Краткое содержание:

Герой наш, угодив в тюрягу

Почти случайно, всю отвагу

Вложил теперь в любовь, и та

Ему открыла все врата.

Здесь будет про визит той леди,

О коей грезил он. К победе

Придёт всё: из дыры, волшбой

Хранимой, выйдет рыцарь мой.

Пришла пора внести в поэму

Романтику. Читатель, все мы

Устали от мечей, дубин,

Ран, синяков. Способны в сплин

Вогнать они. Смысл песни этой

В любви, премного раз воспетой.

Вздохни, читатель, ну а я

Путь проложу в её края.

Не странно ль, что мужские грёзы

Всегда одни, хотя угрозы

Прямые грезящему есть

Вокруг? Писатели, кто в честь

Любви слагают гимны, часто

Изображают дам без наста

Грехов, а рыцарей, кто их

Хотят добиться, вихревых

Подобьем натисков. Порою

Утрачивают ум герои

От ревности. Как слух речёт,

Кровь ведьм обороняет от

Их пакостей. И часто дамы

Теряют кровь в теченье драмы

Любовной, чтоб охолонул

Их рыцарь. Рыцарь же, в разгул

Впадая страсти, пластырь с раны

Срывает[165]. Христарадник драный

Так милостыни просит, как

Флиртует тот. Он взять в кулак

Аж целую страну способен

За миг, хоть до неё колдобин

Должна быть уйма, коль судить

По картам. Нежной страсти прыть

Выказывает к той он, кто не

Жила в ту пору[166]. Оболони[167]

Под стать поэты: мысли все

Идут за рифмой. В полосе

Такой неясно, что важнее,

Мысль или рифма. Я за нею,

Ей Богу, не гонюсь, но всё ж

Чуть меньше с ней в коленках дрожь.

Наш рыцарь – помните? – лишь блага

Желая, угодил в тюрягу

Со сквайром вместе. Синяков

Вкусили оба. Не таков

Наш сэр, чтоб унывать. Но ныне

Устал от споров он, латыни

Своей включительно, плюс всей

Медвежьей травли. Одиссей

Не напрягал так ум, как пленный

Наш Гудибрас, чтоб из презренной

Дыры освободиться. Пал

Он ниже некуда. Оскал

Фортуны был так явен сэру,

Что та должна была и меру

Знать, поворотом колеса

Вновь взмыв его под небеса.

Есть дама, кою кличут Славой,

Она была бы величавой,

Когда б не в воздухе жила,

Хамелеоны словно[168], зла

Двуногим не желая. Ела

Она свои слова, а тело

Крылато, но, как рукава,

Крыла с него свисают два.

На них глаза и уши, кроме

Того, и языки. В плероме,

Как мистики нам говорят,

Подобных нет других. Наряд

Весь крылья, правды так разноской,

Но чаще лжи, она по плоской

Поверхности земли свой век

Весь занята, а человек

Их потребляет, издавая

«Меркурий» свой[169]. С ней вместе стая

Почтовых голубей. Висит

На шее сумка для обид

И восхвалений в виде писем.

Нрав Славы, в общем, независим,

Но подчинятся порой

Вестям сомнительным, что рой

Пчёл поселился в теле зверя,

К примеру, что мертвец, ощеря

Зубёшки, из гробницы встал,

Что град величиной в овал

Яиц на поле выпал, или

Что сука разродилась, мили

Пройдя, вернуться чтоб в семью,

Щенками с лапами восьмью,

Что видели по крайней мере

Семь человек, как в атмосфере

Зажглась вдруг новая звезда.

У Славы две трубы всегда,

Но с разными тонами. Звуки

Одной как нервные мяуки,

Другой как громы. В них дудит

Она поочерёдно. Стыд

Одна дурной, недоброй славы,

Другая – громкой. Люди правы,

Боясь её, но, как уже

Сказал я, злость в её душе

Отсутствует.

Что Гудибраса

В тюрьму упрятали, и часа,

Пожалуй, не прошло, как весть

Распространилась. Только лесть

Вдова привыкла слышать ране,

А тут такое. Смех в гортани

Её забулькал. Демокрит

Так не смеялся[170], как на вид

Приличная вдова, нимало

Не покраснев, захохотала.

Она обычно весела

На всех похоронах была,

Так что простим ей слабость эту.

Смеялась долго, пока где-то

В спине не щёлкнуло. Прострел

Болезнен был, и смех сомлел.

Решила тут вдова, что сэра

Увидеть нужно ей. Афера

Такая показалась ей

Полезной в смысле новостей

Из первых рук, чтоб после сплетни

Вещать другим в прохладе летней.

