,

Что мне придётся вам её

Здесь привести, презрев лганьё.

Уж солнце встало, вся природа

Вдруг стала красной, словно в воду

Кипящую – чернее хмар

Опущенный папист омар[205].

Наш сэр продрал глаза, хоть плохо

Он спал, от аха и до оха

Всё перепробовав. С земли

Поднялся он. Уж кобели

Извне разлаялись. Он полон

Решимости был (грязный пол он

Проигнорировал) предстать

Пред чернью местной и принять

Бича удары, в чём поклялся

Вдове. Но прежде рыцарь взялся

За Ральфо, и его потряс,

Кто спал, за плечи Гудибрас.

Тот тут же встал, глазищи пуча.

Обычно авторы, чтоб лучше

Характер описать, дают

Нам полный рыцарей маршрут

В их приключениях. Но знать я

Не знаю, где Морфей объятья

Свои раскрыл им, только враз

Наш сквайр и храбрый Гудибрас

Вскочили на коней и к замку

Помчались. Обещанья лямку

Тянул наш сэр, как только мог.

Но вдруг остановил свой скок

И раза три ударил по́ лбу

Себя, узрев как будто колбу

И духа из неё, начав

Иезуитствовать[206], хоть брав

Он был вполне. Он рёк: «Что хуже,

Нарушить клятву или вчуже

К ней отнестись? Кнута замах

Не страшен мне, но дело швах

Моё великое, коль черни

Я волю дам, что лишь в таверне

Смела вот так. Что меньший грех —

Уйти иль сдаться? Обо всех

Деталях я не думал как-то.

Не заключал я с чернью пакта.

К тому ж вдова хотела, чтоб

Я их тела в охапку сгрёб,

И лишь потом мне предъявила

Их ультиматум. Тут чернила

Нужны бы были: расписать

По пунктам всё. Обмозговать

Мне надобно сию проблему,

Чтоб не нарушить всю систему

Своих воззрений. Что ты, Раф,

Считаешь, прав я иль неправ?»

Ответил Ральфо: «Если дали

Вы шанс мне высказаться, я ли

Тот человек, кто, видя ваш

Спор внутренний, свой арбитраж

Посмеет предложить? И всё же

Скажу, что думаю. Похоже,

Аффирмативный дать ответ

Могу на „да“ я против „нет“.

Вопрос открытый: тело порке

Подставить или, сбив подпорки

Абсурдной клятвы, избежать

Её? Но прежде: разве мать

Порола вас? Ещё вопросец

Который я, оруженосец,

Задать обязан. Кто из двух

„Я“ ваших: внутреннее, дух

Иначе, или тело, внешним

Являясь „я“, – мирволит здешним

Порядкам? Их обычно спор

Между собой на драку скор,

Нет, не в прямом дурацком смысле,

А в спиритическом. Вы скисли,

Я вижу, но продолжу. Грех

До ссоры допускать их. Цех

Их вырабатывает средства

Самозащиты прямо с детства.

Им поклоняться всё ж нельзя,

Как делают индусы, чтя

Богов своих, что многоруки.

Идти на порку, чтобы муки

Приять и ни за что, – абсурд.

Лишь христиане, сбившись в гурт,

Себя секут, считая это

Очисткой перед концом света.

Хотите вы пристать к гурту

И обрести вновь чистоту?

Но вы ничем не замарались,

Как говорит мне мой анализ.

Священны зад наш и спина,

Позорить их бичом – вина

Пред Богом, вовсе не спасенье.

Язычество всё это, жженье

Кнута – для стад, а не людей.

Что с вами чернь сия ни дей,

Всё будет святотатством. Тему

Давайте сменим и проблему

Затронем клятвы. Для святых

Проблемы этой нет, ведь их

Всё время клясться заставляли,

Что против цезаря те швали

На бунт не будут поднимать.

Все клятвы – лишь слова, печать

Из тающего воска это.

Они лишь тени, что к скелету

Относятся условно. Он,

Коль гол, от них освобождён.

