Военное восстание, якобы направленное против несуществующего коммунистического заговора с целью захвата власти, спровоцировало крах структур правопорядка. Еще хуже то, что в попытке убедить великие державы поддержать Республику сформированный 19 июля кабинет министров был составлен исключительно из либералов среднего класса, и поэтому левые партии и профсоюзы, подавившие восстание, не уважали его и – поначалу – не подчинялись ему. Вспышка революционного рвения и волна убийств еще раз продемонстрировали, что крайне репрессивное общество Испании породило ожесточенный низший класс. Ключевые события, которые легли в основу насилия в республиканском Мадриде, произошли в первые два дня. После открытия тюрем на свободу вышли сотни обычных преступников, в том числе садисты и психопаты, готовые использовать политический хаос в качестве прикрытия для своих преступлений. Более того, у них имелось достаточно мотивов, чтобы отомстить судьям и магистратам, посадившим их в тюрьму. Из страха перед местью или из-за сочувствия перевороту многие судебные чиновники скрылись. Более 100 судей были убиты[879].

Центральным фактором всплеска насилия стала раздача оружия после поражения военного восстания. Вечером 19 июля генерал Хоакин Фанхуль, руководивший переворотом в столице, принял командование войсками и добровольцами-фалангистами, собравшимися в казармах Монтанья недалеко от площади Испании (Plaza de España). Он не смог их вывести, так как здание окружила огромная толпа гражданских лиц, а также примерно сотня бойцов Гражданской гвардии и несколько бойцов Штурмовой гвардии. Люди Фанхуля открыли огонь из пулеметов. Те, у кого были винтовки, ответили. Рано утром следующего дня у казарм собралась еще бóльшая толпа, теперь уже в сопровождении двух артиллерийских орудий, хотя и с небольшим количеством снарядов. После артиллерийского обстрела и сброса бомбы лоялистским самолетом в одном из окон показался белый флаг. Возможно, этим флагом размахивал один из многочисленных прореспубликанских солдат в войске Фанхуля, однако толпа двинулась вперед, ожидая немедленной капитуляции. Ее встретила пулеметная очередь: в результате множество людей были убиты или ранены. Возмущенная толпа отступила, но при появлении второго белого флага бросилась вперед, чтобы снова подвергнуться пулеметному обстрелу. Наконец, перед самым полуднем, разъяренные республиканцы ворвались внутрь. Было роздано оружие, и прореспубликанские призывники, находящиеся внутри, и ополченцы, наседавшие снаружи, начали бойню. Один левак гигантских размеров выбрасывал офицеров из окон. Некоторые из офицеров покончили с собой, а фалангисты, присоединившиеся к мятежникам внутри, были расстреляны[880].

В то ослепительно солнечное утро понедельника, 20 июля, английская медсестра Мэри Бингам де Уркиди видела, как под рев толпы, выкрикивавшей оскорбления, расстреливали побежденных солдат. Она подкрепляла свой жуткий рассказ свидетельствами человечности некоторых республиканцев. Так, десятилетний мальчик умолял сохранить жизнь своему отцу, которого собирались расстрелять. Его уверения в том, что он и его отец являлись республиканцами, были услышаны. Солдаты-республиканцы разгоняли толпу; виднелось множество трупов. Мэри Бингам, похоже, не знала, что многие из тел принадлежали гражданским республиканцам, убитым во время атаки на казармы[881]. Напротив, посол Чили, Аурелио Нуньес Моргадо, убежденный сторонник мятежников, описал события в Ла-Монтанье как «начало мадридской резни». Несомненно, многие виды оружия, розданные при захвате казарм, были использованы в репрессиях в течение следующих пяти месяцев[882].

В течение 19 июля было сожжено несколько церквей: причина нередко заключалась в том, что сторонники мятежников хранили в них оружие и теперь стреляли по группам рабочих из церковных башен. Другие церкви остались нетронутыми, потому что приходские священники открыли их и пригласили ополченцев войти, чтобы те убедились, что внутри не было фашистов. Таким образом были спасены находившиеся в них художественные ценности[883]. В первые несколько дней так называемое народное правосудие спонтанно и без разбора вершилось над всеми, кого обличали как правых. Однако в Мадриде, как и в Барселоне и Валенсии, практически все левые политические партии и профсоюзы вскоре создали свои собственные отряды – checas – для уничтожения предполагаемых фашистов. В штаб-квартирах, размещенных в реквизированных зданиях, у них нередко имелись частные тюрьмы, где допрашивали задержанных. Казни обычно проводились на окраинах города. В Мадриде насчитывались около 200 таких отрядов, включая созданные недавно выпущенными обычными преступниками. Главных checas, которыми управляли левые партии и профсоюзы, было около 25[884]. Рассматривавшиеся как участники социальной войны, преступники часто принимались в тыловое ополчение анархистов. Хотя не одни анархисты становились инициаторами худших бесчинств, они играли наиболее заметную роль в кровопролитии в Мадриде. Их checas часто носили названия, соответствовавшие названиям соседних штаб-квартир и ячеек CNT и PCE: анархисты использовали название «Либертарианский Атенеум», а коммунисты – «Радио».