Его освободить из тьмы

Подвала замка, из тюрьмы

Она без всяких там решила

За выкуп, или как громила-

Толпа захочет. Вмиг она

Переоделась и, красна,

Как утро, прихватив служанку,

Отправилась в тюрьму к подранку-

Герою нашему. Нашла

Она его мгновенно. Мгла

Была в подвале. Он у стенки

Сидел на корточках, коленки

Согнув, упав в них головой

С руками на затылке. Вой

Она бы подняла, но рыцарь

Спал. Ральфо рядом был. Мне рыться

В деталях ни к чему. Как круг

Магический, велик испуг

К которому среди народа,

Прошла она, не знаю. Входа

В тот замок не было, могло

Помочь здесь только помело

Иль та дыра в стене, что рьяно

Пробил дубиною Магнано.

Не сразу сэр наш в темноте

Признал вдову. В своей мечте

Ясней её он видел: стёкла

Мечты прозрачны. Но как свёкла

Весь покраснел, признавши. Стыд,

Что та его пленённым зрит,

Залил лицо. Башкой об стену

Ударился он, чуть Елену

Прекрасную увидел. Вы

Представить можете: совы

Он был подобьем, пуча очи,

Не отличая дня от ночи.

Его мозги поплыли, чуть

Уста смогла та разомкнуть.

Вдова сказала: «Место это,

Шепнули мне, запретно. Вето

Каких-то ведьм на нём лежит.

Здесь духи тех, кто как бандит

И тать прославились, по слухам,

Витают. Этим страшным духам

Привольно здесь. Я вижу двух

Перед собой. Который дух

Из них, а кто из плоти, трудно

Определить во тьме. Так судно

Плывёт в ночи и все на нём

Как приведенья. Даже днём

Черно здесь. Дьявол бьёт набатом

В свой барабан тут. В мрачноватом

Я месте нахожусь. Звезда

На этом фоне – борода,

С которой я была знакома.

Досталось ей, видать, вне дома

Прилично: выдран целый клок.

Её хозяин раньше мог

Легко гонять врагов по полю.

Я, может, духа зреть изволю?»

Когда услышал Гудибрас,

Что дама хвалит из прикрас

Его любимую, он сразу

Приободрился весь и фразу

Такую выдал: «Госпожа,

Да, борода хоть несвежа,

Она моя, а я из плоти,

Хоть духом вы меня зовёте».

«Не может быть! – произнесла

Вдова. – Вы раньше ремесла

Воителя не посрамляли.

Узнала вас я по детали

Одной. Но что вас привело

Сюда, какое сверглось зло

На вашу голову?» Ответил

Так Гудибрас: «Ваш образ светел

В глазах моих, тьме вопреки.

Я пал на землю от руки

Валькирии, но прежде дважды

Я победил, что может каждый

Из черни местной подтвердить».

«Я верю вам. То, что вы жить

Остались, главная удача.

В чужой победе, видно, кляча

Виновна ваша. Кто в бою

Был изувечен, на свою

Имеет бороду любую

Права. Я с вами не флиртую,

Она растрёпана, но мне

Приятней гривы на коне.

Будь стриженой она по-русски

Иль напомаженной, утруске

Подвергшись конскою ездой,

Гордиться б рыжей бородой

Вам не пришлось. Она похожа

На знамя порванное. В дожи

В Венеции произвели б

Вас с нею, сэр. Как ваш ушиб?

Верней, ушибы? Мысль об оных

Мне доставляет боль, калёных

Щипцов достойную, а столб

Позора во дворе, что толп

Любимец, вызывает муку».

Ответил сэр: «Мне больно руку

Поднять – грудная клетка как

Один раздувшийся синяк.

Боль, древним стоикам согласно,

Хоть часто и изводит нас, но

Ни хороша и ни плоха,

Как почва, а на ней соха.

Земле, возможно, больно тоже

От вспашки, как сдиранья кожи,

Но разве это не субъект

Плодов? Бессмертный интеллект,

Избавленный от всех ошибок

Людских, в сравненье с нашим, гибок,

Мы боль воображаем, он

От боли крепко защищён,

А также от любых увечий.

А, значит, разум человечий

Не может быть уверен в том,

Что боль реальна. Нам гуртом

Довлеет мнимость, сдвиг по фазе,

Тогда как боль – полёт фантазий.

Одни от них прияли смерть,

Другие перестали сметь

Воображать, и чувство боли

Прошло. Я вспомнить здесь позволю

Себе такой пример: был дюк

В Саксонии, кто так свой тук

На теле нарастил, что мышки

Прогрызли плоть его в подмышке

И ей питались по ночам,

А, может, то был задний срам.

Короче, днём он их не видел,

А ночью спал. Id est[171] свой выдел

Не надзирал он жировой

И жил без боли. Если б свой

Он зад узреть мог, то от рези

Ужасной взвыл бы. Не в железе

И не в дубинах боль, а в нас».

Вдова сказала: «Гудибрас,

Вы правы: кто так толст, иммунным

Быть должен к боли. Но как струнам

Душевным боль свою бороть?

Коль честь задета, в нас не плоть

Болит, а сатанеют разум

С душой». Ответил сэр: «Безглазым,

Как видели мы, не страшна

Любая боль. А честь, она

Такая штука, что ей шрамы

На пользу лишь. Нет в ранах срама.

