Как только военное восстание привело к краху многих государственных инструментов, в каждом городе, не захваченном мятежниками, власть на улицах перешла к вооруженным рабочим, которые внесли свой вклад в подавление восстания. Комитеты, сформированные профсоюзами и партиями рабочего класса, создали собственные автономные полицейские силы и места содержания под стражей, известные как checas (искаженное название ранней советской службы безопасности – ЧК). В хаосе, порожденном исчезновением большинства традиционных структур правопорядка, присутствовал и непосредственно криминальный элемент. Это было отражением давнего недовольства многолетней социальной несправедливостью, но также и результатом реализации худших инстинктов тех, кто воспользовался устранением социальных ограничений. Проблема усугубилась с открытием тюрем и освобождением тысяч обычных преступников.

В первые месяцы отправление правосудия было узурпировано комитетами и на какое-то время перестало быть функцией государства. Кроме того, на этих территориях прокатилась волна убийств, вызванных самыми разными мотивами. «Правосудие» комитетов в отношении сторонников переворота, месть рабочих, не состоявших в профсоюзах, за жестокость трудовых отношений и действия обычных преступников – все это слилось в беспорядочную динамику, которая остальному миру показалась разгулом насилия. Объектами нападений стали офицеры повстанческой армии (мятежники) и духовенство, видные представители старого истеблишмента – землевладельцы и бизнесмены, а также те, кто участвовал в репрессиях, последовавших за событиями октября 1934 года. Под прикрытием «народного правосудия» в отношении виновных в перевороте совершались также преступления, не имевшие политической подоплеки, в том числе ограбления, похищения, вымогательства, изнасилования и убийства. Когда все это было взято под контроль, начались другие акты возмездия за бомбардировки и зверства мятежников, о которых рассказывали беженцы. В конечном счете имело место и легальное насилие, осуществлявшееся государственными инструментами, организованными для борьбы с «внутренним врагом» – сторонниками военного восстания, занимавшимися саботажем и шпионажем.

Новая мощная революционная власть так и не пришла на смену республиканским органам управления. Однако в первые месяцы центральное правительство и каталонский Женералитет, автономное региональное правительство, могли лишь поддерживать видимость институциональной преемственности. Их приказы часто игнорировались. Первоочередная цель состояла в том, чтобы убедить более умеренных членов левых партий и профсоюзов вместе заняться пресечением неконтролируемого насилия, – особенно трудная задача в силу настроений анархистского движения. В то же время было необходимо создать правовую базу, которая охватывала бы спонтанные и часто противоречившие друг другу действия комитетов и checas. В конце концов многие левые (хотя далеко не все анархисты) признали, что для ведения современной войны требовалась централизованная система. Внутреннему насилию не будет конца, если не воссоздать республиканское государство, а на это требовалось время. Между тем республиканские власти были глубоко обеспокоены тем, что текущее положение дел не позволяет им заручиться дипломатической и материальной поддержкой Великобритании и Франции.

Самым разрушительным фактором, который сторонники мятежников за рубежом использовали в полной мере, являлись атаки на духовенство. За антиклерикализм открыто выступали как анархистская Confederación Nacional del Trabajo (CNT), так и антисталинская Partido Obrero de Unificación Marxista (P.O.U.M.). Андреу Нин, лидер P.O.U.M., на собрании в Барселоне в начале августа заявил, что рабочий класс решил проблему религии путем уничтожения всех до единой церквей[775]. Анархисты были менее уверены в себе и по-прежнему считали церковь могущественным врагом. В лучшем случае священников подозревали в том, что они уговаривали своих прихожанок голосовать за правых, в худшем – в том, что они использовали исповедальню для их соблазнения. Ненависть, проистекавшая из этого предположения, проявилась в следующем утверждении: «Церковь должна исчезнуть навсегда. Ее больше не будут использовать для грязного сутенерства»[776]. Другой причиной для антиклерикализма служила громко провозглашавшаяся приверженность имущих классов католицизму. В отношении промышленников к своим рабочим или землевладельцев к своим арендаторам и поденщикам было мало христианского милосердия. Анархисты, социалисты и коммунисты неизбежно начали подозревать, что привлекательность католической церкви для богатых заключалась в том, что она проповедовала терпение и покорность тем, кто боролся за повышение зарплаты и улучшение условий труда. Поэтому анархисты облекали убийства священников и сожжения церквей в идеалистическую форму предварительного очищения, необходимого для построения нового мира, как будто уничтожить религию было так просто.

24 июля канадский журналист Пьер ван Паассен взял интервью у лидера анархистов Буэнавентуры Дуррути в штаб-квартире профсоюза металлургов CNT в Барселоне. Когда ван Паассен заметил: «Вы будете сидеть на груде развалин, даже если победите», Дуррути ответил: «Мы всегда жили в трущобах и дырах в стене… Мы ничуть не боимся развалин. Мы собираемся унаследовать землю. Буржуазия может взрывать и разрушать свой собственный мир, прежде чем он уйдет в историю. Мы несем новый мир в наших сердцах»[777]. Процесс строительства нового мира включал в себя освобождение обычных преступников, считавшихся жертвами буржуазного общества. Выпущенные в города, где исчезли инструменты обеспечения общественного правопорядка, эти и другие люди совершали преступления под прикрытием революционного правосудия. Случай с журналистом Жозепом Марией Планесом стал свидетельством неоднозначных отношений между анархизмом и преступностью. 24 августа Мария Планес был убит анархистами, возмущенными серией статей, которые он написал под заголовком «Гангстеры в Барселоне», связав активистское крыло анархистского движения, Federación Anarquista Ibérica (FAI), с организованной преступностью[778].

В Барселоне президент Женералитета Луис Компанис отказался выдавать оружие, и рабочие просто захватили оружейные склады. В руках ополченцев-анархистов оказалось более 50 000 единиц огнестрельного оружия. В течение 19 июля войска мятежников были разбиты любопытным союзом преимущественно рабочих-анархистов и местной Гражданской гвардии, которая решительно сохраняла лояльность Республике. К тому времени, когда генерал Мануэль Годед прибыл на гидросамолете с Балеарских островов, чтобы возглавить восстание, переворот в Каталонии уже потерпел поражение. Генерала арестовали и заставили в радиоэфире приказать своим сторонникам сложить оружие. Характер поражения мятежников привел к путанице в отношениях между государственными институтами и властью, перешедшей в руки CNT-FAI. Непосредственным результатом этого стало нарушение правопорядка. Барселона была портовым городом с многочисленным люмпен-пролетариатом, состоявшим из докеров и множества иммигрантов, не имевших корней и перебивавшихся случайными заработками. Нет сомнений, что за фасадом революционных идеалов процветали воровство, вандализм и обычная преступность, хотя их масштабы преувеличивались как иностранной прессой, так и дипломатами, симпатизировавшими мятежникам.

Португальский консул в Барселоне сообщал об «актах мародерства и варварства, совершаемых ордами, которые делают все, что им вздумается, игнорируя приказы своих политических лидеров». Говоря о «неописуемо изощренной жестокости нападений на представителей духовенства обоих полов со стороны настоящих каннибалов», он утверждал, что во всем регионе не осталось ни одной церкви или монастыря[779]. Хотя апокалиптические формулировки этого отчета можно не принимать во внимание, в Барселоне действительно грабили магазины, особенно ювелирные, и кафе, вымогали деньги у торговцев, подвергали дома богачей вандализму и оскверняли церкви. Основными объектами гнева левых были священнослужители и военные[780].

В первые дни после военного переворота на события в Каталонии стали слетаться журналисты со всего мира. Некоторые из их первых отчетов были необоснованно мрачными. В сообщении агентства Reuters утверждалось, что на станциях метро валялись трупы и что «победившие гражданские силы правительства, состоявшие из анархистов, коммунистов и социалистов, сожгли и разграбили практически все церкви и монастыри в Барселоне». И далее: «После этого толпа, опьяненная победой, прошла по улицам города в одеяниях церковных властей»[781]. В течение следующих нескольких дней истории становились все более жуткими. Разгул террора описывался под заголовком «Священники умирают, молясь. Толпа неуправляема, и господствует классовая ненависть». Согласно этой статье, «священников вытаскивали с молитвой на устах из их монастырей, и расстрельные команды стреляли им в спины. Некоторым из них после смерти отрубали головы и руки в качестве окончательного акта мести»[782].

Журналисты, хорошо знавшие Испанию, писали более трезвые статьи о происходившем. Лоуренс Фернсуорт, опытный корреспондент лондонской The Times и New York Times, разделял популярную точку зрения, согласно которой антиклерикальное возмущение было спровоцировано тем, что отдельным военным мятежникам и их гражданским единомышленникам разрешали устанавливать пулеметы для обстрела рабочих на церковных колокольнях. Начальник службы безопасности Женералитета Федерико Эскофет Альсина опроверг эту информацию, хотя многие на улицах Барселоны в нее верили. Так, Жоан Понс Гарланди, видный член Esquerra Republicana de Catalunya (ERC), заявлял о единичных случаях, когда снайперы стреляли с церковных башен. 23 и 24 июля La Humanitat, газета ERC, сообщала, что из церквей велся пулеметный огонь. Однако в пользу утверждения Эскофета говорит тот факт, что в Каталонии ни один священник или монах не был судим по обвинению в стрельбе из церковных зданий. Напротив, утверждалось, будто анархисты заходили в церкви и стреляли в воздух, а затем заявляли, что огонь велся по ним, пытаясь таким образом оправдать арест священников и разрушение храмов[783].

Хотя, вероятно, это не было ответом на стрельбу снайперов, имели место многочисленные поджоги церквей, но, как отмечает Фернсуорт, каталонское правительство приложило все усилия, чтобы спасти те здания, которые оно могло спасти, например кафедральный собор. Церковь капуцинов на центральном проспекте Пасео-де-Грасиа уцелела благодаря тому, что францисканские монахи активно взаимодействовали с бедными. Описывая террор, Фернсуорт подчеркивал, что каталонский Женералитет не был в нем виноват и неустанно делал все возможное для спасения собственности и жизней: «Люди, занимавшие официальные посты, рисковали навлечь на себя гнев экстремистов и, соответственно, поплатиться своими жизнями, спасая священников, монахинь, епископов и некоторых других испанских граждан путем отправки их на борт иностранных судов или через границу»[784].

Вечером 19 июля последние мятежники – 9-й кавалерийский полк под командованием полковника Франсиско Лакасы – укрылись в монастыре босых кармелитов на проспекте Диагональ, который делит город на две части с запада на восток. Убедившись, что раненые Лакасы отчаянно нуждались в помощи, настоятель разрешил использовать монастырь в качестве госпиталя, но полковник превратил его в крепость, установив в стратегических точках пулеметы. Когда от начальника службы безопасности Женералитета Федерико Эскофета прибыл эмиссар, Лакаса заявил, что сдастся только Гражданской гвардии. Эскофет принял это условие, но в результате возникшей задержки здание окружила толпа людей, у многих из которых имелось при себе оружие, захваченное накануне. Мятежники занервничали и открыли огонь по толпе. Когда прибыл командир Гражданской гвардии полковник Антонио Эскобар Уэрта, мятежники начали выходить. Он пытался руководить их задержанием, но люди из толпы удерживали его, и он не смог вмешаться, когда убивали офицеров-мятежников и 4 монахов. Несмотря на героические попытки Эскобара защитить монахов и солдат, франкисты казнили его в 1940 году[785].

Позднее Эскофет писал, что появление на улицах тысяч вооруженных людей создало непреодолимые проблемы в обеспечении общественного порядка[786]. Это подчеркивает разницу между репрессиями в двух зонах боевых действий – репрессиями снизу в зоне контроля республиканцев и репрессиями сверху в зоне контроля мятежников. Эскофет также отметил тот факт, что в случаях налетов на дома богачей и церкви воровством занималось преступное меньшинство, признав честность и романтизм многих анархистов, которые отдавали деньги и драгоценности[787].