Хоть ваша церковь с нашей – аки

Чернь с белизной, вы не двояки,

Как раньше я спросил, а той

Сияете вы чистотой,

Как реформаторства святые

Сияют лишь. Нет, вашей вые,

Сиречь спине, склоняться пред

Никем нельзя. Святые бед

Хлебнули много, но ни разу

Не уступили. Я эмфазу

Употребляю, чтобы вам

Смысл рыцарства и орифламм[207]

Его стал виден без тумана.

Святым не ведом трюк обмана,

Они клялись, не зная, что

Они святые, в решето

Небесное им вход расширен

Был изначально. Райский сирин

Поёт и так им. Но опять

Вернёмся к клятвам. Если знать

Они не знали недержаний

Клятв, то лукавый всех спонтанней

В даванье их. А, значит, нет

Греха нарушить свой обет.

Ещё одно: коль он не ради

Был пользы дан, то не в накладе

Никто. Давались клятвы ведь

И Провиденью, вряд ли треть

Была их выполнена. Те, кто

Клянутся Господом, ту секту

Собою представляют, что

Дух возглавляет. Коль лото

Ложится против, значит, Духом

Святым глаголано над ухом

Отринуть клятву. Кромвель ваш

На это скор[208]. Изрядный стаж

Таких вот клятвопреступлений

Толкуется, как «встать с коленей».

И разве лучшие из вас

Не слушали лишь свыше глас,

Иначе совесть, как и ране

Отвергнув в корне обещанья?

Я, может быть, вас разозлю,

Но все давали королю

Присягу, а, войдя в парламент,

Мгновенно рушили регламент,

Из-за чего и началась

Война: кровища, пот и грязь.

И разве не тот факт, что клятвы

Исчезли, фактор бранной жатвы?

Не пуритане ль все клялись

Вначале защищать, как жись,

Религию, что реформаций

Была плодом, чтоб отказаться

Потом от клятв, доктрину всю

Лишь в пользу изменив свою?

Разве не ваши пуритане

Клялись, что подняли восстанье

В парламенте из фракций для

Защиты большей короля?

И чем всё кончилось? Неряхой

Стал он в боях, а после плахой

Свой век недолгий завершил.

Вы засосали, словно ил,

Страну всю в клятвонедержанье.

Был Эссекс генералом, в бане

Кровавой побеждённый. Вы,

Вернее Кромвель, из главы

Всей армии его сместили,

И оказался он в могиле[209].

Не вы ль клялись ему во всём

Повиноваться? В боевом

Он смысле был всех прочих лучше,

Но отреклись вы, чтоб до кучи

Списать и Эссекса. Так вся

Война была, лишь боль неся,

Сплошным от клятв отходом. Кромвель,

Рифмуясь со словами ром, ель,

Парламенту божился, что

Ему он верен. Шапито,

А не парламент. Яму вырыв

Для красных преданных мундиров[210],

Он клялся, что употребит

Их для бунтов[211], а после щит

И меч свой поднял против «гласа

Народа», так что весь тот трясся.

Короче, клятвы хороши

Для очень слабенькой души.

Если общественное благо

Плюёт на них, то разве вага

Их существует для персон

Отдельных, вроде вас? Закон

Для тех, кто презирает пользу

Общественную, так ведь? Ро́ль злу

Большая в нём отведена,

Поскольку всё идёт война.

Роль клятв – держать людей достойных

В узде, а грешных, кто на войнах

Не полегли, в загоне, как

В законе предписал вожак.

Святые – это те же пэры,

Но только средь небесной сферы,

А пэры все клянутся на

Завете чести. Ей вольна

Распоряжаться пэров клика

Как вздумается. Это дико

Звучит, но нарушенье клятв

Для них естественно, как кляп

Во рту у всех других. Допустим,

Писанье служит узким устьем

Для вплытья в рай. Дано святым

Пренебрегать, коль надо, им

И толковать его в согласье

С желаньями, что прочей массе

Запрещено. А почему?

Мы не отсталей по уму.

Взять квакеров[212], кто чтут Писанье

Меньше Святого Духа. Тщанье

Не позволяет клясться им,

Поскольку Тот непостижим.

Для них всегда большая рана

«Башку расквасить Присциана»[213],

А потому для них не ляп,

А грех большой сниманье шляп[214].