На войнах бьют покрепче, чем

Народ дрекольем. От экзем

Страдаем мы, от пуль, от палиц.

Порой вывихивают палец

Иль руку всю вам булавы.

Дуэли часты, коль уж вы

Про честь упомянули, не́ на

Мечах, а кулаках. Колена

Простреливают тоже. Тот,

Кто выжил, храбрецом слывёт,

Верней, тот, кто приял раненье.

А в Риме при освобожденье

Раба ему положен был

Удар рукой иль палкой[172]. Вил

Удар ничто. Царь Пирр силёнку

Имел ударом селезёнку

Лечить[173]. А негус[174], если кто

Из эфиопов был на сто

Процентов виноват в измене,

Его прощал и тем не мене

Сначала избивал в кисель.

Вставал тот на ноги, модель

Покорства, и царя поклоном

Благодарил, что был прощённым,

Хоть рёбер пару у него

И были сломаны. Всего

Я не припомню, как удары

Во благо шли. Тот, кто кошмары

В том видит, что обрёл фингал,

Тени бежит, как Буцефал[175].

Да, я побит, но я смиренно

Сношу побои. Как из плена

Мне вызволиться – вот, что ум

Гнетёт. Быть может, выкуп, сумм

Которого не знаю, черни

Придётся по душе, а терний

Я не страшусь. Мрак и тюрьма

Свели не одного с ума.

Бьют пушки поверху, коль ниже

Свои мы опускаем бриджи:

Намерен я удар судьбы

В дар превратить. Но вот кабы

На волю выйти, это б стало

Мне приближеньем к идеалу».

Вдова сказал так: «Вы, сэр,

Преодолели тот барьер,

Что служит большинству преградой.

Жалела вас я, но не надо

Жалеть такого смельчака.

Любить его мой долг, пока

Не станет он наглеть. Что слава

И стыд? – Восток и Запад. Браво

Вы сделали из них одно.

Раджа индийский так в окно

На казнь глядит, хотя громила

Его поклонник главный. Было

Неясно раньше мне про боль

И честь. Но коль битьё вам ноль,

Что скажете вы, сэр, про порку?

Вы помните ведь поговорку,

Что леди надо соль на хвост

Насыпать, чтоб поймать[176]. Внахлёст

Удары не страшны вам. Соль же

Из глаз ещё способна больше

Меня влюбить в вас, Гудибрас».

Признанье услыхав, потряс

Сэр мысленно руками, ими

Пригладив бороду. С такими

Словами был он незнаком.

Сглотнув возникший в горле ком,

Сэр произнёс: «Я поколочен

Был люто, но смотрю с обочин

На это всё. Мне вражий кнут —

Пустяк. Лишь страсть моя – маршрут,

Которым я идти намерен.

Я жеребец ещё – не мерин,

Мой лавр чуть подувял, но вы

Его сорвёте с головы,

Коль я не одержу победу

Над вами и в свой рай не въеду».

Вдова сказала: «Упыри

Лишь мерзкие всё на пари

Бездумно ставят. Не хотела

Я вас подначить. Мне омела

И поцелуйчики под ней

Прямого шутовства смешней.

Я не могу тому отдаться,

Кто страстью пышет. Он паяца

Напоминает. Так что вас

Я побеждаю, Гудибрас».

Ответил сэр: «Пускай доселе

Отпор давали вы постели

Совместной, это лишь каприз.

Я вас до положенья риз

Однажды доведу. Вы страсти

Своей не верите. Нет, здрасьте

Скажите ей, что, вроде ламп

У древних римлян, даже вамп

Таким, как вы, в гробах светили[177].

Любовь игра вам, так ведь? Или

Неправ я? Воздух вряд ли в грудь

Возможно сразу и вдохнуть

И выдохнуть. Нельзя любовью

Шутить. Иль так вы в участь вдовью

Свою влюбились, что вам брак

Подобен смерти? Из вояк

Нет никого, кто встать со мною

Способен рядом, бородою

Своей клянусь. Исподтишка

В брак не тяну я вас. Замка

Лишённый ключ он без взаимной

Любви. Страсть, словно лампа, дымной

Становится. В насилье акт

Любовный превращён. Мне такт

Природный не даёт, в чём iuro[178],

Сказать всего. Не стойте хмуро!

Насилье с женской стороны

Ещё ужасней, чем штаны

Спустить. Вам Бог дал всё, за то, что

Прекрасны вы, какого кошта[179]

Хотите вы, чтоб презирать

Мужчин и дальше? Коль вы дать

Любви не можете, хотя бы

Тот факт признайте, что вы слабы

В таком пути; позвольте тем,

Кто любит вас, познать эдем.

Коль вы шарахаться хотите

И дальше от меня, я прыти

Своей другой маршрут найду.

Нельзя достать с небес звезду,

Но можно наступить на горло

Любви, коль ту к стене припёрло».

Вдова рекла тут: «Коль вы мне

Сказали правду, что к стене

Я вас припёрла, то чуждаться

Меня должны вы. Ламентаций

Я не терплю. Любовь дана,

Чтоб мозг кружить, как залп вина».