Победа сил рабочего класса создала для президента Компаниса, лидера буржуазной партии Esquerra Republicana de Catalunya, серьезную проблему. Он справился с ней мастерски. 20 июля, сразу после поражения мятежников, он принял во дворце Женералитета делегацию CNT-FAI в составе Буэнавентуры Дуррути, Хуана Гарсии Оливера и Рикардо Санса. По словам Гарсии Оливера, Компанис сказал:

Сегодня вы хозяева города и Каталонии, потому что вы в одиночку победили военных фашистов, и я надеюсь, вы не будете возражать, если я напомню вам, что вам не отказали в помощи немногие или многочисленные преданные люди из моей собственной партии, из Гражданской гвардии и Mossos d'Esquadra [местной полиции]… Вы победили, и власть ваша; если я не нужен вам как президент Каталонии, скажите мне сейчас, и я стану просто еще одним солдатом в борьбе с фашизмом. Если, с другой стороны, вы считаете, что на своем посту, с людьми моей партии, моим именем и моим престижем я могу быть полезен в борьбе, которая сегодня закончилась в этом городе, но которая неизвестно как и когда закончится в остальной Испании, тогда вы можете рассчитывать на меня и на мою лояльность как человека и политика.

Федерико Эскофет поставил под сомнение точность Гарсии Оливера. Однако ясно, что с очевидной искренностью и некоторым лукавым преувеличением Компанис обезоружил делегацию. Застигнутые врасплох, не имея никаких практических планов, они согласились на то, чтобы Компанис остался[788].

В другой приемной дворца результатов этой встречи ожидали представители всех остальных каталонских партий Народного фронта. Когда Компанис привел делегацию CNT-FAI, их всех убедили присоединиться к созданию Центрального комитета антифашистского ополчения (ЦКАО). Официальной задачей ЦКАО была организация социальной революции и ее военной защиты. Его генеральному секретарю Жауме Миравитлесу поручили разработать свод правил, который определял бы полномочия и обязанности каждого отдела. Однако он так и не сделал этого, что стало причиной хаотичной и противоречивой деятельности ЦКАО и в конечном счете восстановления полномочий Женералитета. Уже через несколько дней Компанис приказал министру внутренних дел (Conseller de Governació) Жозепу Марии Эспанье-и-Сирату восстановить общественный порядок в городах и деревнях Каталонии. 2 августа Компанис доверил правительство Жоану Казановасу, председателю каталонского парламента. К сожалению, Казановасу не хватило энергии и авторитета, которые, как рассчитывал Компанис, позволили бы как можно скорее покончить с двойственностью власти.

20 июля Гражданская гвардия и ополченцы CNT доставили главных офицеров-мятежников, арестованных в Барселоне, в крепость Монтжуик. Шесть дней спустя их перевезли на заброшенный океанский лайнер «Уругвай», ржавую посудину, превращенную в тюремный корабль. Поначалу с ними обращались хорошо, им позволяли сидеть на палубе и читать романы из корабельной библиотеки. Но этому пришел конец из-за их ребяческого поведения. Они упрямо встречали проходившие мимо итальянские военные корабли, вставая по стойке смирно и отдавая фашистские приветствия. Левые приплыли к ним на лодках, чтобы пригрозить, но заключенные отреагировали высунутыми языками и другими, более красноречивыми жестами. Хотя в итоге им запретили выходить на палубу, получать продуктовые посылки от родственников и друзей им все же разрешали. 11 августа руководителей, генералов Мануэля Годеда и Альваро Фернандеса Бурриэля, судили военным трибуналом на борту корабля. У них был адвокат в лице отставного офицера, который также имел юридическое образование. Обоих признали виновными и приговорили к смерти; на следующий день расстрельная команда казнила их в Монтжуике. Затем судили и казнили других мятежников. Тем не менее многие остались в живых, в том числе сын Годеда Мануэль[789].

Спонтанное решение Дуррути, Санса и Гарсии Оливера присоединиться к созданию Центрального комитета антифашистского ополчения было принято после некоторого обсуждения остальными членами руководства CNT. Они были плохо подготовлены – как идеологически, так и психологически, к формированию импровизированных государственных институтов, способных одновременно организовать и революцию, и войну. По сути, Компанис предложил им отличную возможность сохранить лицо. Какое-то время казалось, что рабочие контролируют ситуацию. Поначалу Женералитет обеспечивал желаниям Центрального комитета антифашистского ополчения юридическую форму, но из-за нехватки политического опыта у CNT ЦКАО постепенно превратился в подкомитет Женералитета, а затем и вовсе был распущен. Компанис фактически сохранил преемственность государственной власти и в перспективе справился с революцией, заставив CNT взять на себя ответственность без долгосрочной институционализации власти[790].

В краткосрочной перспективе, однако, CNT намеревалась расчистить территорию для строительства нового мира. Ее рупор, Solidaridad Obrera, оправдывал насилие против священников и капиталистов. Газета признала и рационализировала волну преступности, захлестнувшую Барселону:

Ничто не может сравниться с запахом пороха, способным высвободить все инстинкты, таящиеся внутри человека. В то же время беспорядки достигли той точки, в которой люди, заинтересованные лишь в удовлетворении своих эгоистичных и мстительных импульсов, стали неуправляемыми. Они и только они несут ответственность за то, что на этой неделе в Барселоне произошли события (и не в таком масштабе, как утверждается), которые Confederación Nacional del Trabajo, а вместе с ней и все организации, участвующие в революции, предпочли бы не допускать. Тем не менее мы не можем присоединиться к льющим крокодиловы слезы, к тем, кто в конечном счете несет ответственность не только за фашистское восстание, но и за то, что народ долгие годы находился в состоянии постоянной нищеты и еще более длительного невежества. Едва ли исход мог быть иным. Буржуям-эксплуататорам, священникам-мракобесам и лавочникам-хапугам пришлось пожинать плоды того, что они сами посеяли[791].

Через три дня, 1 августа, национальный комитет CNT выпустил манифест, в котором заявлялось: «Ни одна винтовка не должна замолкать, пока в Испании есть хоть один фашист»[792].

Бесконтрольность насилия со стороны анархистов обеспечивалась тем, что при ЦКАО Отдел расследований, отвечавший за общественный порядок, возглавлял экстремист FAI Аурелио Фернандес Санчес. Он добился отстранения от должности начальника службы безопасности эффективного Федерико Эскофета, поскольку был полон решимости контролировать FAI. В каждом городе и деревне был создан комитет обороны или революционный антифашистский комитет, в котором преобладали члены CNT или FAI. Фернандес делегировал полномочия «группам контроля и безопасности», так называемым Патрулям контроля (Patrulles de Control). В течение недели было сформировано 700 таких групп. Их состав отражал тот факт, что большинству убежденных анархистов претила идея выступать в роли полицейских, и они предпочитали сражаться на фронте. Поэтому вооруженными членами патрулей становились экстремисты, нацеленные на ликвидацию старого буржуазного порядка, и обычные преступники, освобожденные недавно. В основном они действовали самовольно, обыскивали и нередко грабили дома, арестовывали людей, обличенных как правых, и часто убивали их. В результате к началу августа в Барселоне были убиты более 500 мирных жителей. Также Аурелио Фернандес санкционировал нападение на тюремный корабль «Уругвай», в ходе которого погибло множество правых заключенных[793].

Иногда, когда комитетам обороны определенных населенных пунктов требовалось совершить какое-либо преступление, они договаривались, чтобы это сделали патрули из других городов на взаимной основе. Из соседнего города или района приезжал так называемый автомобиль-призрак с патрулем, снабженным черными списками (а предоставить их могли только местные). Таким образом, чужаки безнаказанно приезжали, жгли церкви, арестовывали или убивали местных жителей. Существовало множество моторизованных отрядов или бригад, чей транспорт отражал любовь FAI к роскошным седанам. Их часто возглавляли назначенные Аурелио Фернандесом уголовники, имевшие судимости, как правило, за вооруженные ограбления. Среди наиболее печально известных были бывший грабитель банков Жоаким Ауби, он же Эль Гордо, управлявший машиной-призраком в Бадалоне; Жозеп Реказенс-и-Олива, он же Эль Сек де ла Матинада, чья группа действовала в Таррагоне; Жауме Марти Местрес из Мора-ла-Нова, чья группа орудовала в деревнях по берегам реки Эбро; и Франсеск Фрешенет-и-Альборкерс, который доминировал в районе Вика на севере провинции Барселона. Фрешенет вместе со своими сообщниками Пере Агутом Боррелем и Висенсом Комой Круэльсом, известным как «калека с дороги в Гурб», управлял парком из 6 машин-призраков, которые обслуживались в гараже его семьи и оплачивались муниципалитетом. Их главными мишенями были представители духовенства[794].

Одну из самых жутких выездных групп такого рода, передвигавшуюся на так называемой машине «Мертвая голова» (death’s-head car), возглавлял Паскуаль Фрескет Лопис. Двадцатидевятилетний Фрескет был известен своим буйным нравом. Он сидел в тюрьме в начале 1930-х годов за вооруженное ограбление и по заданию FAI запугивал или убивал непокорных промышленников[795]. В начале войны Фрескет присоединился к барселонской колонне анархистов, которой руководил харизматичный Антонио Ортис из FAI, бывший плотник. Базой Ортиса служил Каспе на юге Сарагосы, небольшой городок, первоначально захваченный повстанческими силами – капитаном Хосе Негрете с 40 бойцами Гражданской гвардии. Негрете использовал женщин-республиканок и их детей как живой щит; соответственно, колонна Ортиса после занятия города 25 июля провела жестокие репрессии: 55 местных представителей правых сил казнили еще до конца месяца. Ортис присвоил отличившейся группе Фрескета звание «следственной бригады» и дал карт-бланш на охоту за фашистами. «Мертвая голова» на самом деле была черным тридцатипятиместным автобусом, украшенным черепами. На фуражках членов группы был вышит череп, и на груди они носили металлические значки в виде черепа[796].

В начале августа Фрескет вытеснил из Каспе некоторых оставшихся правых. Перед рассветом его люди выбежали на улицы, стреляя и выкрикивая повстанческие лозунги. Обрадованные тем, что город захватывают повстанческие силы из Сарагосы, 5 правых вышли из укрытия, размахивая оружием. Их сразу же задержали и расстреляли. После этого группа Фрескета, известная как «Бригада смерти» (Death Brigade), распространила террор по Нижнему Арагону, Теруэлю и Таррагоне. Они двинулись на восток, сначала в Фабару, где убили 15 правых, затем на север, в Риба-Рожа-де-Эбро, где 5 сентября убили 8 человек, а на следующий день еще 8 – во Флише в Таррагоне. Далее группа направилась на юг, в Мора-де-Эбро, где местный комитет не позволил ей никого убить[797].

Из Мора-де-Эбро «Бригада смерти» двинулась на запад, в Гандесу, где в ночь с 12 на 13 сентября казнила 29 правых. Фрескет вывесил над ратушей красно-черный флаг FAI, а затем обратился к жителям города с речью, провозгласив либертарный коммунизм. Днем 13 сентября они отправились на восток, в Фальсет, расположенный у подножия крутого винодельческого района Приорат в Таррагоне, где наблюдалась идентичная последовательность событий. Прибыв на автобусе и двух больших черных машинах, Фрескет и около 45 его людей немедленно задержали местный антифашистский комитет ERC-UGT и перекрыли дороги в город. С заката и до следующего утра, на основании списков, подготовленных местными членами FAI, они арестовали и казнили на кладбище 27 представителей правых сил. После этого Фреске собрал все население города и под черно-красным флагом FAI выступил с речью с балкона ратуши. Он оправдал убийства, заявив, что его отряд попросили приехать и «восстановить справедливость». Местная FAI действительно вызвала их, чтобы ускорить введение либертарного коммунизма, и сразу же начала массовую конфискацию земель[798].

Следующей остановкой «Бригады смерти» был Реус. Однако местный антифашистский комитет предупредили об их прибытии. Во главе с Жозепом Банке-и-Марти из Partit Socialista Unificat de Catalunya (PSUC, Объединенная социалистическая партия Каталонии)[799] коммунисты, социалисты и даже анархисты договорились действовать сообща. По приезде сам Фрескет первым делом отправился в штаб-квартиру комитета и сказал Банке, что его колонна прибыла для проведения зачистки фашистов. Пока Банке говорил ему, что его услуги не требуются, один из лейтенантов сообщил Фрескету, что их колонну на главной площади города, La Plaça de Prim (площадь Прима), окружили местные ополченцы. «Бригада смерти» была вынуждена уехать, и расправы как в Гандесе и Фальсете не состоялись. В итоге в конце октября 1936 года CNT пресекла деятельность Фрескета, поскольку она наносила урон репутации организации. К тому времени автобус убийц Фрескета казнил около 300 человек[800]. Как отмечал Жозеп Мария Планес в статьях, за которые его убили, было трудно отличить идеалистический революционный пыл от простой преступности. Контрольные патрули по всей Каталонии также приносили CNT дурную славу, но с этим мало что делалось именно потому, что ими руководил Аурелио Фернандес, очень высокопоставленная фигура в движении.