Способность сил правопорядка контролировать checas была сильно ограничена. Многие полицейские и бойцы Штурмовой и Гражданской гвардии поддерживали военный мятеж и либо пересекли линию фронта, либо были арестованы. Многие другие нередко оказывались под подозрением, а оставшиеся верными гвардейцы были вынуждены отправиться на фронт. Последовавшее за этим сокращение численности различных полицейских сил упростило деятельность тыловых групп ополченцев. Тем не менее правительство почти сразу же начало предпринимать неуверенные шаги по пресечению воровства, вымогательств и убийств, совершавшихся некоторыми checas, хотя прошло еще около пяти месяцев, прежде чем был установлен полный контроль. Новый министр внутренних дел, генерал Себастьян Посас Переа, до 19 июля занимал пост генерального директора Гражданской гвардии. Он неистово, хотя и безуспешно, работал над тем, чтобы ограничить распространение мятежа внутри корпуса[885]. Теперь он столь же упорно и столь же безуспешно пытался остановить отряды checas, проводившие аресты и обыски домов[886].

Объектами нападений самопровозглашенных checas и групп ополчения были не только активные сторонники военного переворота. Многих абсолютно невинных людей арестовывали, а иногда и убивали, как писал позже один задержанный представитель среднего класса, просто за то, что они владели бизнесом, выступали против забастовок, поддерживали подавление восстания в Астурии, принадлежали к духовенству или «были грубы с парнем горничной или с невоспитанным швейцаром». Консьержи часто давали наводки checas на основании прибытия неизвестного посетителя или необычной посылки или того, что тот или иной жилец дома никогда не покидал его. Подозрений было достаточно[887]. Антонио Мачадо, ярого прореспубликанского поэта, арестовали в первые дни войны в кафе на Глориета-де-Чембери (Glorieta de Chamberí), потому что ополченец принял его за священника[888].

Консул Норвегии, немец Феликс Шлайер, сторонник мятежников, составил аналогичный список вероятных невинных жертв checas, добавив в него землевладельцев, проживавших в Мадриде и убитых рабочими из своих поместий, и эксцентричных аристократов, слишком пожилых, чтобы играть какую-либо роль в восстании. Генри Хельфант, коммерческий атташе румынского посольства, считал, что Шлайер был пронацистом[889]. Хотя Шлайер сотрудничал с пятой колонной, передавая информацию о передвижении войск осаждавшим столицу мятежникам, а после отъезда из республиканской Испании проводил время в Саламанке, он являлся ценным очевидцем. Одним из имен в его списке было имя последнего потомка Христофора Колумба, герцога де Верагуа, убийство которого неизвестным отрядом checa вызвало шок в посольствах стран Латинской Америки. Как и в зоне мятежников, доносы часто мотивировались не чем иным, как желанием избежать уплаты долга или обычной ревностью по отношению к партнеру. Во имя революционного правосудия совершались кражи и убийства. Трупы жертв нередко находили с приколотыми к одежде записками с надписью «народное правосудие»[890].

Определенная доля ответственности за насилие лежала на значительной части анархо-синдикалистского руководства. В конце июля главная ежедневная газета анархистов в Мадриде, CNT, вышла с таким заголовком на первой полосе: «Народное правосудие. Фашистские убийцы должны пасть». В этой эмоциональной статье говорилось о том, что республиканские власти – такие же враги, как и мятежники:

Столкнувшись с судебной системой и судами, от которых несет гнилью, а дух и законы которых являются чисто буржуазными, народ должен взять правосудие в свои руки… Республика была и остается буржуазной, строго консервативной и авторитарной. После всех событий, которые мы только что пережили, и с народными силами на улицах, держащими в руках оружие своей свободной воли, нет другого закона и другой власти, кроме народной.

Это и есть справедливость: то, чего хочет народ, то, что приказывает народ, то, что навязывает народ. Испанский народ должен разгромить своих врагов как на фронте, так и в тылу. Мы должны уничтожить тысячелетнего врага, который прячется в администрации, в законах государства, в банках и в руководстве компаний. Убийцы народа должны пасть! Ими кишат промышленность, торговля, политика, суды. Именно там скрывается фашизм… необходимо вычистить его огнем. Именно так. Мы должны жечь много, МНОГО, чтобы очистить все[891].