Ответил сэр: «Ретироваться

Я не привык. В пределах плаца

Могу, но не в любви. Сказать

Не биться пульсу легче, стать

Вдруг безбородым легче, уши

Не напрягать – всё будет душе-

Полезней, чем любовь свою

Предать. На этом я стою.

Скажите мне луну струёю

Своей полить, и я устрою

Так, что её собью. Любовь

Из нас высасывает кровь,

Но если вы мне, как Омфала

Гераклу, скажете, чтоб стала

Убитого им шкура льва

Пред ложем ковриком, слова

Такие восприму приказом

Я, Гудибрас. Дубину разом

Я в прялку превращу. Был Рим

Позорищем не раз: к своим

Пылал его властитель сёстрам

Сластолюбивым жаром острым,

Блудливый жирный кардинал

С пажами в салочки играл.

Наш вождь в сенате по мордасам

Дал за распутство многим рясам[180].

Он нацию освободил

От самых масленых бузил.

Святой Франциск, кого лукавый

Пытался сбить с пути красавой,

На снежной бабе, вечно прав,

Пыл выместил, её обняв».

Вдова сказала: «Если жёны

Греховны так, то как препоны

Нам не поставил Бог, а дал

Нам развернуться, кто скандал

В себе скрывают априори?

Мы вечно то поём, что в хоре

„Всех турок против и всех пап“[181]

Воспринимается как ляп.

Зачем нас любят, если нужно

Нас ненавидеть всем и дружно?»

Ответил Гудибрас: «Препон

Возвёл Бог много. Так вам Он

За нелюбовь мстит тем, что сами

Вы по себе. В любовной драме

Вы победители, пока

Вы не влюбляетесь в быка,

Как критская царица. Страстью

Такой та вспыхнула, что мастью

В корову превратилась[182]. Есть

Такие, кто плюют на честь,

Совокупляясь хоть с гориллой,

Хоть с чёртом лысым. Блудной силой

Бог женщин наделил. Опять

Про Рим чуть-чуть. Когда гулять

На сторону бралась весталка,

Её, хоть многим было жалко,

Живой в могилу клали. Дочь

Спала с отцом[183], была не прочь

И забрюхатеть, а матроны

Со слугами сношались. Оны

Дела досель цветут, не так,

Как в Риме, может быть, но брак

Они сквернят. Любовь вне брака

Всё популярнее, однако».

«Сэр, вы огульны. Нет у всех

Таких привычек множить грех.

Вы обвиняете нас, женщин, —

Вдова сказала, – в блуде. Трещин

Виновницами в браке их

Назвали вы. Кто больше лих

Разглядывать чужие стати,

Как ни мужчина? В результате

Не верю я мужам: они

Гнилы все вместе сыскони».

Сэр возмутился: «Вы назвали

Гнилыми нас, а кто в астрале

От страсти, как ни мы? Да, нам

Привычка свойственна на дам

Глазеть, а вы зато когтите

Сердца, что в дырках все, как в сите,

От стрел любовных. Мы страдать

Привычны. Вам же наплевать

На муки наши. Мы, как угли,

Раскалены. А вы, от мук ли

Так наших возгордясь, все лёд.

Должны свою любовь мы, вод

Взамен, тушить презреньем, чтобы

Не задохнуться дымом. Кто бы

Помог нам? – Нет таких. Так скот

Геракла задом-наперёд

Ввёл Какус в свой вертеп[184]. Но сына

Зевеса не надул он. Длинно

Я говорю, но за хвосты

Любовь нас тянет в пустоты

Зиянье, как гигант тот самый.

Любовь охотничьею ямой

Грозит – как ветками с дерев,

Прикрыта жён красой и дев.

Но если мы скрепим печатью

Союз наш, и приму в объятья

Я вас, то свой оставлю раж

И буду „за“, как Альберт ваш[185]».

Вдова сказала на всё это:

«Любовь мужчин отнюдь не света

Аналог, а наоборот —

Ночь полная. Всегда расчёт

Стоит за нею. В царство мрака

Я не сойду при жизни, яко

Другие. Может быть, мошну

Решили вы набить, жену-

Богачку взяв. А страстность слога —

От дьявола, а не от Бога».

Сэр же подумал, не сказав:

«Насквозь я вижу, леди, нрав

Игривый ваш. Одною рукою

Оттолкнутой хотите мною

Вы быть, ну а другой рукой

Затащенной ко мне домой».

Потом он рёк: «Любовь без денег

Хиреет. Тот, кто молоденек,

Плюёт на это, но не нам

Притворствовать, что деньги срам.

Пусть красота цветок, но тона

Его недолгий век бутона

Спасти не может, а луна

И солнце нам дают сполна[186].

Все рыцари их ищут, хоть и

В романсах больше белость плоти

Их привлекает: чем белей,

Тем и невинней вид лилей.

По сути же, магнит объекта

В том, что богата эта некто.