Итак, им клясться не пристало.

Ослы так даже коновалу

Не подчиняются, хотят —

Идут себе, а нет – стоят.

Но это лишь непониманье

Того, что совесть есть Писанье,

Всё остальное в нас и вне

Лишь царство дьявола, зане

Святые совесть чтили выше

Всего, что есть под звёздной крышей.

Деяния людские суть

От дьявола. Пора кивнуть

Вам, сэр, поскольку те, что совесть

В нас одобряет, «наше всё» есть.

Настань второй потоп, и мы б

Исчезли, превратившись в рыб.

Нет зла, которого б не знали

Святые, находясь в опале,

Но то, что благость есть в одних,

В других есть зло, что бьёт под дых[215].

И не смешно ль, что совесть вето

Кладёт и на святых? На это

Магглетоняне[216] скажут нам,

Что церковь никакой не храм,

А лишь сообщество, что Богу

На нас начхать совсем, хоть много

Молись, хоть вовсе нет, что Он

Придёт к нам лишь в конце времён.

Они вне этики, в Завете

Нам явленной, но впрямь как дети.

Мы все лишь заняты одним:

Уесть другую церковь. Зрим

Мы лишь чужие недостатки.

Заканчиваю. Будут кратки

Мои последние слова:

Вера лишь совестью жива,

Которой нет у многих, значит,

И веры нет. Они свинячат

Так коллективно, что метать

Пред ними бисер – зло опять».

Ответил сэр: «Всё правда. Только

Не всем положена настойка

Из откровений, потому

Влекомы люди все во тьму.

Иезуиты так, к примеру,

Внедрить хотели хитрость в веру[217],

Чем пуритане англикан

Берут, коль церковь их дурман

Кладёт сонливый на лопатки.

Про клятвы. Все они в зачатке

Двояки. Если клятву дал

Муж раненый, то криминал

Гораздо меньший будет, коль он

Её нарушит, ибо болен.

Так лук натянутый в руках

Ломается, коль силен жах

Пред целью. Тот, кто по охоте

Своей дал клятвы, в здравой плоти,

Их вдруг нарушит коль, – не тот,

Кто воленс-ноленс[218] их даёт.

Как таковая клятва силой

Не обладает, а зудилой

Становится ума, когда

Нарушена лишь. Разве мзда

Положена за то, что некто

Поставил силу интеллекта

Превыше предрассудков? Коль

Нет силы в ней, тогда позволь

Сказать мне, что на то обеты

И существуют, чтобы вето

С души снимать. Коль муж в тюрьме,

С него брать клятвы, кто в дерьме

Находится, не то, что дать их,

У воли находясь в объятьях.

Раввины пишут, что, коль муж

Дал клятву Богу, но свой гуж

Тянуть не в силах, три еврея

Имеют право, слабость зрея,

Освободить его от сей

Тяжёлой ноши. Не еврей

Я, Раф, но целиком за эту

Душеполезную диету.

И разве два святых не то,

Что три еврея, да хоть сто?

Суд совести быть должен признан

Верховным, чтоб на всё сквозь призму

Смотреть её, чтоб каждый суд

В стране согласовался тут.

Пусть ex officio[219] отныне

Уйдут, как глечики на тыне,

Чтоб не наказывать свиней

За их битьё. Судам видней,

Кто сводни, воры и отлыги,

Кто состоит в бесовской лиге,

Кто портера не цедит всклянь[220],

А так их дело, в общем, дрянь.

Суды идут на перерывы,

Когда дела сложны иль лживы,

Так почему бы иногда

Не отдыхать нам от стыда?

Верховный суд решил, чтоб люди

Во фразу ede, bibi, lude[221]

Внесли коррекции, как тот

Или иной судья сочтёт

Необходимым, одевая

Парик свой[222]. Отчего ж восьмая

Из заповедей[223] до сих пор

Им не отменена? Упор

Я делаю на то, что судьям

Заняться стоит словоблудьем.

Если пойдёт и дальше так,

Закон ареной станет драк,

И всяк лепить его решится

По своему подобью. Жрица,

Кто ведьма нынче, так вот воск

Употребляла, руша мозг

Булавками, коль те торчали

Из головы[224]. Пора нам vale[225]

Сказать верховному суду,

Что сеет эту ерунду.