Как и в Барселоне, для многих столичных анархистов разрушение церквей и убийство представителей старого порядка, будь то духовенство, полиция или владельцы собственности, были шагами к созданию нового мира. Общий контроль над группами CNT (как ополчениями на фронте, так и checas в тылу), осуществлялся в Мадриде Комитетом обороны CNT-FAI. Его секретарем и организатором был двадцативосьмилетний официант из Хаки в Уэске Эдуардо Валь Бескос, который полностью контролировал ополчения и checas. Непредсказуемый Амор Нуньо Перес, секретарь Мадридской федерации CNT, руководил checas на ежедневной основе. Мануэль Сальгадо Морейра управлял следственными подразделениями. Сиприано Мера командовал фронтовыми отрядами ополченцев, которые действовали из кинотеатра Europa, штаб-квартиры одного из самых печально известных checas. Отряды ополчения CNT, контролировавшие дороги из Мадрида, находились под непосредственным командованием Эдуардо Валя[892].

До Гражданской войны умный и неуловимый Валь – «бесшумный, как тень», по описанию одного из его товарищей, – руководил «группами действия» CNT-FAI в Мадриде. Большинство остальных членов анархо-синдикалистского руководства не знали об этом факте. Более того, по словам близкого друга Дуррути Рикардо Санса и Грегорио Гальего, лидера региональной организации Federación de Juventudes Libertarias (анархистского молодежного движения), в конце войны Валь был так же малоизвестен, как и до 1936 года. Гальего писал о немногословном Вале:

В профессиональном плане он был элегантным официантом, улыбчивым и приветливым. Когда в вечернем костюме он обслуживал столики на больших политических банкетах, устраивавшихся в отелях Ritz и Palace, никто не подозревал, что за мягкой, слегка ироничной улыбкой скрывается человек, который дергает за тайные ниточки террористических группировок. По натуре он был загадочным, неуловимым и мало что раскрывал. Многие ополченцы обвиняли его в том, что он хамелеон, и были те, кто из-за его привычки стильно одеваться и изысканных манер считал, что у него буржуазные устремления.

Тем не менее, как только началась война, он втиснулся в комбинезон, и элегантный парень превратился в неряшливого беднягу. Была ли это еще одна маска, позволявшая ему оставаться незамеченным? Думаю, да, потому что он прошел всю войну так, что никто его толком не знал… На этом человеке, крайне замкнутом, скрытном, более жестоком и смелом, чем кто-либо мог себе представить, держалась безопасность кастильской CNT[893].

Некоторые анархисты возмущались практикой paseos (когда людей забирали якобы на прогулку или в поездку, а потом убивали), но многие другие одобряли уничтожение сторонников врага и как возможность построить новый мир, и как необходимую часть военных действий. Для большинства членов Народного фронта ликвидация внутреннего врага являлась главной задачей военного времени. Política, ежедневная газета Izquierda Republicana Асаньи, партии среднего класса, выразила возмущение тем, что правые были освобождены, потому что какой-то республиканец вступился за них. Утверждая, что ни дружба, ни семейные узы не должны мешать чистке тылов, газета пригрозила обнародовать имена причастных к подобному в будущем[894]. И коммунисты, и анархисты были безжалостны в своем стремлении искоренить внутреннего врага. Однако в конце концов коммунисты пришли к выводу, что анархисты наносят ущерб военным действиям, выступили против них (несколько позже, чем в Барселоне) и тем самым инициировали новую фазу репрессий.

Более настойчиво на насилие республиканцев толкали бомбардировки и новости о зверствах мятежников. И бомбардировки, и рассказы беженцев имели чрезвычайно пагубные последствия, вызывая вспышки массовой ярости, которые республиканские власти зачастую не могли сдержать. Ночью 7 августа в Мадриде в отместку за первый бомбовый налет была убита группа правых заключенных. В ответ на насилие в целом и на эти убийства умеренный социалист Индалесио Прието выступил по радио с речью, получившей широкую огласку. Он фактически был теневым премьер-министром с 20 июля по 4 сентября, хотя официально служил лишь советником кабинета министров, который возглавлял профессор Хосе Хираль, республиканец-либерал. В большом кабинете в Министерстве военно-морского флота Прието неустанно работал над тем, чтобы направлять в нужное русло хаос, царивший в правительстве Хираля. 8 августа он заявил:

Даже если ужасным и трагическим сообщениям о том, что произошло и продолжает происходить на территориях, подконтрольных нашим врагам, можно верить, даже если день за днем мы получаем списки имен товарищей, любимых друзей, чья преданность идеалу привела к их гибели от рук предателей, не повторяйте, я прошу вас, я умоляю вас, не повторяйте их поведения. Встречайте их жестокость своей жалостью, их дикость – своим милосердием, отвечайте на бесчинства врага своей великодушной доброжелательностью. Не подражайте им! Не подражайте им! Будьте лучше их в своем нравственном поведении! Будьте лучше их в своем великодушии[895].