Богатств всех не завоевать,

Но лишь на них прочна кровать.

А после можно половину

Свою любить, кладя на спину.

Мне надоел чин бобыля:

Есть деньги у меня, земля,

Я взял бы и жену без денег,

Но я ведь не шатун-бездельник:

Прирост мне важен. А у вас

Есть и земля, и грузность касс.

Ваш облик мне кишки все выжег,

Но я не из каких-то выжиг,

Хотя и полностью пленён

Был вами, слыша денег звон.

Прирост богатств нам обеспечен,

Идите за меня, и мечен,

Ведь aurum potestas est[187];

Союз наш будет, вот вам крест,

Полнейшим равноправьем. Или

Богатство вы своей могиле

Решили завещать? Пусть так,

Мы проживём: я не бедняк».

Вдова сказала: «Мне по нраву

Такая прямота. Вы здраво

Всё рассудили, чтоб любовь

Не корчить в письмах вновь и вновь,

Не падать в обморок, не биться

В петле, не думать утопиться.

Есть средство лишь одно меня

Заполучить вам, сэр: ни дня

Не ждать (я вся аж хорошею

От мысли), а хребет иль шею

Сломать себе. Ну, не в прямом,

Конечно, смысле, а чтоб гром

Раздался в здешнем кегельбане

От тел упавших местной рвани.

Коль вы не сможете, моё

Разбито будет сердце, чьё

Призванье было Гудибрасу

Отдать всех накоплений кассу.

Влюблённые сквозь тьму мытарств

Проходят и границы царств,

Чтоб получить своё, принцессу,

К примеру. Вы должны к эксцессу

Прибегнуть качеств боевых,

Чтоб доказать ко мне свой вспых.

Иначе я скажу, что дьявол

В вашей любви, как утка, плавал».

Ответил сэр: «Вы много – жуть,

Как много! – качеств окунуть

В болото черни попросили

Как доказательство, что в силе

Любить я, как никто. Воды

Я не боюсь и ради мзды

Я выплыву, как ведьма, топят

Которую. Но весь мой опыт

Подсказывает не сигать

В неё. Уж лучше вам отдать

Своих, как вы сказали, кассу

Всех накоплений Гудибрасу.

Доверье – главное. Хребет

Сломать иль шею мне обет,

Вам данный, не позволит, ибо

Я плаваю в воде, как рыба.

Готов я шеею рискнуть,

Как опытный солдат, чей путь

Тернист всего лишь за́ шесть пенни

В день, с вычетом еды, ведь рвенье

Моё принадлежит, мадам,

Вам целиком и только вам.

Иль как купец, кто вышел в море

За мздой и обнаружил вскоре

Корабль пиратский за собой.

Доверьтесь мне, пойду я в бой

За вас, мне лишь нужна поддержка

Моральная, и я, как пешка,

Пройду в ферзи».

На что вдова

Так отвечала: «Голова

Моя ценней мне вашей, всё же

Я поддержу вас, если в дрожи

Вы будете. От вас нужна

Попытка лишь. Иль вот – стена,

Побейтесь об неё башкою

Лишь пару раз, и вы такое

Сумеете свершить, что мир

Замрёт в восторге. Вас блезир

Ждёт, сэр, моей души и плоти,

Коль вы башку не расшибёте».

Сказал на это сэр: «Башка

Моя не медная, века

Назад которую скумекал

Наш незабвенный Роджер Бэкон.

И не индийская, о кость

Которой и мушкетов злость,

По слухам, плющится. Мне надо

Прежде, чем снова в эскападу

Соваться, подлечить её:

Она пережила битьё.

Но ради вас и плоти вашей

Рискну я ей среди апашей».

Вдова ответила: «Сперва

Нам нужно, чтобы голова

Осталась целой. Для того я

И здесь. Должна я небольшое

Со сбродом местным заключить

Что ль соглашенье. Ваша прыть

Чуть подождёт. На гордость, видно,

Придётся наступить. Обидно,

Но это так. Посмотрим, месть

Как велика их. Вас известь

Они б хотели. Если страстью

Пылаете вы вправду, счастью

Не тормоз это, Гудибрас.

Могу я вдвое больше вас

Любить, по здравом размышленье».

Сказал тут сэр: «Моё терпенье

Границ не знает. Гоблин, эльф —

Мне всё равно. Оракул Дельф

Иль дуб додонский[188] в предсказаньях

Так не уверены, как за́ них

Я твёрд в мной избранном пути.

Что чернь хотела б извести

Меня, я знаю. Соглашенье

В секрете будет пусть. В обмене

Меня на что-то будьте лишь

Тверды. Да воцарится тишь

Вокруг него. Луна и солнце

Скорей исчезнут, чем на донце

Окажется любовь моя.

Я ваше имя, не тая

Её, в кору деревьев врежу[189].

Я вас уже в мечтаньях нежу,

Моя не даст вам, леди, страсть

Ни преждевременно увясть,

Ни усомниться в ней. Источник

Она и юности, для почек

Полезный тоже. Пейте всласть,

Пока по вкусу эта страсть —

Вместо обычной здешней браги —

Гишпанской сладостней малаги.