Под его общим контролем Центральный патрульный комитет управлялся генеральным секретарем, еще одним членом FAI, Жозепом Азенсом Джиолем. Азенс, которому помогал Дионис Эролес-и-Батльо, отдавал приказы о проведении расследований и задержаний. До своего роспуска после майских событий 1937 года патрули несли исключительную ответственность за уничтожение проповстанческих элементов в тылу. За этой функцией скрывались преступления, которые печально известная группа под названием «Парни Эролеса» совершали ради личной выгоды, мести или на почве классовой ненависти. Было и несколько патрулей, контролировавшихся другими партиями, например PSUC, создавшей их в отеле «Колон». Кроме того, существовало множество совершенно отдельных автономных групп с собственными частными тюрьмами, или checas. Фернандес, Азенс и Эролес не стеснялись привлекать криминальные элементы, считая их жертвами буржуазного общества. Вместе они руководили целой системой организации террора по всей Каталонии. Утверждается, что Аурелио Фернандес и один из его ближайших соратников, Висенте Жиль «Портела», были виновны в сексуальных преступлениях. Другая зловещая фигура FAI, Мануэль Эскорса дель Валь, глава контрразведки CNT-FAI, использовал свои подразделения для устранения всех предполагаемых врагов движения[801].

Так называемый Следственный комитет Эскорсы был создан в августе. Изображение революционного терроризма в правой прессе по всей Европе, а также протесты дипломатов привели к тому, что правительство Мадрида, Женералитет и Центральный комитет антифашистского ополчения потребовали прекратить «беспорядки». Руководство CNT опасалось, что жалобы на беспорядки могут стать механизмом для побуждения к возвращению старых государственных структур, и изначально создало комитет Эскорсы для расследования эксцессов. Гарсия Оливер назвал парализованного Эскорса, работавшего в инвалидной коляске, к которой он был прикован, «этим жалким калекой, моральным и физическим». Секретарь ЦКАО и впоследствии руководитель отдела прессы и пропаганды Женералитета Жауме Миравитлес вспоминал о нем как о «непримиримом и неподкупном Робеспьере FAI». Напротив, коллега Миравитлеса, Жоан Понс Гарланди, считал Эскорсу «главой неконтролируемых элементов FAI». Анархистка Федерика Монтсен, позднее ставшая первой в истории Испании женщиной-министром, назвала Эскорсу Феликсом Дзержинским испанской революции. Жестокость его методов вызывала у нее «значительное беспокойство, если не сказать страдание». В своем кабинете на последнем этаже штаб-квартиры CNT на улице Виа-Лаэтана он использовал огромную картотеку для преследования правых и преступников из числа анархистов[802].

Примером ранней работы Эскорсы стало дело Жозепа Гардениеса Сабате, печально известного бандита, жестокого и неуправляемого. Он не был амнистирован после прихода к власти Народного фронта, но 19 июля его освободили вместе с другими обычными преступниками. С группой своих товарищей он стал «экспроприатором» FAI, виновным в убийствах и грабежах. Уже 30 июля CNT-FAI выступила с заявлением о том, что все, кто будет проводить несанкционированные обыски в домах и совершать действия, компрометирующие новый революционный порядок, будут расстреляны. Через несколько дней после этого, 3 августа, Гардениеса и некоторых членов его банды задержали и казнили без суда и следствия. Это вызвало возмущение в определенных секторах анархо-синдикалистского движения[803].

Гардениес являлся культовой фигурой в движении, приобретя имя в период неограниченного гангстеризма с 1918 по 1923 год. Он был одним из самых видных так называемых людей действия, специализировавшихся на сборе средств путем вооруженного ограбления. Гардениес был убежденным и идейным анархистом, за свои деяния занесенным барселонскими работодателями в черный список. Во время диктатуры Примо де Риверы его сослали, затем посадили в тюрьму, но в апреле 1931 года в честь установления Второй республики выпустили по амнистии, и вскоре он вернулся к грабежам. Некоторые товарищи сочли поведение Гардениеса слишком экстремистским, и его исключили из движения. После освобождения из тюрьмы он вступил в ряды Контрольных патрулей и вскоре вернулся к старым привычкам, предположительно украв драгоценности из одного дома, в котором проходил обыск.

Казнь Гардениеса стала ответом руководства CNT-FAI на требования прекратить революционный терроризм. Его казнила группа во главе с Мануэлем Эскорсой, выбросив тело на окраине Барселоны. Ходили слухи, что Гардениес боролся до последнего и несколько его ногтей остались в машине, которая отвезла его в его последнее путешествие[804]. Мадридский анархист Фелипе Сандоваль, известный жестокий убийца, так описывал Эскорсу франкистам, допрашивавшим его: «Извращенная личность, физическое и моральное чудовище, человек, чьи методы вызывали у меня отвращение»[805].

Деятельность Эскорсы никак не успокоила сторонников умеренных взглядов, встревоженных зверствами анархистов. Усилия Женералитета по спасению жизней оказались более эффективными. Католикам, бизнесменам, правым, представителям среднего класса и духовенству были выданы охранные свидетельства. Более 10 000 правых получили паспорта для посадки на иностранные суда в порту Барселоны. Людям, чьи настоящие данные могли подвергнуть их опасности, выдавались паспорта на вымышленные имена. В 1939 году правительство Франции сообщило, что в ходе гражданской войны его консульство в Барселоне при содействии Женералитета эвакуировало 6630 человек, в том числе 2142 священника, монаха и монахини и 868 детей. 24 августа 1936 года консул Муссолини в Барселоне Карло Босси сообщил, что на итальянских военных кораблях были эвакуированы 4388 испанцев[806].

Лишь немногие из тех, кому помогли, проявили благодарность. Богатый финансист Микель Матеу-и-Пла, добравшись до зоны контроля мятежников, вошел в состав штаба Франко. После захвата Барселоны в 1939 году по рекомендации отца Хуана Тускетса он назначил Матеу мэром города. По политике, проводившейся Матеу, можно предположить, что он хотел отомстить всему населению за неудобства, причиненные ему FAI[807].

Левые Каталонии и мятежники по-разному обращались с трупами жертв внесудебных расправ. В Барселоне родственники погибших могли узнать о судьбе своих близких. Красный Крест, муниципальные санитарные службы или сотрудники судебных органов доставляли найденные на улицах трупы в больницы, где их фотографировали и нумеровали. Чтобы избежать любых подобных расследований, патрули FAI создавали крематории для утилизации тел своих жертв. Иногда тела сжигали с помощью бензина, иногда растворяли в извести. В других случаях их прятали в колодцах или закапывали в отдаленных местах.

Пока в Барселоне, как и в других местах, на улицах властвовали Контрольные патрули, любой, кого идентифицировали как священника, монаха, воинствующего католика или даже члена благочестивого общества, подвергался риску быть убитым или посаженным в тюрьму, – следствие традиционного отождествления церкви с правыми. Во время событий октября 1934 года в Барселоне произошли отдельные физические нападения на священников. Южнее, в Виланова-и-ла-Жельтру, разграбили и разрушили церковь Непорочного Зачатия. Все церкви в Вильяфранка-дель-Пенедесе, кроме двух, подожгли. Весной 1936 года были случаи, когда на улицах в священников бросали камни, совершали нападения на приходские резиденции и грубо срывали религиозные церемонии[808]. Во время войны преследования представителей духовенства в Каталонии со стороны FAI усилились.

Церкви грабились и сжигались дотла. Вначале священников в сутанах убивали на улице. Позже их и тех, кто помогал им в выполнении церковных обязанностей, ризничих и приходских управляющих, а также наиболее набожных католиков-мирян арестовывали, в основном члены FAI. После допроса в checa, куда их доставляли, их казнили. Многие священники сбегали или скрывались. В послевоенном отчете, составленном епархией Барселоны, было установлено, что многие из злоупотреблений в отношении духовенства и церквей, хотя и организовались местными экстремистами, на самом деле осуществлялись элементами со стороны. Во многих местах верующие выступали против нападений на их церкви, но иногда, чтобы спасти священнослужителей, им приходилось мириться с поджогами храмов или даже самим в них участвовать. Также было много случаев, когда местный комитет Народного фронта предотвращал убийства священнослужителей и помогал им бежать. В Вальсе, маленьком городе в Таррагоне, алтари большинства церквей подверглись разрушению, а здания использовались в качестве гаражей и сельскохозяйственных складов. Один особенно ценный алтарь XVII века спасли местные члены FAI, потомки скульптора, который его создал. И все же в этом городе убили 12 священников[809].

Согласно епархиальному отчету, во многих городах, таких как Гранольерс или Сиджес, антиклерикальные бесчинства организовывали местные комитеты. В Виланова-и-ла-Жельтру, где местные правые не принимали участия в военном перевороте и были застигнуты врасплох, левые провели менее жестокие репрессии, чем в других местах. Тем не менее из Барселоны прибыли грузовики с вооруженными людьми, которые заставили священнослужителей покинуть свои церкви и монастыри. Религиозные здания разграбили, но ни одно из них не сожгли дотла. Однако все общественные литургические практики свернули. Архив Земельного кадастра был разграблен, а большая часть документации – сожжена. Город находился под контролем комитета ополчения CNT. Орудовали и другие элементы, которые самовольно передвигались на очередных машинах-призраках, грабили дома и производили несанкционированные аресты. Многие убийства были совершены лицами, приехавшими извне, но имевшими связи с левыми внутри города. Из убитых патрулями в Виланова-и-ла-Жельтру только 4 являлись священниками. Напротив, более половины убитых в Льейде в течение пяти недель после военного восстания пришлось на представителей духовенства. За все время войны насильственной смертью умерли 65,8 % священнослужителей епархий Льейды. Ассоциация церкви с фашизмом у левых была усилена папскими заявлениями о том, что фашизм – лучшее оружие для победы над пролетарской революцией и защиты христианской цивилизации[810].

В основе многих актов насилия, совершавшихся идеалистически настроенными анархистами, лежала концепция «очищения огнем», расчистки земли от наследия прежней истории Испании. Однако она также использовалась для оправдания деятельности обычных преступников, которые были освобождены из тюрем и присоединились к патрулям и checas CNT-FAI. Лица, заключенные в тюрьму за вооруженные ограбления и убийства, могли быть просто преступниками или даже жестокими психопатами, но среди анархистов находилось немало гуманистов, прославлявших их как героев социальной борьбы[811].

Даже без освобожденных уголовников полностью сдержать давно подавлявшиеся антиклерикальные настроения, как только исчезли ограничения, было бы невозможно. Церкви и монастыри грабились и поджигались по всей зоне контроля республиканцев, за исключением Страны Басков. Многие из них использовались в качестве тюрем, гаражей или складов. Акты осквернения – расстрел статуй Иисуса Христа и святых, уничтожение произведений искусства или использование священных одеяний в пародиях на религиозные церемонии – носили, как правило, символический и зачастую театрализованный характер. В наиболее достоверном исследовании религиозных гонений во время Гражданской войны, проведенном монсеньором Антонио Монтеро Морено, подсчитано, что 6832 представителя духовенства и члена религиозных орденов были убиты или казнены. Многие другие бежали за границу. Народная ненависть к церкви являлась следствием как традиционной ассоциации ее с правыми, так и открытой легитимизации военного мятежа церковными властями.

Несмотря на убийства священнослужителей, в том числе почти 300 женщин, пропагандистские истории о раздетых монахинях, которых республиканские ополченцы заставляли танцевать на публике и подвергали групповым изнасилованиям, были дикими преувеличениями. Один знаменитый послевоенный рассказ, опубликованный под именем Фрая Хусто Переса де Урбеля, настоятеля монастыря Валье-де-лос-Каидос, был полностью выдуман писателем-призраком Карлосом Луисом Альваресом, журналистом, использовавшим псевдоним «Кандид»[812]. В 1936 году в Испании насчитывалось чуть более 115 000 представителей духовенства, из которых около 45 000 были монахинями, 15 000 – монахами, а остальные – священниками. По последним данным, во время войны погибли 296 монахинь, что составляет чуть более 1,3 % от общего числа женщин, служивших в монастырях и приходах в зоне контроля республиканцев. Это резко контрастирует с количеством смертей среди мужского духовенства: 2365 монахов и 4184 священника – более 30 % от общего числа монахов и 18 % светского духовенства на территории Республики[813].