Прието упомянул об этом выступлении в своей речи в Чили в конце войны: «Я прошу вас привести мне хоть одно слово милосердия, произнесенное мятежниками. Я прошу вас привести мне слова милосердия от гражданских лиц, которые поддерживали мятеж, если таковых нет со стороны военных мятежников. И наконец, я прошу вас, с еще бóльшим основанием, привести мне (потому что мне не известно ни об одном) хоть одно слово, подобное моему, произнесенное каким-либо представителем католической церкви в зоне контроля франкистов публично перед кровожадными толпами»[896]. О попытках Прието остановить насилие позже свидетельствовал Феликс Шлайер[897]. Одним из способов, с помощью которого Республика пыталась спасти жизни людей, было ее терпимое отношение к сомнительной законности аренды зданий несколькими посольствами, включая посольство Шлайера: в этих зданиях предоставлялось убежище – иногда за деньги – сторонникам мятежников. Опять же, усилия по обеспечению условий для выезда из Испании тем, кто находился под угрозой, не имели аналогов на стороне мятежников[898]. После войны единственным посольством, предоставившим убежище побежденным республиканцам, стало посольство Панамы. Оно подверглось налету фалангистов, и те, кто там укрывался, были схвачены.

Обращение Прието от 8 августа поддержали социалисты и республиканцы левоцентристского толка, которые также выразили обеспокоенность тем, что облавы ополченцев-экстремистов затрагивали добропорядочных граждан. Однако большинство представителей левых сил не обратили на него внимания[899]. Особенно это касалось социалистической молодежи, все больше сближавшейся с коммунистической партией. Они нападали на Прието с 1934 года. Так, один из самых видных взрослых последователей Ларго Кабальеро, Карлос Бараибар, редактор левосоциалистической газеты Claridad, через два дня после выступления Прието опубликовал жесткую редакционную статью под заголовком «О Речи. Ни братья, ни соотечественники». В ней, признавая великодушие и добросовестность Прието, он утверждал, что нельзя считать братьями тех, кто взялся за оружие против Республики и убивает рабочих, чтобы поработить их в условиях диктатуры. Он ссылался на «землевладельцев-феодалов, воинственное и антихристианское духовенство, военных варваров, возглавляющих кампанию, псевдоинтеллектуалов, которые их оправдывают, и банкиров, которые их финансируют»[900].

В тот же день в ежедневной газете коммунистической партии Долорес Ибаррури ответила Прието в аналогичных выражениях:

Мы должны их уничтожить! Мы должны раз и навсегда покончить с угрозой государственного переворота, с военным вмешательством! Слишком много крови пролито, чтобы мы могли простить, пока чудовищные преступления, многочисленные убийства, совершенные холодно, садистски, давят на нас, как глыбы свинца… Мы не должны соглашаться ни на одно помилование;

и если в какой-то момент мы почувствуем слабость, пусть память о сожженных заживо товарищах, об убитых детях, об искалеченных мужчинах станет тем толчком, который укрепит нас в тяжелой, но необходимой работе по уничтожению врагов демократии и Республики[901].

Подобное мнение выразило и ополчение коммунистов 5-го полка. Под заголовком «Жалость? Милосердие? Нет!», его рупор, Milicia Popular, заявил: «Борьба с фашизмом – это битва на уничтожение. Жалость была бы поощрением для фашистских бандитов. Где бы они ни проходили, они сеют смерть, горе, страдания. Они насилуют наших женщин. Они сжигают наши дома… Жалость? Милосердие? Нет, тысячу раз нет»[902].

Один из ближайших соратников Прието, Хулиан Сугасагоития, редактор El Socialista, решил не печатать личные обвинения, подобные тем, которые в анархистской прессе часто приводили к убийствам. «Мы работали, – писал он позже, – чтобы укрепить доверие народа и авторитет правительства». Марселино Доминго, председатель умеренной Izquierda Republicana Асаньи, дал интервью Milicia Popular. Отметив, что международный авторитет Республики находится в руках ополченцев, он сказал, что они должны завоевать репутацию «смелых, но и цивилизованных людей; полных решимости уничтожить врага на поле боя, но и проявляющих христианское уважение к правам противника, когда он уже не боец, а пленник… Для каждого ополченца важно иметь на груди медали за героизм, но еще важнее, чтобы он мог держать голову высоко и показывать, что его руки чисты». Воздействие его слов, несомненно, было ослаблено подробностями о зверствах мятежников, о которых сообщалось в других разделах газеты[903].

В зоне контроля мятежников такой неоднозначности не наблюдалось: там рабочий класс и либеральная буржуазия либо уже были истреблены, либо их запугали до состояния почти полной пассивности. В противоположность этому, республиканцы в зоне своего контроля не позволяли разгуляться экстремистским порывам и восстанавливали государство несмотря на кризис государственной власти, спровоцированный военным переворотом, и последовавшие за ним внесудебные злоупотребления. Ополченцы из партий наиболее левого толка и профсоюзов были полны решимости уничтожить представителей церкви, армии, высшего класса и нелиберальной буржуазии. Другими словами, они стремились создать революционное общество для борьбы с военно-фашистским государством. Однако республиканский истеблишмент и бóльшая часть социалистических и коммунистических партий выступали против этого, поскольку понимали, что Республика нуждалась в поддержке западных демократий, для чего требовались закон и порядок. Соответственно, они пытались воссоздать структуры, которые позволили бы установить много-классовую демократию. Решительность экстремистов делала эту задачу чрезвычайно сложной.