О совести ведь он нескоро

Задумается. Он жонглёру

Подобен, кто добро и зло

Подбрасывает вверх. Зело

Самонадеян, он в бутылках

Нам ветер продаёт. В ухмылках

Лапландских ведьм такая ж суть:

Народ нетрудно обмануть[226].

Фаворитизм, страх, взятки, горы

Монет выносят приговоры

Вместо людей. Как мореход

Менял бы курс, каким плывёт,

Плюя на ветер, так все судьи

Закон меняют, глупость грудя.

При половодье дамб порой

Лишаемся мы, под водой

Оказываются строенья,

Что воду сдерживали. Пеня

С природы невозможна, но

И тирания так же дно

Сухое заливает круто

И все хоронит институты.

Разве не судьи все клялись

Её сдержать недавно, ввысь

Взирая, руку на Завете

Держа? Неужто клятвы эти

Забылись, и теперь любой

Свидетель, даже пусть слепой,

Достаточен для приговора?

Свидетели – часы, что споро

Иль медленно идут, как «тик»

И «так» настроил часовщик.

Коль врёт свидетель, значит это,

Что клятвы, даже коль Завету

Они принесены, суть чушь.

Не настроение ль чинуш

Влияет на вердикт, к закону

Не относясь? Мы безоконный,

Бездверный подвижной костяк,

Не правда ль? Подглядеть никак

В нас невозможно, все секреты

Выбалтываем мы. Заветы

От нарушений клятв, как зрим,

Не защищают. Коль прижим

Людей давать их заставляет,

То это дело всё меняет.

Кто добровольно не давал

Клятв, то́т их и не нарушал.

Понятно это божьим людям,

А злых мы убеждать не будем.

Коль чернь мне не отчистит честь,

То нечего к ней даже лезть.

Честь алхимическую грушу

Напоминает[227]. Коль обрушу

Удар я на стеклянный низ,

Она удержится, что ни с

Одною колбой не случалось.

Но если сверху, даже малость,

По груше тюкнуть, то она

Взорвётся. До́днесь ни одна

Теория не объяснила,

Как так. Но высоко светило».

Тут Ральфо рёк: «Честь – то, чем лорд

Любой клянётся, ею горд[228].

Для всех других она лишь дырка

От бублика, верней подтирка

Иль бородавка, что растёт

На коже. Так наш мнит народ».

«Считай, как хочешь, но для лорда, —

Ответил Гудибрас наш твёрдо, —

Честь это всё. Народ ведь глуп

И тёмен. Самогонный куб —

Предел его ума и знаний.

От порки честь до оснований

Потрясена, но дело тут

В том, Раф, что ты как субститут

Мне послужить спиною вправе».

Ответил Ральфо: «Это даве

Так было, правила могли

Перемениться, сэр. Врали́

(А кто ж другой?) вам подсказали

Такую мысль. В сём ритуале,

Бывало, грешник заменял

Святого. Часто суд вменял

В вину тому, кто чист, другого

Злодейство. Приключилось, к слову,

Такое в Новом Свете. Был

Повешен там старик, кто хил

Был очень, вместо молодого,

Кто кражу совершил. Обновы

Юнца надели на него

Лишь перед смертью[229]. Воровство

Теперь карают так. Иль случай

Недавний. Жил сапожник лучший

В одном из поселений там,

В Писанье силен, в действах прям,

А сапоги тачал такие,

Что все ходили в них, грудные

Лишь дети не носили их.

Так вот сей брат свой гнева вспых

Не смог сдержать, во время мира

Убив индейца. Дорог клиру

Сапожник был тем, что тачал

И многих в вере поучал.

Убил за что? За то, что рожей,

Видать, не вышел краснокожий,

Язычеством уж больно в нос

Всем тыча. И пришёл запрос,

Тут понимайте, как хотите,

От доблестного Туттамитти[230],

Вождя индейцев, что, мол, вновь

Война начнётся, если кровь

Останется неотомщённой.