Хотя данные о подтвержденных случаях сексуальных домогательств шокируют, их количество также крайне незначительно, даже с учетом нежелания жертв говорить об этом. После проведения исчерпывающих исследований Монтеро Морено пришел к выводу, что обычно монахини, даже если находились под угрозой, были защищены от сексуального насилия, но, правда, не от смерти. Монахини из орденов, занимавшихся социальной работой, таких как Малые сестры бедных, имели больше всего шансов избежать любых преследований. Архивариус епархии Барселоны, отец Хосе Санабре Санрома, собрал подробную информацию обо всех убитых монахинях и монастырских служащих. Почти все они были убиты в первые несколько дней. Санабре Санрома не упоминает о сексуальных преступлениях в барселонских епархиях. Те инциденты, которые все же имели место, – сексуальные домогательства к 5 монахиням и их убийство в деревне Риударенес в Жироне в период с 22 по 25 сентября – стали исключением. Чаще всего в качестве причины указывается широко распространенное среди мужчин убеждение, что молодые женщины могли попасть в монастыри только в результате принуждения или обмана. Напротив, мужчины из числа духовных лиц подвергались символическим и зачастую варварским пыткам. В этом проявлялось жгучее негодование по поводу чрезмерных привилегий церкви и ее возможностей контролировать повседневную жизнь, особенно жизнь женщин[814].

Ключевые фигуры Женералитета вели решительную борьбу с антиклерикальным насилием, невзирая на огромный риск, связанный с этим. Например, Жауме Миравитлес прятал священников и монахов в раздевалках футбольного клуба «Барселона», пока они ожидали выезда из Каталонии. Жозеп Мария Эспанья, министр внутренних дел, Жоан Казановас, премьер-министр до конца сентября и председатель каталонского парламента, и Вентура Гассоль, министр культуры, – все они проявили герозм. Асанья написал в своих заметках: «Гассоль спас многих священников. И архиепископа»[815]. Это была отсылка к кардиналу Франсеску Видалю-и-Барракеру, архиепископу Таррагоны. Епископу Жироны предоставили эскорт для выезда из города и отправки в Италию, епископы Тортосы, Сео-де-Уржеля и Вика также были спасены. В своем отчете от 24 августа итальянский консул Карло Босси отметил помощь, оказанную Жозепом Марией Эспаньей в эвакуации многочисленных религиозных общин, в том числе аббатства Монсеррат. Он упомянул, что начальник местной полиции, член PSUC, препятствовал выдаче паспортов. Тем не менее 11 сентября Босси смог сообщить, что еще 996 священнослужителей были эвакуированы на итальянских судах[816].

20 июля уполномоченный Женералитета в Таррагоне призвал кардинала Видаля-и-Барракера покинуть епископский дворец, но тот отклонил рекомендацию. Однако, поскольку городские церкви уже начали дымиться, он согласился переоборудовать дворец и соседнюю семинарию в военный госпиталь. Днем 21 июля из Барселоны прибыла большая группа хорошо вооруженных анархистов. Они выпустили из городской тюрьмы всех обычных преступников, затем разграбили и подожгли сначала монастырь Санта-Клара, а потом прилегавшие к нему женский монастырь и сиротский приют, управлявшийся босыми кармелитками. Простые граждане помешали им сжечь церковные библиотеки. Кардинал все равно отказывался уезжать. В конце концов он согласился это сделать, когда ему сказали, что если он будет медлить и дальше, то его можно будет вытащить только ценой значительного кровопролития. 21 июля Видаль-и-Барракер укрылся в монастыре Поблет, расположенном в отдаленном районе на полпути к Льейде. Туда из Оспиталета на юге Барселоны приехал патруль анархистов и под дулом пистолета заставил кардинала пойти с ними. Они ехали в сторону Оспиталета, чтобы предать его суду, когда в машине закончился бензин. Прибывшее подразделение Штурмовой гвардии освободило кардинала. Его отвезли в Барселону, где Женералитет договорился с Карло Босси о его изгнании в Италию[817].

Несмотря на спасение кардинала Видаля-и-Барракера, 86 представителей духовенства – 58 священников и 28 монахов – были убиты в столице провинции Таррагоне с 23 июля по 22 декабря, когда репрессии удалось взять под контроль. Треть из них была убита в первые десять дней, еще треть – в следующие три недели августа, а остальные – в течение следующих четырех месяцев. Во всей провинции жертвами стали 136 священнослужителей[818]. 21 августа группа железнодорожников из CNT схватила и судила стихийно созданным трибуналом генерального викария Видаля-и-Барракера Сальвадора Риаля-и-Льобераса. Председатель этого трибунала объявил, что Риаль автоматически приговаривается к смерти, поскольку «пролетариат договорился уничтожить всех священников». Ему предложили спасти свою жизнь, раскрыв место хранения средств епархии. Викарий отказался, и его посадили без еды и воды в крошечную кладовку на тюремном корабле «Рио Сегре» в гавани Таррагоны. Так как он продолжал молчать, его уже собирались расстрелять, когда в результате создания народных судов 24 августа местные ополченцы лишились юрисдикции[819].

То, что произошло с духовенством в Таррагоне, было характерно для всего региона. В общем и целом наибольшее количество убийств духовных лиц в Каталонии пришлось на период с 19 июля по конец сентября 1936 года. В дальнейшем благодаря функционированию народных судов с минимальными судебными гарантиями священнослужители, как правило, получали тюремные сроки. Епископу Барселоны, доктору Мануэлю Ирурите Альмандосу, реакционеру, повезло меньше, чем кардиналу Видалю-и-Барракеру. 21 июля, когда патруль обыскивал епископский дворец, он скрылся в доме ювелира Антони Торта, благочестивого католика, который также предоставил убежище 4 монахиням. 1 декабря патруль из Побленоу обыскал мастерскую Торта и обнаружил доктора Ируриту. Хотя Ирурита утверждал, что он простой баскский священник, ополченцы решили, что он являлся кем-то важным. Предполагается, что его застрелили вместе с Антони Тортом в Монкаде 4 декабря. Тем не менее ходили слухи, что его спасли. Ирурита точно был объектом переговоров об обмене пленными, которые в 1937 году вел баскский священник Альберто де Онаиндия. Также утверждалось, что епископа видели в Барселоне в 1939 году. Тесты ДНК, проведенные в 2000 году, не поставили точки в этом вопросе, и спекуляции продолжаются[820].

Таким образом, под речи о революционной справедливости совершались акты насилия, и не только в отношении духовенства. Это насилие отражало народное возмущение военным переворотом и его попыткой свести на нет достижения Республики. Месть была направлена против тех слоев общества, от имени которых действовали военные. В результате ненависть к угнетающей социальной системе находила свое выражение в убийствах или унижениях приходских священников, оправдывавших ее, бойцов Гражданской гвардии и полицейских, защищавших ее, богачей, которые ей пользовались, и их посредников, которые ее обслуживали. В определенных случаях эти действия на самом деле носили революционный характер – например, сожжения документов о собственности и кадастровых служб в сельской местности или захват домов богачей в больших городах. Хотя не обошлось без уголовных преступлений, убийств, изнасилований, краж и сведения личных счетов, некоторые рассматривали ликвидацию старого правящего класса как революционный акт в рамках новой морали, как это было во Франции, Мексике и России. Объектами «революционного правосудия» становились «подтвержденные фашисты», то есть правые любого толка, которые, предположительно, могли поддерживать переворот. Соответственно, землевладельцы, банкиры, владельцы заводов и магазинов, заводские управляющие, инженеры и техники и даже рабочие, слишком близкие, как считалось, к начальству, могли быть осуждены любым из многочисленных трибуналов, созданных заводскими или квартальными комитетами в городах или деревенскими комитетами в сельской местности.

Первоначальная ярость по отношению к военным мятежникам и желание наказать их за устроенное ими кровопролитие вскоре соединились с решимостью укрепить революцию, устранив всех, кто считался ее врагом. Известия о поражениях на поле боя и прибытие тел павших бойцов также провоцировали волну казней с целью утолить жажду мщения[821]. Другие акты насилия были вызваны соперничеством – иногда идеологическим, иногда личным – между различными политическими партиями и группами ополченцев. С одной стороны, ERC Компаниса и PSUC стремились восстановить судебную систему и тем самым обеспечить захваченным политическим противникам конституционные гарантии, в то время как анархисты рассматривали немедленное физическое уничтожение врага без каких-либо надлежащих правовых процедур как основу нового утопического революционного порядка.

Вначале большинство местных комитетов прилагали огромные усилия для конфискации автомобилей, радиоприемников и пишущих машинок, реквизиции штаб-квартир правых организаций и особняков богачей и размещения патрулей на въездах в города и выездах из них. Последнее привело к тому, что поездки на любые расстояния стали бесконечными, поскольку документы требовались на каждом шагу. Частыми были кражи и акты вандализма при обысках домов[822]. Хотя большинство местных комитетов занимались коллективизацией сельского хозяйства и ликвидацией мятежников, были и откровенно преступные комитеты. Например, комитет Орриольса в Жироне, члены которого совершали особенно жестокие разбойные нападения, и комитет Риударенеса. Вдоль границы, в Портбоу, Ла-Жункере и Пучсерде, действовали элементы FAI, систематически вымогавшие деньги у тех, кто хотел проехать во Францию. Многих убивали после того, как они отдавали свои ценности. Эти пограничные патрули также способствовали контрабанде имущества, украденного патрулями FAI в Барселоне, иногда для личного обогащения, иногда для покупки оружия[823].

Первоочередной задачей анархистов было добиться возмещения ущерба за усмотренную несправедливость приговоров, вынесенных монархическими и республиканскими судами до 18 июля 1936 года. Прежде всего они намеревались уничтожить материалы судопроизводства. Лидеры анархистов, включая Диего Абада де Сантильяна, одного из лидеров ЦКАО, считали, что народное правосудие не нуждается в адвокатах или судьях. 11 августа они отправили вооруженный отряд для захвата Дворца правосудия в Барселоне. Он проник в здание под предлогом проведения обыска. Адвокат и журналист Анхель Самбланкат, радикальный анархист, стал свидетелем последовавшего за этим противостояния между гвардейцами, защищавшими Дворец, и патрулем, командир которого объявил, что они пришли арестовать «негодяев, борющихся с революцией из-за своих баррикад из досье и обвинительных заключений».

В этот момент Самбланкат пошел проинформировать представителей CNT в ЦКАО. Они объяснили, что послали первый патруль, потому что «это змеиное гнездо должно быть уничтожено, нравится это Женералитету или нет». Затем ему предложили взять на себя управление Дворцом и поручили вернуться в здание с серьезным подкреплением, чтобы очистить его от оставшихся «жуликов». Он так и сделал, и профессиональные юристы были изгнаны. В прессе того времени появилось официальное заявление, будто Самбланката послали предотвратить уничтожение архивных материалов неконтролируемыми элементами. Поскольку это было далеко от намерений анархистов, разумно предположить, что они использовали это прикрытие, чтобы получить одобрение других членов ЦКАО на проведение операции[824]. Нескольких судей убили. Действия анархистов были узаконены 17 августа 1936 года, когда Женералитет уволил всех судебных работников и создал революционный орган под названием Юридический отдел, которым первоначально и не очень долго руководил Самбланкат[825].