Широкомасштабный террор продолжался около пяти месяцев и постепенно ослабевал в течение следующих четырех. Ненависть к духовенству разжигалась свидетельствами заоблачных богатств церкви, а также примерами того, как священнослужители сражались на стороне мятежников[904]. В республиканской прессе часто появлялись сообщения о богатствах, найденных при обысках монастырей и другой церковной собственности. В начале августа утверждалось, что при обыске епископского дворца в Хаэне было найдено 8 000 000 песет наличными. Когда арестовали сестру епископа, Тересу Басульто Хименес, в ее корсете якобы обнаружили 1 000 000 песет. 18 августа сообщалось, что в канцелярии мадридской епархии были найдены государственные облигации на сумму около 17 000 000 песет и еще 1 000 000 наличными и драгоценностями. На следующий день при обыске мадридского отделения Credit Lyonnais были обнаружены две депозитные ячейки, принадлежавшие дочерям милосердия святого Викентия де Поля (иногда их общество называют Малые сестры бедных). В них находились 340 000 песет наличными, акции на 60 000 000 песет, документы на 93 объекта недвижимости в Мадриде стоимостью еще 100 000 000 песет, несколько золотых слитков и 3 килограмма золотых монет, причем некоторые из них представляли большую нумизматическую ценность. Через день стало известно об обнаружении произведений искусства стоимостью 1 000 000 песет в монастыре кармелиток на улице Гонгора (Calle de Góngora) в Мадриде[905].

Сообщения о непомерных богатствах церкви основывались на заявлениях отрядов ополчения, проводивших обыски. Они еще больше усиливали народный антиклерикализм, подтверждая вековые клише. Аналогичный толчок дало убеждение, что в первые дни восстания церковные помещения использовались сторонниками мятежников для хранения оружия, а также в качестве убежища, из которого могли действовать снайперы. Военный офицер Хосе Мартин Бласкес, умеренный республиканец, заявил, что с церковной башни в казармах Монтаньи по толпе стреляли 6 монахов[906]. Гражданский губернатор Альмерии Хуан Руис Пейнадо Вальехо вспоминал, что 23 июля по его канцелярии из соседнего монастыря открыли огонь 3 священника[907]. В целом, однако, свидетельств участия священников в боях в других регионах за пределами Наварры не так уж много.

Несмотря на упорную международную пропаганду о том, что монахини подвергались домогательствам, существуют многочисленные частные свидетельства того, как монахинь защищали. Английская медсестра Мэри Бингам рассказывала, как за монахинями присматривали бойцы Штурмовой гвардии. Многих монахинь арестовали в первые дни, когда ополченцы ворвались в монастыри. Хесус де Галиндес, член делегации Баскской националистической партии в Мадриде, без особого труда добился их освобождения и нашел для них безопасное убежище. Были случаи, когда монастыри и их монахини-затворницы подвергались «социализации», в результате чего им позволяли жить как прежде, только, наряду с матерью-настоятельницей, им назначали надзирательницу и поручали пошив униформы и одеял[908].

Официальная позиция CNT заключалась в том, что монахини не должны были подвергаться никаким домогательствам, но их общины следовало распустить. Освобожденные таким образом монахини должны были работать в коллективизированных мастерских или медсестрами в военных госпиталях. Также они могли выбрать содержание в тюрьме в целях защиты или вернуться жить к родственникам. Были случаи, когда бывшие монахини выходили замуж за своих «освободителей»[909]. Когда кардинал Гома вернулся в Толедо после того, как город захватили мятежники, он обнаружил, что его винный погреб опустошили, а распятия разрушили. Однако монахини, служившие в епископском дворце, заверили его, что с ними обращались хорошо в течение двух месяцев, пока здание занимали измученные жаждой ополченцы[910].

Развал государственного аппарата неизбежно способствовал разного рода насилию – как во имя революционного правосудия, так и ради личного удовлетворения. В Мадриде, как и в других местах, «революционные» трибуналы, стихийно созданные политическими партиями, профсоюзами или отдельными группами ополченцев, обходили судебную систему. Из-за частых paseo руководитель дипломатического представительства Португалии уже 28 июля сообщил, что трупы, оставленные на улицах Мадрида, вызывают опасения по поводу возможной эпидемии[911].