Ссылаясь на статью закона,

Он требовал чеботаря

Повесить. Рвением горя

Уладить это, но и сына

Не выдавать, пришла община

К решенью: местного ткача,

Кто после мук паралича

Держался еле, вздёрнуть вместо

Сапожника, что в виде жеста

Их доброй воли заодно

И было осуществлено.

Такие там царят разборки,

А вы, сэр, о какой-то порке

Волнуетесь. К ней, в общем, все

Философы (про медресе

Не говорю я даже), в силе

Зло различать, благоволили».

«Довольно, – рёк тут Гудибрас, —

Мне многое ясней сейчас:

Готов на смерть ты, но не спину

Подставить, чтя свою доктрину.

Ex mero motu[231] не готов

Ты к ряду новых синяков.

«Я» внешнее твоё желало б

Избечь любых на порку жалоб,

Хоть кнут способен все грехи

Повыбить даже из дохи».

«Вы ошибаетесь, хозяин, —

Рёк Ральфо, – не хочу охаян

Быть братьями я лишь за то,

Что новое сгубил манто[232]:

Кнут ведь порвёт его на клочья.

Где видано, чтоб полномочья

Хозяина перенимал

Его слуга? Ведь лезть в оскал

Судьбы униженно и кротко —

Как галльскую схватить чесотку

После соитья. Что же до

Грехов, то в них ещё никто

Не признавался сам, а, значит,

Кнуту природа фордыбачит.

Хоть часто мы себя казним

За сделанное, вряд ли сим

Мы грех свой признаём буквально.

По-папски это как-то – в мяльню

Запихивать другого, чтоб

Тот повредил свой эскалоп.

Так школьники лишь сносят розги,

Чешась или роняя слёзки.

Но в случае, коль я займу,

Сэр, ваше место, никому

От этого не будет счастья:

Чернь хочет ведь филейной части

Лишь вашей. Хоть я не боюсь

Быть поротым, всё это гнусь».

«Тогда я учиню экзамен

Тебе, – сказал наш сэр, – весь пламень

Вложу я, Раф, в твой конский кнут.

Ты устоишь ли, наглый плут?»

Ответил Ральфо: «Лучше вас я,

Сэр, выпорю, ведь я согласья

На порку не давал, а вы

Давали. Всё идёт, увы,

К тому и так. Для тренировки

Сгодится это. Вы ведь ловки».

Сказал тут сэр: «Ничем тебя,

Как вижу, не пронять. Грубя

Ты отвечаешь мне. Хоть разум

Тебя не убедил, отказом

Своим меня ты не смутишь.

Заставлю я тебя, и шиш

Ты скажешь что, пусть нам расстаться

Придётся. Хуже святотатца

Себя ведёшь ты. Я ведь зрящ:

Дрожишь ты за свой новый плащ.

Принять за рыцаря удары

Обязан сквайр, коль хочет пары

Соединенья: я вдову

Заполучу тем самым. Рву

Меж нами ты конец положишь,

Коль мне своей спиной поможешь.

Для наших хорошо церквей

Пожертвовать слегка филей.

Коль ты откажешься, с тобою

Мы разойдёмся и с такою,

Причём, враждой, что нам не быть

Друзьями больше».

«Сэр, дружить

Важней мне с вами было плоти, —

Так Ральфо заявил. – Пожнёте

Вы то, что сеете. Разгон

Вы взяли, как Зелёный Джон[233],

Но я насилью не позволю

Мне ущемить хоть в чём-то волю.

Вам наша ссора не даёт

Прав никаких держать за скот

Меня. Принадлежит мне bona[234]

Навек. Вы – как епископ Боннер[235],

Который наших сёк святых,

Но я не дамся, ибо слых

Пойдёт об этом тотчас всюду.

Негоже вымещать причуду

Свою на верном сквайре. Вас

Прошу, одумайтесь, фугас

Пока не разорвался. Наши

Хоть и враждуют церкви, каши

Такой заваривать не след.

Хлебнёте вы немало бед,

Коль к лобному свернёте месту.

Вас будет некому из теста

Сего вытягивать. Синод

На помощь точно не придёт.