28 августа Самбланкат подал в отставку, и его заменил юрист-анархист Эдуардо Барриоберо. Он заявил, что все преступления имели социальную подоплеку, и похвастался тем, что уничтожил сотни тонн судебных документов за период до 19 июля 1936 года. Огромное количество бумаги было сожжено на тротуаре Пасседж-де-Сант-Жоан. Барриоберо утверждал, будто отказался от зарплаты, но позже его обвинили в том, что он использовал свое положение для накопления значительного богатства. Он взял себе в помощники двух членов комитета помощи заключенным FAI, Хосе Батле-и-Сальвата и Антонио Девесу-и-Байону, которые имели судимости: их приговаривали к двенадцати и четырнадцати годам лишения свободы соответственно за вооруженное ограбление. Крупные суммы денег, отданных в залог в связи с рассматриваемыми делами, просто исчезали. Сертификаты антифашистской благонадежности продавались. 60 анархистов-ополченцев находились на содержании Юридического отдела. У семей арестованных вымогали деньги за их освобождение. За хранение предметов религиозного культа налагались огромные штрафы, и эти деньги оседали в карманах людей Барриоберо. По словам Понса Гарланди, Барриоберо работал в сговоре с Аурелио Фернандесом, Эскорсой и Эролесом[826].

В период, когда Барриоберо и его сообщники из CNT руководили судебной системой, Женералитет в вопросах охраны общественного порядка был практически бессилен. Единственным активным шагом, который он смог предпринять, чтобы остановить стихийное «правосудие», стало создание 24 августа в каждой из четырех каталонских провинций народных судов в составе 3 судей и 12 присяжных из числа представителей профсоюзов рабочих и левых партий. Отчасти это стало реакцией на введение центральным правительством декретами от 23 и 25 августа народных трибуналов в ответ на убийство заключенных в мадридской тюрьме «Модело». CNT одобрила учреждение Женералитетом собственной версии такого органа – народных судов[827]. Первоначально их задачей являлось подавление фашизма, но затем их деятельность быстро распространилась на преступления, связанные с мятежом и подстрекательством к мятежу. В целом отсутствие юридической подготовки у их членов приводило к тому, что судебные разбирательства зачастую носили хаотичный характер. Они затягивались, поскольку присяжным, свидетелям, обвиняемым и даже публике позволяли долго говорить. Наблюдалась тенденция к снисходительности. Приговоры обычно представляли собой крайности: либо оправдание, либо смертную казнь, причем последняя в большинстве случаев заменялась тюремным заключением[828].

В середине сентября в связи с неэффективностью двойной системы власти президент Компанис принял решение о роспуске Центрального комитета антифашистского ополчения. Страх перед Контрольными патрулями и их непопулярность несколько облегчили эту задачу. Считая, что инициатива должна исходить от самого ЦКАО, Компанис сначала обратился с этой идеей к делегации CNT-FAI в составе Дуррути, Гарсии Оливера и Аурелио Фернандеса. Они согласились, и 26 сентября было сформировано новое коалиционное правительство под руководством Жозепа Таррадельяса, в которое вошли министры от CNT. Это не сразу положило конец злоупотреблениям патрулей. Из-за своего высокомерия и нетерпимости министры от CNT быстро вызвали враждебность других левых групп. В частности, министр обороны добился того, чтобы бóльшая часть оружия, закупленного Женералитетом, оказалась в руках анархистов. Аналогичным образом то, как Жозеп Жоан-и-Доменек, министр снабжения CNT, организовал реквизицию продовольствия, спровоцировало конфликт в сельской местности Каталонии и недовольство PSUC. Это продолжалось до тех пор, пока не привело к маленькой гражданской войне в Каталонии в мае 1937 года[829].

Одной из главных проблем правительства Таррадельяса было растущее беспокойство по поводу благонадежности Эдуардо Барриоберо. В середине сентября в его доме в Мадриде обнаружили семерых фалангистов. Утверждалось, что его жена спрятала их за деньги. Когда самого Барриоберо допрашивали в Барселоне, он отрицал свою осведомленность об этом деле[830]. Проблема была решена, когда 20 ноября Юридический отдел распустил новый министр юстиции Андреу Нин, лидер P.O.U.M., разоблачивший злоупотребления Барриоберо. Таррадельяс выбрал Нина как единственного человека, способного бросить вызов власти CNT, и тот приказал арестовать Барриоберо, Батле и Девесу и судить их за кражу. Были обнаружены доказательства того, что они пересекали границу и клали деньги во французские банки. Нину удалось восстановить традиционное правосудие и положить конец своевольному «правосудию» CNT-FAI.[831].

О том, что Женералитет выступал против бесконтрольного насилия, свидетельствует также начатое в апреле 1937 года масштабное расследование убийств, совершенных в первые месяцы войны, и тайных кладбищ, на которых хоронили жертв. Председатель Верховного суда Барселоны Жозеп Андреу-и-Абельо учредил специальный суд, и в результате проведенных им расследований по всей Каталонии были найдены трупы многих пропавших без вести и установлены личности их убийц. Среди арестованных оказался Дионис Эролес, обвиненный в причастности к организации тайного кладбища в Серданьоле, хотя его выпустили под залог. Аурелио Фернандеса также арестовали, правда, за преступления, связанные с вымогательством у лиц, задержанных патрулями. Состоялись многочисленные судебные процессы по обвинениям в убийствах и грабежах. После маленькой гражданской войны в Барселоне в мае 1937 года, свидетелем которой стал Джордж Оруэлл, CNT представила эти судебные процессы как месть коммунистов анархистам и P.O.U.M., хотя начались они за месяц до этого. Более того, 2 августа того же года боевики FAI совершили неудачное покушение на Андреу-и-Абельо. Результаты расследования этого дела позволили предположить, что за покушением стоял Эролес, но доказать ничего не удалось. Тем не менее члены PSUC и ERC преследовались за свои злодеяния действительно не так энергично, как анархисты. Когда доносы поступали от тех, чьи дома или земли были конфискованы, обвиняемых отпускали. Однако виновных в убийствах и грабежах все же наказывали[832].

Вскоре после создания правительства Таррадельяса в Министерстве внутренней безопасности обнаружились серьезные проблемы. Новый министр, Артеми Айгуадер-и-Миро из ERC, унаследовал бóльшую часть сотрудников старого Отдела расследований ЦКАО, включая Аурелио Фернандеса, Диониса Эролеса, Мануэля Эскорсу и Жозепа Азенса. Когда первый начальник полиции Айгуадера, Андреу Ревертес-и-Льопарт из ERC, попытался ограничить патрули, неизбежно возникла напряженность, граничившая с насилием. В конце ноября 1936 года Аурелио Фернандес и Эролес выдвинули против него ложное обвинение в заговоре против Женералитета. Ревертеса посадили в тюрьму и позже убили. Затем Айгуадер выбрал начальником полиции Эусебио Родригеса Саласа по прозвищу Эль Манко, члена PSUC. Родригес Салас, как и его предшественник, был полон решимости контролировать FAI. Аурелио Фернандес набросился на него в кабинете Айгуадера, и самому министру пришлось вмешаться с пистолетом в руках, чтобы предотвратить серьезное преступление. Свобода, предоставленная Эролесом патрулям FAI, привела к конфликту с Гражданской гвардией[833].

За пределами Барселоны в течение короткого времени царил неконтролируемый террор. Колонны анархистов, хлынувшие из города на реквизированных автомобилях, оставляли за собой кровавый след. Проезжая через города и деревни по пути в Арагон, они казнили всех, кого считали фашистами, то есть священнослужителей, набожных католиков, землевладельцев и торговцев. В провинции Льейда столицу поначалу контролировали военные офицеры, Гражданская гвардия и местные правые группы. Однако, деморализованные известием о поражении восстания в Барселоне, а также испытывая давление всеобщей забастовки, мятежники сдались 20 июля.

В провинции Льейда доминирующей силой являлась P.O.U.M.; она совместно с CNT и UGT создала Комитет общественной безопасности, но он мало что сделал, чтобы предотвратить сожжение большинства столичных церквей или волну убийств. Ночью 25 июля 26 военных офицеров и офицеров Гражданской гвардии вытащили из местной тюрьмы и расстреляли, а кафедральный собор подожгли. Также были убиты священник-кларетинец, 14 семинаристов того же ордена и более 10 гражданских лиц. Есть предположение, что причиной этих зверств стало прибытие в тот день колонны во главе с Дуррути. Как доминирующая партия в городе, P.O.U.M. назначила комиссаром по охране общественного порядка сапожника Жозепа Родеса Блея. Когда Аурелио Фернандес прислал своего эмиссара для формирования Контрольных патрулей, эти двое объединили свои усилия и обрушили на город волну преступности. 5 августа 21 задержанного, в том числе епископа Льейды доктора Сальви Уша Миральпеша, посадили в грузовик для отправки в Барселону. Грузовик попал в засаду, и их расстреляли на кладбище. Предполагается, что засаду устроила другая колонна из Барселоны, «Молодые орлы FAI» (Los Aguiluchos de la FAI), возглавляемая Хуаном Гарсией Оливером, и, пожалуй, более жестокая, чем люди Дуррути.

Ночью 20 августа на кладбище расстреляли 73 священника и монаха, а также несколько гражданских лиц. К концу октября были убиты более 250 человек. Это составило более половины всех погибших в Льейде за все время войны. Высокая интенсивность террора была тесно связана с тем, что через Льейду проходили внушительные колонны анархистов, направлявшихся на арагонский фронт. Некоторые из жертв среди мирного населения сыграли значительную роль в репрессиях после событий октября 1934 года[834]. В других частях провинции в результате захвата власти P.O.U.M. урожаи остались гнить, а фабрики были заброшены. Тех, кто указывал на необходимость организации экономики, обличали как реакционеров. Особенно ярким примером стал Балагер, к северо-востоку от столицы провинции, где после убийства 35 человек, причем 17 из них убили 5 августа, комитет P.O.U.M., казалось, больше всего заботился о собственной хорошей жизни в реквизированных домах богачей[835].

Еще 25 июля Каталонский региональный комитет и Барселонская федерация CNT выступили с совместным заявлением о том, что «пятнать триумф грабежами и мародерством, самовольным разграблением домов и другими безответственными действиями – подло, недостойно и губительно для интересов рабочего класса». То ли простодушно, то ли лицемерно утверждалось, что CNT и FAI будут применять суровые меры к тем, кого Контрольные патрули поймают за совершением подобных действий. Поскольку все это продолжилось, через несколько дней было опубликовано еще более невероятное заявление о том, что обыски в домах, самовольные аресты и казни не имели никакого отношения к CNT-FAI и являлись делом рук тех, кого нанимали фашисты[836].

Тем не менее даже те, кто не был ни лицемером, ни простодушным, безоговорочно осуждали насилие и разрушения. Влиятельный мыслитель-анархист Жоан Пейро проводил различие между законным революционным насилием и тем, что он называл «неуместным кровопролитием». В конце августа 1936 года он писал: «Если жестокие эксплуататоры в лице представителей буржуазии сгинут, истребленные священным гневом народа, сторонний зритель найдет в этом объяснение убийству. То же самое можно сказать, если в числе истребленных окажутся касики, священнослужители, занимающиеся экстремистской политической деятельностью, или реакционеры. Революция есть революция, и вполне логично, что она должна сопровождаться кровопролитием». Затем, оправдав «священный гнев народа», он осудил тех, кто тратит время и бензин впустую, сжигая и грабя церкви и летние резиденции богачей, пока «жирные коты, которые заслуживают быть повешенными на фонарных столбах набережной», уходят от наказания[837].

Мнение Пейро о неоправданном насилии находило отклик в Таррагоне, если не в Льейде. Члены антифашистского комитета Таррагоны успешно противостояли проведению внесудебных казней тех, кого считали фашистами. Тем не менее из-за того, что Гражданскую гвардию и Штурмовую гвардию направили на фронт, поначалу было трудно контролировать более кровожадных ополченцев. Кроме того, новости о зверствах в зоне контроля мятежников также провоцировали репрессии. И все же лидеры местных Esquerra Republicana, UGT и P.O.U.M. осуждали терроризм и преступность. Совершенные в городе зверства были делом рук трех банд, состоявших из членов Либертарианской молодежи[838] и FAI. Те из них, кто не являлся преступником и кого выпустили из тюрьмы 22 июля, были неквалифицированными и часто безработными чернорабочими, оказавшимися на задворках общества. Снабженные оружием, они совершали кражи, вымогательства и убийства во имя революции[839].