Среди тех, кому грозила опасность погибнуть в зоне контроля республиканцев, были военнослужащие, которые принимали участие в неудавшемся перевороте. Это было обычное наказание за мятеж. Однако не только они подвергались риску. Потенциальная позиция всех офицеров изучалась оперативно созданным комитетом под председательством капитана Элеутерио Диаса-Тендеро Мерчана. Социалист и масон, несколько озлобленный тем, что в возрасте пятидесяти четырех лет он был всего лишь капитаном, он являлся одним из основателей Unión Militar Republicana Antifascista (UMRA, Республиканский антифашистский военный союз) и впоследствии стал его председателем. Весной 1936 года Мерчан завел картотеку на офицерский корпус, которая включала в себя собственные списки заговорщиков с именами тех, кому они могли доверять и кто не выдал бы их планы. Опираясь на досье и опросы, комитет классифицировал офицеров по категориям A (антифашист), R (республиканец), I (нейтральный, indifferente) или F (фашист). Тех, кого определяли как «фашиста» или «безразличного» и кто отказывался сражаться за Республику, арестовывали[912]. В тюрьме им предоставляли возможность отречься от своих правых взглядов, принести присягу на верность и начать сражаться с мятежниками. Лишь немногие воспользовались этим шансом; остальные, будучи виновными в мятеже, практически обеспечили себе казнь[913].

Суд над ведущими мадридскими мятежниками, генералом Хоакином Фанхулем и полковником Фернандесом де ла Кинтаной, начался 15 августа в тюрьме «Модело» в присутствии иностранных журналистов и фотографов. Судьей был выдающийся юрист и исполняющий обязанности председателя Верховного суда Мариано Гомес Гонсалес, который председательствовал на процессе над генералом Санхурхо в 1932 году. Гомес, строго придерживавшийся принципа справедливости, обеспечил на суде над Фанхулем соблюдение надлежащей правовой процедуры[914]. Фанхуль, квалифицированный юрист, защищал себя сам. В свою защиту он утверждал, что выполнял приказы генерала Молы. Когда ему указали на то, что Мола не являлся его начальником, Фанхуль согласился, что, подчиняясь таким приказам, он признал позицию Молы как главы военного восстания. Одним из свидетелей обвинения был Рикардо Сабальса, который нашел подписанную Фанхулем декларацию о военном положении в типографии, где ее напечатали. Фанхуль и Фернандес де ла Кинтана были признаны виновными и приговорены к смертной казни 16 августа. На рассвете следующего дня их расстреляли. Анархо-синдикалистская газета CNT громогласно заявила: «Расстрел этих военных предателей символизирует гибель целого класса. Как жаль, что это не более чем метафора!»[915]

Жертвой народного гнева, подпитывавшегося подобной провокационной журналистикой, стал генерал Эдуардо Лопес Очоа, командующий правительственными войсками в Астурии в 1934 году. После победы Народного фронта на выборах его арестовали, обвинив в том, что он приказал казнить без суда и следствия 20 гражданских лиц в казармах Пелайо в Овьедо. Эти обвинения так и не были доказаны. Военные заговорщики ненавидели Лопеса Очоа, отнюдь не правого по своим взглядам, за то, что он принадлежал к масонам, за то, что вел переговоры с астурийскими шахтерами, чтобы избежать кровопролития, и за то, что отдал приказ о назидательном наказании членов колонн «африканцев» Ягуэ, виновных в зверствах[916].

Лопес Очоа ожидал суда в военной тюрьме в Бургосе, пока в конце весны его жена не добилась его перевода в военный госпиталь в Карабанчеле на юге Мадрида. За его роль в Астурии республиканские власти 11 августа выгнали Лопеса Очоа из армии; известие об этом, возможно, поспособствовало его гибели. На следующий день мадридская анархистская газета CNT опубликовала редакционную статью с требованием расстрелять лидеров неудавшегося переворота в Барселоне – генералов Мануэля Годеда и Альваро Фернандеса Бурриэля. Заголовок «Народное правосудие. Щадить нельзя никого» вполне мог сойти за ответ на более ранний призыв Прието. В статье говорилось: «Сейчас не время для христианских чувств, которые всегда проявлялись только по отношению к высокопоставленным злодеям, состоящим в сговоре с церковью, и никогда – к народу»[917].

Правительство пыталось перевести генерала Лопеса Очоа в более безопасное место, но анархисты, окружившие госпиталь, дважды помешали этому. В ходе третьей попытки, предпринятой 17 августа, его вывезли в гробу, накачав морфием, чтобы он выглядел мертвым, но эту уловку раскрыли. Позже утверждалось, что анархист по имени Мануэль Муньос де Молино вытащил его из гроба и застрелил в саду госпиталя. Его голова была отрублена и пронесена по улицам на шесте с надписью «Это мясник Астурии»[918]. Когда после войны допрашивали одного из многих ополченцев, обвиненных в причастности к этому, он заявил, почти наверняка под пытками, будто они действовали по приказу Военного министерства. Послу Чили Аурелио Нуньесу Моргадо сообщили о том, что Лопесу Очоа угрожает опасность, но он прибыл в военный госпиталь в Карабанчеле слишком поздно. В дальнейшем он сделал совершенно необоснованное заявление о том, что генерал Посас санкционировал передачу Лопеса Очоа его убийцам, членам «Либертарианского Атенеума» Карабанчеля[919].