Там, где проходите вы, след

Оставив, сразу роз букет

Из почвы вырастает. Специй,

Духов и пудры, коль вглядеться,

Точнее внюхаться, амбре

Дыханья вашего, в дыре

Сей даже слышного, сильнее.

Природа лучшее, что ею

Сотворено, при виде вас

Тихонько прячет прозапас.

Когда вы хмуритесь, мир сразу

Тускнеет, вашему лишь глазу

Покорный. Наша страсть народ

Любой в нём, да, переживёт,

И так, что лунные все фазы

В одну сольются».

Этой фразы

Вдова закончить не дала

И так рекла: «Мне похвала

Приятна ваша: поэтичен

Угар ваш. Но он неприличен

Моим ушам. Пусть ваша речь

Изволит вдохновенно течь,

Мне важно, чтобы шла из сердца

Она – не от ума. Стереться

Слова способны, а дела

Живут. Коль женщина смогла

На поэтическое слово

Так просто клюнуть, то основа

Её – бумажный чистый лист.

Хоть монолог ваш и цветист,

В нём правды нет. Сравнить дыханье

Со специями лишь в Коране

Возможно. Так и я могу

Сравнить его скорей с рагу

Французским, куда повар сыпет

Много чего. Ещё Египет

Рубины вместо женских губ

Воображал. Но автор глуп

Таких сравнений. Разве трещин

Нет на губах у лучших женщин?

Сравнить нас надо б с тем, на чём

Стоят все камни – с сургучом

Иль с канифолью, а не с блеском

Алмазов. В вашем списке веском

Их не было, но я к тому,

Что поэтизмы все лишь тьму

Наводят на предмет желанья.

Уста так сравнивали ране

С открытой устрицей, зубов

Где вместо – зёрна жемчугов,

А щёки с пламенным восходом,

Забыв, что жёлт он тоже. К модам

Таким поэты склонны все:

Ланиты – розы, что в росе,

Иль лилии, а лица – луны

Иль солнца в пятнышках. Их струны

Так мушки на лице зовут.

По ним, мол, высчитать маршрут

Возможно рыцаря к любимой.

Астрологи брались, но мимо

Он почему-то проезжал.

А голос наш им всем звучал

Музы́кой сфер. Должно быть, уши

Он потрясал и делал глуше.

От Пифагора так пошло,

Поэты ж сделали число

Планет бессчётным, рифмы ради.

Прозаики же им, не глядя

Вокруг, наследовали. Там,

Где пели те, звучит тамтам,

Иначе гонг. Поэты были

У нас великие по силе,

Хоть приукрашивали чуть.

Стрела всегда летит их в грудь,

Хоть целилась в гуся. Пусть пели

Все пастушки под звук свирели,

Он был как ножниц звук, когда

Те стригли опосля стада.

Поэтому всегда к поэтам

Я отношусь с приоритетом:

Их цель хотя бы высока.

Но, сэр, нет лучше вас стрелка

И так, к чему вам их оружье?

Костей оно гружёных хуже,

Что падают всегда на шесть.

Я б предпочла, чтоб эту лесть

Вы больше мне не расточали.

Свинину лучше жарить в сале

Своём, есть много средств унять

Немного страсть. Пора начать

С того, что сесть вам на диету.

Хотя, в дыру попавши эту,

Поститесь, рыцарь, вы и так,

А потому на быстрый брак

Направлены все ваши мысли.

Я вижу, вы совсем раскисли.

Брак хуже может быть дыры,

Коль щедрые его дары

Пустить на охлажденье стали,

Ещё горячей. Вам вначале

Себя потребно показать

Мне в деле, прежде чем в кровать

Вести. Благодарите Бога,

Что Он вас лишь во мрак острога

Сей бросил, а не оженил

До подвигов. Коль брак вам мил,

Гибрид дракона с обезьяной,

То дайте время мне со странной

Сей мыслью сжиться, показав,

К чему ваш приспособлен сплав.

Держите, целясь, выше дуло,

И попадёте в око булла[190]».

Вдове ответил Гудибрас:

«Я, в общем-то, уже не раз

Стрелял так. Но приказ ваш этот

Приму за честь и новый метод.

Вверху созвездья, красота

Их бесподобна и чиста».

Вдова сказала: «Равноправье

В союзе приравнять к оправе

Возможно лишь, а не к ярму.

Я знаю, сэр, что по уму

Вам уступаю, как по многим

Параметрам. Наш брак убогим

Грозится стать, коль неравны

Настолько мы. Другой жены

Достойны вы, меня умнее».

На что рёк сэр: «Для Гименея

Неравных нет. Коль в чём-то я

Превосхожу вас, то семья

Всё сгладит: поделюсь я частью

Своей любой, коль в ней я властью

Главы озолочён, чтоб ум

И доблесть с красотою, сумм

Превыше всех, слились, как это

Металлам свойственно. Монета

Мы с решкой и орлом, как конь

И всадник, если от погонь

Они уходят. Впрочем, право

Моё коня продать, а паву

Жену – никак. Так что мы с ней

Одно до окончанья дней».