Его все члены, кто брудасты

Как на подбор, не бросят касты

Своей, плюс вычурны они,

Индийским пагодам сродни.

Они утопят, как котёнка,

Вас, сэр, – такая работёнка.

Вы чокнутый для них, юрод,

Отживший век свой, иль приплод

Той Валаамовой ослицы,

Что вдруг смогла разговориться».

На этом сэр наш посерел,

Как пепел. Ральфо оглядел

Внимательно, дрожа всем телом,

Потом лицом стал покраснелым,

Словно огонь, и так сказал:

«Я в плен был взят однажды, ал

От вражьей крови. Не хотели

Меня менять, но бочку эля

Всё ж приняли как выкуп. Был

Я слишком ценен, до стропил

Их головою доставая[236].

Они боялись, что кривая

Моей судьбы их погребёт

Всех под собой. А идиот

Полнейший нынче мне лупцовку

Устроил, и причём так ловко,

Что я сперва не понял: он

Лишь провокатор иль морон[237].

На церкви вот такие шавки

Растут, как будто бородавки,

И, словно в ране червяки,

Гниенье создают-таки».

На этом Гудибрас (позорно

Писать об этом даже) взор на

Свой меч направил и извлёк

Его из ножен. Ральфо вбок

Скакнул и свой достал мгновенно.

И стала бы кровавой сцена,

Не разразись тут страшный шум,

Блокировавший всякий ум.

Решили оба, что их кто-то

Решил атаковать, без счёта,

Согласно шуму, шло бойцов

На них двоих со всех концов.

Они (мне стыдно выраженье

Такое) испугались тени

Даже своей, и хоть вдвоём

Готовы были к бою, гром

Стоял такой, что лучше было

Сбежать. Вскочил наш сэр-верзила

На буцефала, сквайр свою

Кобылу оседлал, чтоб в прю

Не вмешиваться, ибо это

Уже не порка, а вендетта

Кого-то им двоим была.

Из леса тут, из-за угла

То бишь, рога раздались, своры

Собачьей лай, за ним шумёры

Шли, то есть егери, а звук

От барабанов, их тук-тук,

Казался градом, бьющим в крыши[238].

На этом Гудибрас наш рыже-

Бородый придержал коня:

Напоминало всё, звеня

И грохоча, триумф, что в Риме

Происходил. В сей пантомиме,

Озвученной столь громко, он

Не видел стержня, весь трезвон

Впустую был, как будто. Тут он

Узрел повозку, в коей Тутон-

Хамон мог ездить. Шло за ней

До чёрта жилистых парней.

Кто был внутри, он не увидел,

Но поражал роскошный выдел.

За ними всеми ехал на

Коне гигантском, скакуна

Срамящем всяческого, некто

С трубой огромной для комплекта.

Волынок вслед раздался вой,

Что был поддержан сей трубой.

Их тон, без игрека и зета,

Был грязен, как пары клозета,

Иль как визжание свиней,

Которых режут, – нет, шумней.

За ними провезён в корзине

Инкогнито был, образине

Подобный, ну а та зерна

Была на трети две полна.

Его он черпал и для птичек,

Видать, разбрасывал, раскидчик.

За ним на клюсе, что рога

Имела, двигался слуга,

Неся железную перчатку

И шпоры золотые. Шатко

Сидел он на коне, в другой

Руке он меч держал нагой,

Но только долу рукоятью.

За ним трусил в военном платье

Сам вексиллярий[239], а штандарт

Был нижней юбкой. Экий жарт!

За знаменосцем амазонка

Шла, то есть ехала: хоть звонко

Копыта били, тет-а-тет

Она с хвостом была, а вслед

Ей двигался солдат. Оружьем

Веретено ей было. С мужем

Сим, продолжавшим семенить,

Она пряла, держал он нить.

Вокруг неё бежали целой

Толпой глашатаи с омелой

И с факелами слуги. Пол

Её был женским, но сэр счёл

Его мужским – подобьем Спора

Неронова[240], или для спора

Папессы Иоанны[241] суть

Он мог бы здесь упомянуть.

Время от времени галдела

Толпа, но вряд ли ради дела.

Гнела его идея фикс,

Что был в повозке важный икс.