В день убийства Лопеса Очоа было совершено еще более страшное зверство. В Хаэне, где провинциальная тюрьма была заполнена под завязку, захваченных правых держали в кафедральном соборе. Около восьмисот заключенных ютились в различных кораблях и часовнях. Возникали серьезные проблемы с обеспечением их питания, а грузовики, привозившие им еду, регулярно подвергались нападениям. У них были все основания опасаться за свою жизнь. Уже ночью 30 июля на тюрьму в Убеде напала вооруженная толпа и убила 48 правых. Гражданский губернатор Луис Руис Сунон хотел избежать подобного кровопролития в самом Хаэне. Он добился от генерального директора тюрем в Мадриде Педро Вильяра Гомеса, который сам был родом из Хаэна, разрешения перевести несколько сотен человек в тюрьму в Алькала-де-Энаресе. Однако Мануэль Муньос Мартинес, генеральный директор службы безопасности, на допросе в 1942 году заявил, что не был проинформирован об этом плане и поэтому не смог обеспечить надлежащую безопасность.

На рассвете 11 августа первую группу из 322 заключенных доставили на грузовиках из провинциальной тюрьмы на железнодорожный узел в Эспелуе к северу от столицы, где их посадили на поезд. По всей видимости, кто-то в Хаэне предупредил экстремистов на севере о прибытии поезда. По пути на каждой станции враждебно настроенные толпы бросали в заключенных камни и выкрикивали оскорбления. Когда поезд прибыл на столичный вокзал Аточа, были убиты 11 заключенных – видных землевладельцев и представителей правых взглядов, в том числе 2 священника. Остальные 311 человек, треть из которых нуждалась в медицинской помощи, добрались до Алькала-де-Энареса. Рано утром следующего дня отправилась вторая группа из 245 пленников из кафедрального собора и из недавно завоеванного города Адамус (к северо-востоку от Кордовы). Среди них были шестидесятисемилетний епископ Хаэна Мануэль Басульто Хименес, его сестра Тереса и декан кафедрального собора Феликс Перес Портела.

Когда поезд прибыл на станцию Санта-Каталина-Вальекас на юге Мадрида, его остановили ополченцы-анархисты и отцепили от него локомотив. Начальник станции и командир эскорта Гражданской гвардии позвонили генеральному директору службы безопасности Мануэлю Муньосу и сообщили ему, что анархисты установили три пулемета и угрожают расстрелять гвардейцев, если они не уйдут. Муньос разрешил гвардейцам уйти, потому что, как он заявил позже, власть правительства была фикцией, которая рассыпалась бы, если бы силы правопорядка в столкновении с вооруженным народом оказались разбиты. Когда Гражданская гвардия ушла, анархисты казнили 193 заключенных группами по 25 человек. Во время этой бойни епископ упал на колени и начал молиться. Его сестра, Тереса Басульто, крикнула одному из ополченцев: «Это безобразие! Я всего лишь слабая женщина!» «Не волнуйся, – ответил он, – мы найдем женщину, которая тебя пристрелит», и ее казнила анархистка по имени Хосефа Косо. Два дня спустя гражданский губернатор Луис Руис Сунон, потрясенный исходом попытки избежать кровопролития, подал в отставку[920]. Еще 128 заключенных были взяты из провинциальной тюрьмы Хаэна между 2 и 7 апреля 1937 года и расстреляны в отместку за серию авиабомбардировок мятежников[921].

Убийство Лопеса Очоа и заключенных из Хаэна выявило масштаб задачи, стоявшей перед республиканскими властями. «Поезда смерти» поразили генерального директора тюрем Педро Вильяра Гомеса, умеренного республиканца, так же, как Руиса Сунона. Потрясенный зверствами, творившимися в мадридских тюрьмах ополченцами, которые освобождали и вооружали обычных заключенных и похищали правых, он в сентябре подал в отставку. Будучи землевладельцем в Кесаде на востоке Хаэна, он стал свидетелем конфискации своей собственности. Кроме того, его сын Бернардо Вильяр, капитан артиллерии, присоединился к военным мятежникам в Кордове. Почувствовав, что его ненавидят обе стороны, Вильяр Гомес отправился в изгнание во Францию. Его отсутствие стало еще одним фактором дальнейшего усугубления бесчинств в столичных тюрьмах[922].