Вдова, подумав, отвечала:

«С конём вы вместе, как мочало

И кожа. Вас принять к себе —

Его взять в стойло. Коль судьбе

Угодно, буду вас считать я

За близнецов. А раз вы братья,

Должна ответственность я взять

За мерина, что футов пять

До холки, и замок на ноги

Его подвесить. Коль в итоге

Продать его вам вдруг придёт

На ум, должна я знать, что тот

В руках достойных, ибо всюду

Одни мошенники. Я буду,

Коль близнецы вы, вас кормить

Отныне сеном. Зная прыть

Коня, предполагать я стану,

Что вы сбежите на поляну».

«Но я не мерин! – вскрикнул тут

Наш сэр. – За несколько минут

Я докажу вам это. Дайте

Лишь в вашей побывать кровати.

Клянусь своею бородой!

Остричь её мне, как живой

Процесс пресечь, как эмбриона

Убить во чреве. Стрижка вона

Распространилась как. Идёт

Она от женщин, кто щедрот

Природы в нашем отношенье

Не принимают. Во вмененье

Мужчинам бриться первой шла

Семирамида[191], за козла

Держа того, кто с бородою,

И лично брила, под пятою

Держа своей его башку

На камне. Я лишь то реку,

Что и кастрация оттуда

Пошла. Взгляните лишь на чудо

Сие! Разве таких бород

Сподоблен евнухов народ?

Ещё одно: не конь я. Нету

Хвоста, хоть я гнедого цвета,

Но всё ж я не о четырёх

Ногах, а двух».

Издавши вздох,

Вдова сказала: «Демагоги

Считают, что четвероноги

Мы были все когда-то. Так

В Германии один босяк-

Мальчонка потерялся в чаще.

Его пригрели волки. Вящий

Пример являл он, чуть подрос,

Того, как бегал он, что пёс

Иль волк, охотясь вместе с ними,

На четырёх ногах. И имя

У вас как у коня, и рост.

То, что отсутствует лишь хвост,

Я бы сказала, этот довод

Довольно слаб. Тут нужен повод,

Чтоб убедиться мне самой,

Что это так».

Рёк сэр: «Простой

Есть повод: дайте лишь одежду

Мне скинуть. Если нету между

Двух ягодиц хвоста, то мы

Поженимся, чуть из тюрьмы

Я выйду».

«Нет уж, храбрый витязь, —

Вдова произнесла, – женитесь,

Но не на мне. Я за коня

Не выйду замуж. Вы меня

Едва не обманули: нету

Отличий, хоть они предмету

И разному принадлежат

На теле, меж брадой до пят

Почти и рыжей и длиннющим

Хвостом, пылюку знай метущим.

Разве же хвост, как борода,

Не украшенье тел? Тогда

Вы конь и есть. В телах обоих

Они цветочки на обоях,

То бишь орнамент. Не хочу

Принадлежать бородачу

Такому я. Обрейтесь или

Не быть нам вместе. Иль к кобыле

Ступайте. Люди говорят,

Что принц Камбейский[192] лягушат

Ест, а потом щитковой коброй

Закусывает. Парень добрый

Он, но когда в одну кровать

С принцессой он ложится, рвать

Ту начинает всю от вони.

Ничем его не лучше кони.

Уж я скорей с ним лягу, чем

С вонючей бородой».

Сэр всем

Напрягся телом: «Коль природа

Благоволит ко мне, то хода

Обратного мне нет. Руда

Моя большая борода

И этим мне ценна. Не сбрею

Её я. Но коль вы на шею

Уже накинули петлю,

Я вас, сударыня, молю

Похлопотать об избавленье

Моём из плена. Промедленье

Любое лишь усугубит

Мой неприглядный внешний вид».

Вдова ответила: «Мне больно

Таким вас видеть в этой штольной

Тюрьме. Когда б я знать могла,

Что делать мне, чтоб вас от зла

Избавить, сделала давно бы.

В романах рыцарей зазнобы

Из тюрем избавляют, где

Те пребывают, о еде

Лишь думая и о любимой.

Обычно колдовство со схимой

Такой вторгается в их быт.

Чем ещё рыцарь знаменит,

Как не от чудищ дам спасая?

Но чтобы женщина простая

Его спасла, такого нет

Ни в песнях, что строчит поэт,

Ни во французских, сэр, романах,

Которых море филигранных.

Пожалуй, я нарушу сей

Порядок и своею всей

Налягу силой на запреты

Быть не принцессой, что поэты

С прозаиками в мир ввели.

Честь ваша чуточку в пыли

Пообваляется, но тело

Зато спасётся. Было дело:

Храм Чести в Риме не имел

Дверей, и выйти за предел

Тюрьмы вам не удастся с честью.

Хочу я ошарашить вестью

Такой вас: чернь готова из

Дыры вас выпустить, но приз

За это – яростная порка.