Момент, который Пейро назвал «священным гневом народа», прошел, и более широкий спектр потребностей военных действий привел к тому, что к концу августа в Solidaridad Obrera появились призывы к прекращению спонтанного насилия против предполагаемых врагов народа[840]. Однако в той же Solidaridad Obrera была опубликована статья, призвавшая к ликвидации Мануэля Карраско-и-Формигеры, видного члена каталонской христианско-демократической партии Unió Democràtica de Catalunya (UDC, Демократический союз Каталонии)[841]. В первые месяцы войны он работал юридическим советником в министерстве финансов Женералитета, что впоследствии будет использовано франкистами для оправдания его казни. На этом посту он противостоял различным попыткам анархистов и других лиц получить доступ к замороженным банковским счетам убитых или отправившихся в изгнание людей. Это коснулось и состояния Микеля Матеу-и-Пла, которому Женералитет помог бежать. В других случаях предпринимались попытки обналичить чеки, вымогавшиеся у богачей, арестованных патрулями, или комитеты, конфисковавшие предприятия, пытались получить доступ к средствам их владельцев. В ответ на один из таких отказов комитету, управлявшему газетой Diari de Barcelona, 15 декабря на ее страницах Карраско объявили убийцей-фашистом. Два дня спустя в газете Solidaridad Obrera вышла статья Жауме Балиуса, члена FAI, богатого и фанатичного каталонского сепаратиста, в которой он осудил Карраско за его католическую веру. На самом деле Карраско был консерватором, обладавшим здравым смыслом и человечностью, а также глубоко набожным католиком. Обличение Балиуса фактически являлось призывом к убийству. Вечером того же дня, дня публикации этой статьи, домой к Карраско пришел патруль FAI, чтобы найти его[842]. Поскольку власти не могли гарантировать его безопасность, Карраско пришлось покинуть свою любимую Каталонию и работать от имени Женералитета в Стране Басков. Схваченный франкистами, Карраско был предан суду и казнен расстрельной командой в пасхальную субботу 9 апреля 1938 года[843].

К ноябрю 1936 года Пейро ужесточил свою позицию и смело осуждал терроризм и воровство, которые довели Каталонию до скотства и опозорили революцию:

Здесь слишком долго не существовало никаких законов, кроме права сильного. Люди убивали ради того, чтобы убивать, потому что можно было убивать безнаказанно. И людей убивали не потому, что они были фашистами, врагами народа, врагами нашей революции или кем-то даже отдаленно похожим.

Их убивали по прихоти, и многие погибли из-за обиды или зависти своих убийц. Когда вспыхнуло народное насилие, убийцы и воры воспользовались этим, и они продолжают воровать и убивать, позоря тех, кто рискует жизнью на фронте.

Негодование Пейро по поводу злоупотреблений революционным контекстом усиливалось на протяжении всей осени 1936 года. Он отмечал: «В некоторых районах провинции Барселона, и особенно в Льейде, масштабы кровопролития ужасают. А сколько комитетов по всей Каталонии были вынуждены отдать приказ о казни “революционеров”, которые, пользуясь ситуацией, иногда воровали, а иногда убивали, чтобы об их воровстве не узнали?» Пейро считал, что публичное осуждение этих злоупотреблений было в интересах анархистского движения. В одной из своих статей он написал о лидере антифашистского комитета одной из деревень близ Матаро. Этот человек обставил свой дом на средства, вырученные от продажи награбленного. «Этот “революционер”, который хвастается тем, что ликвидировал Бога и Деву Марию, совершил “свою собственную революцию”, чтобы приобрести не только меблировку, достойную принца, но и одежду, ковры, произведения искусства и драгоценности». По мнению Пейро, те, кто сражался и умирал на фронте, делали это, чтобы искоренить воровство и насилие, а не поощрять их. Очевидно, что ворам и убийцам вряд ли можно было доверить строительство нового мира[844].

Однако такого доверия не заслуживали и многие члены CNTFAI. Печально известный случай с кровавым столкновением, когда сторонним анархистам-злоумышленникам было оказано сопротивление, произошел 23 января 1937 года в Ла-Фатарелье, деревне на вершине холма в районе Терра-Альта в Таррагоне. Давний конфликт между бедными мелкими землевладельцами и голодавшими безземельными рабочими, выступавшими за коллективизацию, разгорелся с новой силой после прибытия членов FAI из Барселоны. Они попытались насильно провести коллективизацию мелких хозяйств местных крестьян, но были изгнаны ими. Заявив, что в Ла-Фатарелье восстала пятая колонна мятежников, эти анархисты вызвали подкрепление из Барселоны и Таррагоны. Из других районов провинции и из Барселоны послали большое количество анархистских патрулей, в том числе «Эль Гордо», группу Жоакима Ауби, который управлял машинами-призраками в Бадалоне. Один из жителей деревни смог дозвониться в Женералитет, но посланные им уполномоченные либо прибыли слишком поздно, либо ничего не сделали. Среди них был Аурелио Фернандес, и в его присутствии ополченцы FAI убили 30 мелких землевладельцев, оказавших сопротивление их политике коллективизации, и разграбили Ла-Фатарелью. Источники CNT назвали мелких землевладельцев «мятежниками» и сделали ложное утверждение, что в деревне планировалось монархическое восстание[845]. Экстремист Жауме Балиус писал: «Революция должна вычистить тылы. Мы страдаем от чрезмерной приверженности букве закона. Тот, кто не с рабочими, – фашист, и с ним следует поступать как с фашистом. Давайте не будем забывать случай Ла-Фатарельи»[846].

Насилие со стороны анархистов было направлено как против коммунистов, так и против духовенства, среднего класса и мелких фермеров из числа крестьян. Относительная неэффективность усилий Женералитета по борьбе с бесчинствами CNT-FAI проявилась в робости Жозепа Таррадельяса, первого министра с конца сентября. В середине сентября президент Компанис сказал Илье Эренбургу, что его возмущал террор, который анархисты развязали против коммунистов, и выразил удивление по поводу того, что PSUC не отреагировала так же[847]. Однако мнение Компаниса получило значительную поддержку от советского консула Владимира Антонова-Овсеенко, прибывшего 1 октября. В своем первом донесении в Москву он оценил масштаб проблемы. Он пожаловался, что CNT набирает новых членов столь беспорядочно, что туда попадает все больше правых провокаторов и преступных элементов из люмпен-пролетариата. Консул сообщил, что в конце июля CNT воспользовалась началом войны, чтобы убить более 80 рабочих под предлогом того, что они были штрейкбрехерами. Среди них, разумеется, оказался Рамон Салес, глава профсоюза штрейкбрехеров Sindicatos Libres.

Жертвой анархистов также стал председатель профсоюза UGT порта Барселоны Десидерио Трильяс Майне, которого 31 июля застрелили вместе с двумя другими людьми; все трое были членами PSUC. Предлогом послужило то, что, имея возможность выбирать рабочих для найма в доки, он отдавал предпочтение членам UGT. На самом деле мотив был связан с его противодействием забастовке CNT в порту в январе 1934 года[848]. Впоследствии в результате внезапного нападения анархисты убили 25 членов UGT в деревне близ Барбастро в Уэске. В Молинс-де-Рей неподалеку от Барселоны рабочие текстильной фабрики объявили забастовку в знак протеста против неправомерных увольнений комитетом FAI. Делегацию, пытавшуюся доставить жалобы рабочих в Барселону, сняли с поезда. Те, кому удалось проехать, были слишком напуганы, чтобы вернуться[849].

Еще более вопиющим примером деятельности FAI стало вымогательство у ордена маристов, осуществленное Аурелио Фернандесом. После того как погибли 14 членов ордена, 23 сентября 1936 года старшие члены ордена встретились с Аурелио Фернандесом и Эролесом, чтобы предложить выкуп за оставшихся в живых. Они договорились, что за 200 000 франков, которые должны были быть выплачены двумя частями, им будет гарантирован безопасный проезд во Францию. Когда Фернандес получил первую половину суммы, 4 октября 117 послушникам разрешили пересечь границу в Пучсерде, но всех, кто был старше двадцати одного года, задержали. 30 из них доставили в Барселону якобы для того, чтобы они присоединились к другим 77 монахам ордена, которые ожидали отправки морем в Марсель. На самом деле все 107 человек содержались в тюрьме Сан-Элиес. Тем временем казначей ордена вернулся в Барселону со второй частью выкупа. Его посадили в тюрьму, а деньги передали Аурелио Фернандесу. В тот же вечер 44 монаха в Сан-Элиесе были расстреляны. Брат одного из заключенных уговорил Аурелио Фернандеса освободить его, а затем сообщил о ситуации в Женералитет. Потребовалось вмешательство президента Компаниса, чтобы спасти жизни оставшихся 62 человек. Анархистские источники утверждали, что вся операция была проведена при пособничестве Таррадельяса[850].

Ожесточенная вражда между CNT и коммунистами подпитывалась тем, что анархисты накапливали значительное количество оружия, включая пулеметы. В докладе Коминтерну 19 сентября генеральный секретарь французской коммунистической партии Морис Торез утверждал, что в Барселоне «анархисты захватили практически все оружие в Каталонии и хранят его не только для своих колонн, но и для использования против других групп рабочего класса. С начала военного мятежа они убили несколько ополченцев-коммунистов и профсоюзных деятелей и совершили зверства во имя того, что они называют либертарным коммунизмом». Аналогично Андре Марти, коминтерновский куратор добровольцев Интернациональных бригад[851], заметил, что превосходство анархистов в вооружении означает, что в ближайшее время будет необходим компромисс, но «мы с ними поквитаемся»[852].

Самые жестокие столкновения между коммунистами и анархистами произошли в Валенсии. Отчасти это было отражением репрессий, которые уже имели место как в самом городе Валенсия, так и во многих городах и деревнях трех провинций этого региона. Самопровозглашенные патрули и комитеты уничтожали тех, кого они считали фашистами. Многие комитеты Народного фронта санкционировали захваты земель, нападения на церкви или сожжения архивов местных кадастров, но они не всегда могли контролировать людей, которые, как это было в Каталонии, убивали священников, землевладельцев, муниципальных и судебных чиновников. Не таким уж необычным был случай в Лирии, к северо-западу от Валенсии, где умеренный комитет оказался под угрозой патрулей FAI из столицы. В опасности оказались и мелкие землевладельцы, которые не хотели коллективизации своих хозяйств. Как и в Каталонии, убийства часто совершались группами «не из местных» по взаимной договоренности с теми, кто стыдился убивать людей из своего собственного города. В Кастельоне эту задачу делили между собой группировка из Izquierda Republicana – La Desesperada («Отчаянная») и формирование от CNT-FAI–Los Inseparables («Неразлучные»)[853].

В плодородной сельской местности Валенсии не возникло особых проблем, когда члены CNT и UGT заняли земли, принадлежавшие сторонникам мятежников, многие из которых были убиты во время первой волны беспорядков. Однако, когда анархисты попытались насильственно провести коллективизацию, им оказали сопротивление как старые, так и новые мелкие землевладельцы. Анархисты приезжали в деревню, будь то Каталония, Арагон или Валенсия, и заставляли местного глашатая объявить «либертарный коммунизм» и отмену денег и собственности. Таким образом, колонны CNT провоцировали вспышки значительного насилия, навязывая коллективизацию земли везде, где они проходили. Многие члены колонн были городскими рабочими, которые отстаивали пуристские анархистские устремления, не понимая конкретных условий той или иной местности.

Этим объясняется экстраординарная ситуация провинции Сарагоса, где только сорок четыре города и деревни находились под контролем республиканцев. В этой маленькой части Сарагосы, которая составляет примерно одну треть провинции и в которой жертвами стали 742 человека, было самое большое количество убитых на душу населения в зоне контроля республиканцев – 8,7 % населения. В восьми из сорока четырех населенных пунктов вообще не было жертв, а еще в восьми – от 1 до 2. В городах с наибольшим числом убитых, таких как Каспе, до 18 июля 1936 года не происходило значительных социальных беспорядков, но все они были заняты колоннами анархистов из Барселоны и Валенсии. Именно ополченцы этих колонн запустили процесс поджогов церквей, убийств священнослужителей и правых, а также насильственной коллективизации земель. Однако многое из этого не могло бы произойти без помощи местных анархистов. Больше всего жертв было там, где представители правых сил содействовали военному перевороту, как, например, в Каспе, или где до 18 июля имел место социальный конфликт, как в Фабаре. Там, где не отмечалось ни того, ни другого, местному комитету удавалось предотвратить жертвы. Так было в Бухаралосе, Лесере, Мекиненсе и Састаго, а также во многих небольших деревнях. 152 человека из 742 жертв провинции анархисты убили в других местах; в том числе их доставляли для расправы в Теруэль, Уэску, Льейду или Барселону[854].