Так иль иначе, наши двое

Мечи убрали и в покое

Сидели в сёдлах. Гудибрас

Не выдержал и подал глас,

Что был исполнен критицизма

На счёт такого кретинизма:

«Не видел в жизни я своей

Процессии её глупей.

Языческой она подобна,

О коих нам жужжат подробно

Античных авторов рои.

Они в писания свои

Внесли детали сходной сходки.

Триумфы в Риме были чётки:

Вёз в колеснице генерал

Раба, кто нагло повторял

Memento mori[242]. Здесь же нету

Сего, но женщина валету

Даёт с ней прясть. Был римлян миг

Победный вешаньем туник

В виде значков ознаменован.

А здесь штандарт – взгляни, каков он! —

Простая юбка. Греки, те

Несли с собою в тесноте

Рядов во время всех мистерий

Простые яйца, но в их вере

Мистический был в этом смысл[243].

А здесь один, совсем закисл,

Швыряет яйца оземь. Судя

По вони, что вдыхают люди,

Они протухшие совсем».

«Я, – Ральфо отвечал, – не вем,

К чему всё шествие. Хотя бы

У римлян не сидели бабы

Лицом к хвосту, зато мужей

Бивали часто. Им бичей

Взамен был бычий член, хоть дико

Нам это – кнут из чекалдыка.

Как кролики, их жёны пол

Меняли[244]. Когда муж был гол,

Его имели, как корову,

Так что рога совсем не ново».

Сказал наш сэр: «Откуда взял

Ты это всё? Такой накал

В семье был вряд ли свойствен Риму.

Быть побеждённым их режиму

Не представлялось чем-то вон

Из рук. Коль бит и побеждён

Был генерал, все горевали,

Но не был тот за то в опале.

При этом не могла их рать

С полей сражения бежать,

Не давши бой, а коль сдавалась,

Изменой то у них считалось.

Что ж до процессии, она

Пародия на времена

Античные. Триумфов вместо

Были овации. Им Веста

Ещё мирволила, и их

Купить за гору золотых

Возможно было. Означала

Овация, что крови мало

Пролито, что завоевал

Легко победу генерал

Иль убеждением, иль криком.

В курульном кресле он на диком

Сидел там Тибра берегу,

Потом въезжал в него. Могу

Его сравнить я, Ральфо, с дожем

Венецианским, кто похожим

Был занят ритуалом, в брак

Вступая с морем[245]. Море так

Послушней становилось многих

Их жён. Но правил этих строгих

Обряд идёт аж с тех времён,

Как оседлала Зверя трон

Та вавилонская блудница,

Про кою в Книге говорится,

А Рим продолжил лишь. Обряд

Языческий ведёт нас в ад,

Святым[246] остерегаться нужно

Таких процессий, Ральфо, дружно.

И мы, чтобы сию пресечь,

Сейчас же обнажим свой меч».

Сказав всё это, сэр направил

Коня в толпу. Он на́ кон ставил

Свою и Ральфо жизнь. Хотел

Пробиться к главарю он, смел,

Как никогда. В толпу заехав,

Он дал ей знак молчать, доспехов

Её не побоявшись. Та

Замолкла враз, а сэр уста

Свои отверз и рёк: «Что значит

Всё это шествие? Маячит

В нём конь с рогами. Мне теперь

Ясней, как вавилонский Зверь

Мог выглядеть[247]. А эта дама

И есть блудница: ладно б прямо

Она сидела, так ведь нет,

Лицом к хвосту, а конь-то блед.

Всё шествие сие – Писанья

Затменье солнечного, а не

Простой парад. Его масштаб

Похож на вынос римских пап,

На ход Антихриста, на что-то

Не наше с привкусом киота.

Всё для того здесь, чтобы жён

Позорить, кто, как воскрешён

Был наш Спаситель, увидали

То первыми. Вы всякой швали

Набрали, чтоб срамить их, нам

Кто ближе всех. Когда Бедлам

На площадь хлынул, жёны ложки

Несли, чтоб мы купить картошки

И ружей бы могли для сил

Вооружённых, вместо вил.