Что ж, выбирайте: иль каморка

Без света и еды, иль кнут,

Которым скот они секут.

Но вспомните, что порка – это

Мать добродетели, поэта

С учёным выведшая в мир.

Без порки их ориентир

В нём вряд ли бы сформировался,

Судьбы их судна б сбились с галса

Без розог иль ремней. А честь

Восстановилась, когда десть

Они бумаги исписали.

Потом их лаврами венчали

И в робы облекли. В любом

Из мест теперь есть ладный дом,

Где магистрат живёт, без порки

Оставшийся бы в прежней норке.

Придётся вам спиной стерпеть

С узлами кожаную плеть

И пострадать, как все страдали,

Кто выдающимися стали.

Всё обойдётся, нужно вам

Быть сильными. Я здесь, чтоб хам

Какой-то не припёрся с тем же

Условием. Мир светел, темь же

Лишь временна. Я ваш залог,

Ваш выкуп. С подпола замок

Сниму я тотчас, но должны вы

Мне слово дать, что перспектива

Быть поротым вас не страшит,

Что явитесь вы без обид

На чернь к ней сами. Не могу я

Присутствовать на ней, ликуя,

Как все, – мне стыд мой не даёт.

Когда натешится народ,

Я вас приму в свои объятья.

Если судьба такая сватья,

А брак иль виселица нам

Даются Богом, то не срам

И порка, разве нет? Какое

Есть средство на земле другое,

Чтоб охладить любовный пыл,

Чтоб муж с ума не посходил?

Страсть ведь мальчишка, какового

Поэты возвели в святого

Почти. Царь Персии порол[193]

То море, где цветок расцвёл

Венеры, та же вам мальчишку

И родила, что страсти вспышку

В нас провоцирует. С тех пор

Так славен розмарин, что спёр

Своё названье у ros maris[194],

Среди любовников. Ударясь

О наковальню, тяжкий млат

Лидийский и фригийский лад[195]

Поддерживает. В порке свисты

Бича не так уж голосисты,

Но тоже выдержку куют,

Ведь млату подражает кнут.

К тому ж процесс весь в сердце дамы

Вселяет страсть к страдальцу драмы.

Сей способ более прямой,

Чем тосты с женской жрать канвой;

Чем имя выкликать подружки,

К пивной прикладываясь кружке;

Чем клясться кончить жить, хотя

Всё это ложь; чем слать, шутя,

Ей апельсины из Китая,

Чтоб сердце тронуть; чем, мечтая

О встрече, подкупать слугу,

Чтоб в спальню влезть; чем на бегу,

Чтоб ревность возбудить, – как шкипер,

Со шлюхой переспать и триппер

Схватить; чем, мучаясь за прыть,

Галлоны пить, дабы отлить.

Страданье, что я предлагаю,

Ведёт вас, сэр, к земному раю,

То бишь ко мне. Всяк рыцарь, прям,

Как в тыне жердь, страдал за дам:

Так за инфанту из Тобосо

Страдал Кихот, кто шлялась босо[196];

За Изабеллу так паша

Пошёл в рабы, с ней быть спеша[197],

Его, чей к власти путь не краток,

Как кожу мяли для перчаток;

Так Флорио позор стерпел

За Бьянкофьоре, юн и смел[198]:

Его пороли, и от розог

Зад был его всё время розов;

Так леди мужа за дела,

Хоть был тот лордом, иссекла[199]:

За политические взгляды

Он был наказан – до упаду

Его хлестали, привязав

Ко спинке ложа. Он неправ,

Конечно, был, но за воззренья

Свои страдал. Клянитесь тенью

Отца, что стерпите бича

Удары, и я, горяча

От страсти, стану после вашей».

Ответил сэр: «Клянусь той чашей,

Которую испил Господь,

Смириться с чернью, что пороть

Меня решила. Коль цунами

Не встречу я, не быть мне с вами».

«Аминь», – произнесла вдова

И кликнула служанку. В два

Явилась счёта та и подпол

Открыла. С Гудибраса пот пал

Обильный наземь. Солнце уж

Садилось. Есмь не тот я муж,

Кто вам напишет, что во взоре

Вдовы был скрыт магнит все зори

Притягивать к земле. Луна

Потом взошла, вуаль она

С лица вдовы рукою страстной

Приподняла, что лик прекрасный

Таила от пытливых днём.

Она отсвеченным огнём

Во тьме сияла, днём же тенью

Лица скрывала выраженье.

Лучи как будто не луны,

А собственные – из казны

Лица все были. Темень – то, где

Все лица вымазаны в дёгте,

Но не её. Пайетки звёзд

Тут замигали. Где-то клёст

Защёлкал громко. Сном объятый,

Стал мир наш весь пассивной ватой.

Наш сэр решил ждать утра, чтоб

Под бич подставить свой салоп,

То бишь накидку Труллы. В этом

Он дорожил своим дублетом.

Короче, он решил поспать,

Хоть спал уже полдня, опять.