В Уэске, самой северной провинции Арагона, повторилась та же схема начала насилия после прибытия колонн анархистов, кое-где при содействии местных комитетов. Самая высокая интенсивность антиклерикального насилия наблюдалась на востоке региона. В небольшом городке Барбастро были убиты епископ Флорентино Асенсио и 105 священников – 54 % от всех 195 человек. Столица провинции потеряла 31 из 198 священников, то есть 16 %. В многочисленных деревнях приходских священников перед смертью заставляли смотреть пародии на мессу; им предлагали сохранить жизнь, если они отрекутся от Бога. Тела убитых священников в Арагоне нередко обливали бензином и сжигали[855]. На большей части территории провинции не было убито ни одной монахини. В худшем случае им угрожали и вынуждали их покинуть свои монастыри. Однако в коммуне Перальта-де-ла-Сал на востоке провинции, которая входила в епархию Льейды, 1 октября 1936 года были убиты 3 монахини. В Уэске анархисты убили множество католиков-мирян, в том числе не менее 8 женщин[856].

В южной арагонской провинции, Теруэле, репрессии также начались с появлением анархистских колонн. После задержания правых и священнослужителей, определенных местными ополченцами, лидеры колонны Ортиса часто устраивали грубые публичные суды. В таких населенных пунктах, как Ла-Пуэбла-де-Ихар или Алькориса, людей заставляли собраться на городской/ деревенской площади. Заключенных одного за другим выводили на балкон ратуши, а жителей просили проголосовать, должны они жить или умереть. Масштабы репрессий зависели от воли и решимости местных антифашистских комитетов помешать убийствам. В таких крошечных деревнях, как Асайла, Кастель-де-Кабра и Винасейте, комитетам удалось не допустить казней. В других городах и деревнях, например в Альканьисе, Каланде, Альбалате-дель-Арсобиспо, Каласейте, Муньесе и Мора-де-Рубьелосе, комитеты сообщили анархистским оккупантам имена тех, кто должен был быть казнен. В иных, таких как Ла-Пуэбла-де-Вальверде, инициатива полностью исходила от анархистов из печально известной «Железной колонны» (Columna de Hierro) из Валенсии, которые убивали тех, кто выступал против их коллективизации[857].

Идеалистически мотивированная коллективизация обычно с энтузиазмом приветствовалась безземельными рабочими, но встречала ожесточенное сопротивление со стороны мелких землевладельцев. Некоторые анархистские колонны обвинялись в мародерстве, насилии над женщинами и крупных кражах урожая. В деревнях Валенсии фермерам выдавали бесполезные ваучеры в обмен на реквизированный скот. Их урожаи пшеницы и апельсинов конфисковали и вывезли в Валенсию для экспорта CNT. В конце августа в Пуэбла-де-Вальверде в Теруэле «для революции» были реквизированы десятки тысяч вяленых окороков. Худшие акты мародерства совершались членами самопровозглашенной «Железной колонны»[858].

Происхождение «Колонны» связано с инцидентом, произошедшим в конце июля в Пуэбла-де-Вальверде. Случившееся там подчеркнуло контраст между наивностью республиканских ополченцев и тем, с чем им пришлось столкнуться. Это также в какой-то степени объясняет причины жестокости, впоследствии проявленной анархистами. Для возвращения Теруэля, захваченного небольшим количеством мятежников, 25 июля был организован поход республиканцев. Вполне обоснованно предполагалось, что Теруэль, окруженный лояльными провинциями Таррагона, Кастельон, Валенсия, Куэнка и Гвадалахара, быстро сдастся. Были задействованы две колонны: одна из Валенсии, состоявшая из карабинеров (пограничников), бойцов Гражданской гвардии и некоторого количества ополченцев-анархистов, а другая из Кастельона, состоявшая из бойцов Гражданской гвардии и большего числа ополченцев. Общее командование осуществлял пятидесятишестилетний полковник Иларио Фернандес Буханда, карабинер, который возглавлял колонну из Валенсии в сопровождении майора Гражданской гвардии Франсиско Риоса Ромеро. Колонну из Кастельона возглавлял Франсиско Касас Сала, депутат парламента от города из Izquierda Republicana, и – по его просьбе – его друг, отставной военный инженер, майор Луис Сирера Тио. На грузовиках и автобусах 180 ополченцев выехали из Касте-льона в 20:15; вскоре за ними последовали две роты Гражданской гвардии.

Две колонны соединились в Сагунто. Нападения анархистов на городские церкви и имущество местных правых сильно подорвали лояльность Гражданской гвардии, входившей в состав колонн. По словам одного из офицеров, они просто выжидали момента, когда смогли бы поднять восстание, поскольку понимали, что сделать это в таком городе, как Сагунто, было бы самоубийством. Они выдвинулись на рассвете 27 июля. Через несколько часов колонны достигли Сегорбе, где к ним присоединились гвардейцы из местного гарнизона и из Куэнки. Город полностью находился под контролем CNT-FAI. Ситуация, сложившаяся там, а также свидетельства того, что члены колонны занимались воровством, укрепили решимость офицеров Гражданской гвардии перейти на другую сторону, как только представится возможность. Когда на рассвете 28 июля колонны отправились в Теруэль, они состояли из примерно 410 бойцов Гражданской гвардии, небольшого числа карабинеров и неопределенного количества ополченцев – от 180 до 600 человек. Неточность в цифрах объясняется тем, что по дороге к ополченцам присоединялись новые добровольцы, а кто-то выбывал. Независимо от их численности, все они были недавно вступившими, совершенно необученными, и многие из них не имели оружия. Среди них оказалось несколько местных политиков из Кастельона[859].

Приблизившись к Теруэлю, колонны разделились. Касас Сала повел одну группу, состоявшую из основной части ополченцев и небольшого контингента гвардейцев, для захвата Мора-де-Рубьелос на севере. Фернандес Буханда пошел прямо на Теруэль с карабинерами, гвардейцами и примерно полусотней ополченцев. По пути они остановились на ночлег в крошечной деревушке Пуэбла-де-Вальверде, расположенной к юго-востоку от Теруэля. Воспользовавшись тем, что некоторые ополченцы занялись мародерством, гвардейцы сделали свой ход. Они окружили отдыхавших ополченцев и в бою, продлившемся от силы минут двадцать, убили большинство из них, карабинеров и около 60 деревенских жителей. Когда новость дошла до Мора-де-Рубьелос, другая колонна поспешила в Пуэбла-де-Вальверде. Касас Сала остановил грузовики за пределами деревни, полагая, что сможет договориться с мятежниками. Когда он и майор Сирера вошли в деревню вдвоем, их быстро схватили. Основная часть ополченцев бросила их на произвол судьбы и бежала обратно в Кастельон. 30 июля гвардейцы доставили Касаса Салу, полковника Фернандеса Буханду и еще около 45 пленных в Теруэль, где на следующий день их казнили без суда и следствия. В городском реестре в качестве причины их смерти было указано «внутреннее кровотечение». Усиление крошечного гарнизона Теруэля гвардейцами-перебежчиками на какое-то время гарантировало мятежникам его выживание[860].

После того как выжившие принесли в Сагунто весть о резне, там поднялась волна возмущения. 21 августа в порту были убиты 12 человек, еще 45 – через несколько дней в самом Сагунто. Когда «Колонна» перегруппировалась, ее члены настояли на том, чтобы разоружить оставшихся в городе гвардейцев и тем самым не дать им сбежать в Теруэль. Был достигнут компромисс: гвардейцев заставили сдать оружие, а их самих заключила под стражу коммунистическая партия. Тем не менее 23 сентября лейтенант, командовавший гвардейцами, был убит[861].

Согласно одной статье, вышедшей в республиканской прессе, перед отправлением колонн полковник Фернандес Буханда заявил, что ему нужны только действительно верные офицеры. Обеспокоенный умонастроениями одного из бойцов Гражданской гвардии, он предложил ему не участвовать в походе. Гвардеец отказался и умолял Фернандеса Буханду позволить ему присоединиться к колоннам и таким образом доказать свою преданность Республике. Фернандес Буханда был настолько впечатлен, что назначил этого офицера командиром отряда Гражданской гвардии, вошедшего в состав колонн. Хотя в статье его имя не было названо, очевидно, что речь шла о майоре Риосе Ромеро. Если эта история правдива, то она объясняет, почему, добравшись со своими людьми до Теруэля и возглавив расстрельную команду, казнившую полковника Фернандеса Буханду, Риос Ромеро совершил самоубийство[862].

Выжившие в инциденте в Пуэбла-де-Вальверде были среди тех, кто сформировал «Железную колонну». Основанная Хосе Пельисером Гандией, «Колонна» представляла собой бескомпромиссную анархистскую группу. Она состояла по большей части из рабочих-строителей и докеров из Валенсии и металлургов из Сагунто. Однако в нее также входило значительное количество обычных преступников, которым после освобождения из тюрьмы Сан-Мигель-де-лос-Рейес в Валенсии дали шанс на «социальное искупление». По словам министра Хесуса Эрнандеса, коммуниста, в «Колонне» нашли убежище многие фалангисты, включая маркиза де Сан-Висенте. Теоретик P.O.U.M. Хуан Андраде описывал «Железную колонну» как совершенно недисциплинированную, состоявшую как из преданных революционеров, так и из «сомнительных и порочных личностей», движимых основными инстинктами и жаждой мести. Бывшие заключенные хотели отомстить обществу, которое посадило их в тюрьму. Другие хотели отомстить сторонникам мятежников за то, что произошло в Пуэбла-де-Вальверде[863].

Вследствие этого члены «Железной колонны» зачастую просто покидали фронт и отправлялись в Валенсию и другие местные города и сеяли террор. В канцелярии гражданского губернатора они сожгли документы со сведениями о правонарушителях и преступниках; также они убивали полицейских. Масштабы грабежей и вандализма «Железной колонны» в валенсийском тылу заставили коммунистов и социалистов считать ее таким же врагом, как и пятую колонну. В ходе столкновений с ее членами были убиты многие видные ополченцы PCE и UGT. В конце сентября под предлогом сбора средств на покупку оружия для фронта члены «Колонны» покинули свои посты и совершили ограбления и другие преступления в Кастельоне, Валенсии и Гандии. Они ограбили Банк Испании, полицейское управление, Дворец правосудия и представительство казначейства в столице провинции и сожгли их документацию. Были разграблены магазины, особенно ювелирные. Различные гостиницы лишились алкоголя и сигарет; их клиенты также подверглись ограблениям. 23 сентября был убит секретарь валенсийского UGT Жозеп Пардо Арасиль. Многие считали, что убийцей являлся один из видных лидеров «Колонны» Тибурсио Ариса Гонсалес, или Эль Чилено.

2 октября «Железная колонна» напала на провинциальную тюрьму в Кастельоне и убила по меньшей мере 53 заключенных. Назначение в начале октября Рикардо Сабальсы на пост гражданского губернатора Валенсии стало важным шагом на пути к восстановлению порядка. Республиканские власти при поддержке социалистов и коммунистов создали Народную антифашистскую гвардию, которая начала пресекать насилие. В одном из кровавых столкновений был убит Тибурсио Ариса. Ариса отбывал тюремные сроки за торговлю наркотиками, вымогательство, изнасилование, воровство и сутенерство. Его убили в перестрелке члены UGT из Народной антифашистской гвардии, когда пытались арестовать его за убийство Пардо Арасиля[864].