Мужья их новыми святыми

Вмиг становились, пав во имя

Любимой церкви. Люд избрал

Себе епископов из фал

Осадных, их мотивы были

Дать власть ему и изобилье.

Да, жёны грабили мужей,

Ведь церковь им была важней

Всего, а серебро и злато

На нужды нового прелата

Шли долго. Так парламент смог,

Благодаря им, нужный срок

Держаться. Их мужья сидели

На костных пудингах[248], чтоб цели

Своей лишь добивались, но

Постились сами. Пал на дно

Давно бы бедствий город Лондон:

Урок руками верных жён дан

Был, как его спасать – они

Окопы рыли ночи, дни,

Маршировали с барабаном

По улицам в строю и рьяным

Подобны были львицам. От

Тепличных леди, кто забот

Не знали раньше, до торговок,

Да, устрицами – все корчёвок

Пней не избегли и траншей

Дождливой грязи, ну и вшей.

Служанки шли, войной задеты,

Теперь работать в комитеты,

Чтоб, ухайдакавшись вельми,

Снабдить военных лошадьми.

Не жёны ли тогда в аврале

Командующих выбирали?

Неужто…» Сэру тут в лицо

Попало тухлое яйцо

Чуть ниже глаза и разбилось.

Такое Гудибрасу снилось

В кошмарах только: весь желток

На бороду его истёк,

Но был он тоже рыж, по этой

Причине инцидент отпетый

Замечен не был. Тут урод,

В корзине бывший, как швырнёт

Другое в Ральфо. Сэр от вони

Позеленел, ища в колонне

Обидчика глазами, а

Найдя, с мечом помчался на

Него. Раф был немного сзади,

Но тоже в боевом надсаде.

Факелоносца он задел

Мечом, и факел в гущу тел

Упал. Решив, что тот в атаку

Идёт, наш Раф огрел конягу

Его меж глаз. Конь седока

Мгновенно скинул, трепака

Ему задав копытом. Сразу

Случилась паника. Экстазу

Поддавшись боевому, наш

Герой и Раф скрестить палаш

С врагом хотели, но тот прытко

Их обступил, а это пытка —

Хотеть прорваться и не мочь.

Тут сэр наш исхитрился прочь

Скакнуть, да лихо так, что в гриву

Вцепился. Раф рванулся живо

За сэром. И во весь опор

Помчались, не жалея шпор,

Герои наши. Так скакали

Они довольно долго, стали

Их кони уставать. Узнав,

Что нет погони, сэр и Раф

Остановились. Сэр тут, выдох

Свершив, промолвил, весь в обидах:

«Тот икс в повозке глуп: его

Процессия лишь шутовство.

В ней чести нет: яиц швыряньем

Её не поддержать и аним

Своих не отбелить. Наш враг

Бесчестным был хужей дворняг.

Есть правила войны, и рядом

Там даже нет травленья ядом,

А как иначе назовёшь

Ты эту вонь, едрёна вошь?

Они, наверно, яйца эти

Едят, засим смердят их кмети[249].

Когда я их конём припёр,

Они не дали мне отпор,

А, как бздуны, стояли тихо,

Пока своё я сеял лихо.

Короче, честь, что мы с тобой

Утратили, удрав, любой

Назвал бы чести их уроном.

И хорошо, что за патроном

Своим ты поскакал стремглав.

То был отход почётный, Раф.

С таким количеством нам биться

Было бы трудно. Но вдовица

Услышит про мой монолог

В защиту женщин. Может, слог

Мой тронет сердце твёрже камня.

Стараться буду я, пока мне

Она не сдастся. Мой дублет

В грязи, но как цезаревед

Светоний пишет, грязи ванна

Сулила власть Веспасиану[250].

Из падальщика стал он им-

Ператором и поднял Рим.

Так почему же мне грязюка

В любви, которая есть мука,

Не предвещает тех же жатв?

Давай умоемся, и клятв

Ты дашь мне пару, что, коль спросит

Вдова, где ветер меня носит,

Ты скажешь ей, мол, я сдержал

Свою и стал от порки ал».

Так рёк наш сэр, и оба homme’a[251]

Пошли на поиск водоёма.