Похороны Арисы 30 октября стали решающей схваткой между анархистами и коммунистами в Валенсии. Лидеры «Железной колонны» призвали своих ополченцев и бойцов других колонн CNT покинуть фронт в Теруэле, чтобы принять участие в похоронах своего товарища и заставить виновных в его смерти заплатить. Зная об этом, власти решили, вопреки обычной практике публичных похорон, провести кортеж по узкой площади Пласа-де-Тетуан (Plaza de Tetuán), где находились штаб PCE и местный республиканский военный штаб. Завязался кровавый бой. Коммунисты утверждали, что выстрелы производились из бронированного грузовика, который возглавлял процессию. Ответный огонь вели ополченцы в здании PCE и солдаты в военном штабе. Позже «Железная колонна» заявила, что это была ловушка и что перекрестный огонь по ней открыли сначала из пулеметов, установленных в обоих зданиях. Воспоминания Карлоса Льоренса, очевидца-коммуниста, конечно, свидетельствуют о том, что Народная антифашистская гвардия устроила засаду. Члены «Железной колонны» бежали, бросив свои знамена и тело Тибурсио Арисы. Около 30 человек были убиты: кого-то застрелили, а кто-то утонул, пытаясь спастись вплавь через реку Турия. Анархисты намеревались жестоко отомстить, но дальнейшее насилие удалось предотвратить, когда руководство CNT, которое собиралось присоединиться к правительству Ларго Кабальеро, убедило колонны вернуться на теруэльский фронт. Во многом события октября 1936 года в Валенсии предвосхитили то, что произошло в Барселоне в мае 1937 года[865].

В Аликанте облава на местных правых началась сразу после поражения восстания в городе. Многих арестованных военных переправили на тюремный корабль «Рио Силь»; их убили в Картахене в середине августа. На пляжах и в полях стали появляться трупы. Обыски домов зачастую были просто поводом для ограбления. За волну убийств и других злодеяний ответственность в основном несли отряды ополченцев, среди которых было много недавно освобожденных обычных преступников. Однако убийства нескольких видных республиканцев указывали на то, что под прикрытием царившей неразберихи действовали фалангистские наемные убийцы. Уже 28 июля гражданский губернатор опубликовал указ: «Каждому, кто, независимо от того, принадлежит он к какому-либо политическому образованию или нет, совершает действия, направленные против жизни или имущества, грозит немедленное применение высшей меры наказания, поскольку такие преступники будут рассматриваться как мятежники на службе у врагов Республики». Более того, к концу августа из-за «чудовищной» практики обыска домов с целью кражи, арестов и убийств на почве личной неприязни даже газета CNT El Luchador почувствовала необходимость занять «авторитарно-государственническую» позицию и выразить решимость положить конец подобным злоупотреблениям. Это мало чем помогло. Самая массовая расправа произошла 29 ноября 1936 года, когда 49 правых были расстреляны у стен кладбища в отместку за бомбовый налет[866].

Южнее, в провинции Мурсия, число погибших было гораздо меньше, чем в Валенсии или Каталонии. Это объясняется меньшей представленностью FAI. Как и везде, основная часть насилия пришлась на первые месяцы войны. 84 % (622 человека) от общего числа правых, убитых в городе (740 человек), погибли в период с 18 июля по 31 декабря 1936 года. Однако, как ни странно, сразу после переворота были убиты относительно немного людей: 18 человек за последние дни июля, из них только двое – в военно-морском порту Картахены, второго по величине города провинции. Это стало отражением того, что 21 июля комитет Народного фронта выпустил манифест, в котором заявил: «Те, кто чувствует и понимает, что такое Народный фронт и что он представляет собой в данный момент, должны неукоснительно уважать людей и собственность». Тем не менее в связи с жалобами на обыски и аресты, проводившиеся экстремистскими группами ополченцев, 13 августа комитет Народного фронта в Картахене издал указ, запретивший несанкционированные обыски домов, конфискацию имущества и аресты. В нем говорилось, что любой, кто нарушит указ, будет расстрелян. Поскольку эти группы продолжили свою деятельность, 12 сентября был издан еще один указ, угрожавший, что дальнейшие обыски домов будут караться расстрелом без суда и следствия[867].

Число убийств резко возросло: в августе погибли более 300 человек. Большинство из них составили военные в Картахене. Восставшие в Картахене офицеры флота и армии содержались на тюремном судне «Эспанья № 3». На другом судне, «Рио Силь», содержались гвардейцы, участвовавшие в неудачном восстании в Альбасете. В условиях нараставшего напряжения, вызванного новостями о расправах на юге, толпы ополченцев и сочувствующих ежедневно собирались на пристани, требуя «справедливости», то есть их казни. Утром 14 августа во время перевода в городскую тюрьму 10 гвардейцев были убиты после того, как спровоцировали толпу, а затем попытались сбежать. Чтобы предотвратить новые убийства, оба корабля вышли в море. Однако расправы были спровоцированы тем, что в 13:00 в порт прибыл линкор «Хайме I» с 3 убитыми и 8 ранеными членами экипажа – жертвами бомбардировки Малаги самолетами мятежников. Революционный комитет корабля, в котором преобладали анархисты, объединился с ополченцами-анархистами порта, намереваясь отомстить. В ту ночь команда «Рио Силь» выбросила за борт 52 человека из почти 400 бойцов Гражданской гвардии. На судне «Эспанья № 3» были расстреляны и выброшены за борт 94 офицера флота и 53 офицера армии, Гражданской гвардии и карабинеров – всего 147 заключенных. Еще 5 человек расстреляли на следующее утро[868].

Впоследствии, как будет видно далее, создание и работа так называемых народных судов (Tribunales Populares) постепенно уменьшили масштабы казней. В течение самого тяжелого месяца войны, августа 1936 года, почти 70 % казней пришлось на военных, участвовавших в перевороте. Более того, в самый тяжелый 1936 год более 40 % погибших были военнослужащими армии и флота. За всю войну на военных пришелся 31 % от общего числа казней в тылу Мурсии, хотя они составили 66 % убитых в Картахене. Следующей по численности группой жертв были священники и монахи – около 9 % от общего числа, за ними следовало такое же количество собственников, промышленников и правых в целом[869].

Бомбовые атаки мятежников нередко приводили к народным репрессиям в зоне контроля республиканцев. В Малаге это часто происходило в ответ на сбрасывания мятежниками бомб с гидросамолета. Город контролировался в основном Комитетом общественной безопасности, в котором доминировала CNT-FAI. Около 500 правых были задержаны различными отрядами ополченцев, действовавшими по его приказу, и помещены в Новую городскую тюрьму (Cárcel Nueva). Эти группы с названиями «Патруль смерти», «Рассветный патруль», «Молниеносный патруль» и «Панчо Вилья» состояли преимущественно из анархистов, а также обычных преступников, освобожденных сразу после восстания. После бомбардировки 22 августа, в ходе которой были убиты 30 женщин, детей и стариков и множество людей получили ранения, собралась разъяренная толпа. Чтобы успокоить ее, Комитет составил список из 65 заключенных, которых вывели и расстреляли. 30 августа, после очередного воздушного налета гидросамолета, отобрали и расстреляли еще 53 заключенных; 20 сентября – еще 43; на следующий день – еще 17; 24 сентября – 97. Фактически 25 % (275 человек) всех правых, убитых в городе Малага (1110 человек), пока он оставался в руках республиканцев, погибли в результате ответных действий на бомбардировки[870]. Аналогично большинство убийств в Гвадалахаре и Сантандере были совершены в ответ на бомбардировки обоих городов[871].

Одним из убитых в Малаге стал семидесятилетний Бенито Ортега Муньос. Его искали ополченцы FAI, которые хотели отомстить за то, что его назначили на пост мэра после восстания в октябре 1934 года. Муньос скрылся, и они арестовали его старшего сына Бернардо и застрелили его, когда он отказался раскрыть местонахождение своего отца. В конце концов на Бенито донес один из домашних слуг, и 11 августа патруль FAI арестовал беглеца. Несмотря на то что, будучи мэром, Муньос действовал справедливо, он оказался среди тех, кого расстреляли 30 августа, вопреки попытке спасти его, предпринятой тогдашним мэром Эухенио Энтрамбасагуасом из Unión Republicana, который все время пытался остановить убийства, совершавшиеся различными патрулями. Тем не менее, когда Малагу заняли франкисты, Энтрамбасагуас был приговорен к смерти и расстрелян[872].

Жертвами мятежников на юге неизбежно становились те, кто играл важную роль в социальной войне, тлевшей всю первую половину десятилетия, но также и многие невинные члены их семей и другие люди, единственным преступлением которых было то, что они состояли в профсоюзе или голосовали за Народный фронт. В тех частях Андалусии, где переворот провалился, например в Малаге, объектами мести левых являлись священники, землевладельцы и их посредники, бригадиры и охранники, а также офицеры Гражданской гвардии, правые ополченцы и военные офицеры. В Хаэне, где восстание разгромило местное крестьянство, были широко распространены захваты земель и акты отмщения за повседневную жестокость предыдущих лет. Как и во многих других местах, основная масса убийств пришлась на первые пять месяцев войны и достигла пика в августе и сентябре 1936 года. Невзирая на публичные заявления гражданского губернатора Луиса Руиса Сунона и сменившего его на этом посту Хосе Пикераса Муньоса о том, что преступления против людей и собственности будут жестоко караться, социальная ненависть выливалась в свирепое насилие. В течение сентября и октября в городе Мартос, расположенном к западу от столицы провинции и вблизи зоны, контролировавшейся мятежниками, были убиты 159 правых, в том числе 9 священников и 12 женщин, среди которых оказались 3 монахини, единственные убитые во всей провинции[873].

В социальной структуре сельских районов Андалусии, Леванта[874] и Каталонии, а также внутри этих территорий существовали значительные различия. Тем не менее в истоках и практике репрессий там наблюдалось поразительное сходство. Во всех случаях ключевым фактором, определявшим масштабы насилия, была степень ожесточенности классовой борьбы до 1936 года. Повсеместно огромное влияние оказывали бомбовые налеты и рассказы перепуганных беженцев из зоны контроля мятежников. В этом отношении показателен пример Эльче близ Аликанте, крупного города с населением около 46 000 человек. Первое убийство там произошло только 18 августа 1936 года, когда стало известно о расправе в Бадахосе, а два последних убийства были совершены в отместку за продолжительную бомбардировку ночью 28 ноября 1936 года. Наличие в городе менее 400 ополченцев CNT, возможно, объясняет тот факт, что общее количество внесудебных казней в Эльче – 62 – было очень маленьким для такого большого города. Относительно небольшим оказалось и общее число убитых священнослужителей – 4 священника. Большинство убийств приписывается членам коммунистической партии[875]. В самом Аликанте самая массовая расправа, в которой погибли 36 человек, имела место во время нападения на провинциальную тюрьму после продолжительной бомбардировки 28–29 ноября 1936 года. Эта бомбардировка была преднамеренной и заранее объявленной местью за казнь Хосе Антонио Примо де Риверы восемью днями ранее[876].

Взаимосвязь между численностью CNT-FAI и характером внесудебных репрессий далеко не однозначна. Сравнения с двумя другими городами Аликанте с почти такой же численностью населения (около 45 000 человек), Ориуэлой и Алькоем, озадачивают. В Алькое, на севере провинции, где доминировала CNT, было совершено 100 убийств, 20 убитых – священнослужители. В силу своего антиклерикализма анархисты не сожгли самую важную церковь в Алькое, но разобрали ее камень за камнем, использовав материалы для строительства плавательного бассейна олимпийского размера. В Ориуэле, на юге провинции, где преобладали социалисты, общее число убийств было невелико – 46. Однако, несмотря на незначительное присутствие CNT, как и в Эльче, 25 человек из этих убитых оказались представителями духовенства. Убийц идентифицировали как молодых людей, не связанных ни с одной партией, хотя было высказано правдоподобное предположение, что они могли работать по заданию социалистического Комитета[877].

В целом антиклерикализм наиболее остро проявлялся там, где преобладал анархизм, но были и поразительные примеры антиклерикального насилия там, где доминировала PSOE, – в Ориуэле, Кастилия-Ла-Манча и Астурии. На юго-востоке Толедо в Кастилия-Ла-Манча отмечался один из самых высоких показателей внесудебных казней на душу населения. Это контрастировало с севером провинции, где в 100 населенных пунктах наблюдалось минимальное насилие в тылу: в 47 из них вообще не было смертей, а в 53 – от 1 до 5. Разница объясняется высоким уровнем неграмотности на юге провинции и особенно конфликтной социальной обстановкой в крупных поместьях. Столь же разительными были показатели на гораздо более обширной территории, на которой преобладали анархисты, – от юга Сарагосы, через Теруэль и до районов Терра-Альта и Приорат в Таррагоне[878]. Тем не менее, независимо от различий и сходств, ясным остается одно. Если бы базовые нормы социального сосуществования не были растоптаны военным переворотом, кровопролитие в республиканском тылу никогда бы не достигло таких масштабов.