Хуан Гарсия Оливер, анархист, ставший министром юстиции в ноябре 1936 года, оправдывал зверства на том основании, что «военное восстание уничтожило все социальные ограничения, потому что оно было поднято теми классами, которые обычно поддерживали общественный порядок. Соответственно, попытки восстановить правовое равновесие привели к тому, что дух справедливости вернулся к своей наиболее отдаленной и чистой форме – к народу: vox populi, suprema lex. И народ, пока продолжались пертурбации, создал и применял свой собственный закон и процедуру – paseo»[923]. Неконтролируемые акты возмездия, реакции на преступления, реальные и воображаемые, не сводились лишь к скандальным зверствам, таким как убийство Лопеса Очоа или пассажиров поезда из Хаэна. Трупы, которые находили на рассвете разбросанными по обочинам дорог, являлись жуткими результатами полуночных paseos и в равной степени могли быть делом рук патрулей ополчения или головорезов из частных вооруженных формирований.

И генерал Себастьян Посас Переа, и Мануэль Бласко Гарсон, ставшие 19 июля министрами внутренних дел и юстиции соответственно, были просто потрясены масштабом возникшей перед ними проблемы. В конце июля генеральный директор службы безопасности Хосе Алонсо Мальоль подал в отставку, разочаровавшись в бессилии государственного аппарата помешать неуправляемым преступникам и группам ополченцев взять закон в свои руки[924]. Чтобы заменить Алонсо Мальоля, Посас обратился к сорокавосьмилетнему Мануэлю Муньосу Мартинесу, майору армии в отставке из Чикланы, расположенной неподалеку от Кадиса. Муньос представлял Кадис в кортесах как депутат от левых республиканцев[925]. «Высокий и немногословный, очень смуглый, очень жесткий и очень упрямый», как его описал чилийский дипломат Карлос Морла Линч, он, по мнению большинства, был посредственной личностью[926]. Кроме того, его отвлекали страхи за свою семью в Кадисе.

Когда Муньос впервые пришел в Главное управление безопасности, он обнаружил, что здание полностью опустело. При попытке восстановить структуры правопорядка Муньос столкнулся с ненадежностью полиции, Гражданской гвардии и Штурмовой гвардии. Те, на кого можно было положиться, были нужны на фронте[927]. Показателем его бессилия стало его бесполезное заявление о том, что консьержи будут нести ответственность за любые обыски и аресты, проводимые в их зданиях неуполномоченными лицами[928].

Основная проблема, с которой столкнулся Муньос, пытаясь восстановить центральную роль своего департамента в обеспечении общественного порядка, заключалась в том, что каждая партия и профсоюз имели отряды, самостоятельно проводившие обыски, аресты и казни. Самыми многочисленными и неорганизованными являлись анархистские группы. Отряд, которым руководило мадридское отделение социалистической партии, оказался более эффективным и вскоре получил статус официального. Он был известен как CIEP, поскольку использовал картотечную систему, разработанную партийным Комитетом электоральной информации (Comisión de Información Electoral Permanente). Ее главными лидерами, сыгравшими в дальнейшем важную роль, были Хулио де Мора Мартинес и двое профессиональных полицейских, социалистов, Ансельмо Бургос Хиль и Давид Васкес Бальдоминос. Хулио де Мора впоследствии стал главой Специального департамента государственной разведки (Departamento Especial de Información del Estado, DEDIDE). Бургос Хиль возглавил личную охрану советского посла. Васкес Бальдоминос в июне 1937 года был назначен начальником полиции Мадрида[929].

Осознавая собственное бессилие, в первой отчаянной попытке вернуть себе хоть какие-то остатки контроля, генералы Посас и Муньос пришли к выводу, что было необходимо привлечь левые партии и профсоюзы к поддержке Главного управления безопасности. В результате 4 августа был создан Провинциальный общественный следственный комитет (Comité Provincial de Investigación Pública). Его целью Муньос провозгласил «сдерживание убийств и бесчинств, совершаемых в Мадриде из-за отсутствия власти и контроля над вооруженными массами». Масштаб проблемы стал очевиден, когда четыре дня спустя Энрике Кастро Дельгадо, командир самого дисциплинированного подразделения ополченцев, 5-го полка коммунистов, был вынужден объявить, что все его члены, уличенные в проведении несанкционированных арестов и/или обысков домов, будут изгнаны[930]. Возможно, не случайно два батальона 5-го полка делили помещения самого важного коммунистического checa, известного как «Радио 8»[931].

Создав Провинциальный общественный следственный комитет (ПОСК), Муньос поручил обеспечение закона и порядка в столице комитету, состоявшему из 30 представителей левых партий и профсоюзов. Доминировала в нем CNT-FAI, представителями которой являлись Бениньо Мансебо Мартин и Мануэль Раскон Рамирес. Впоследствии они приобрели дурную славу за свою роль в практике sacas – «изъятиях» из тюрем заключенных и их последующих убийствах[932]. То же самое можно было сказать и об Артуро Гарсии де ла Росе, представителе Juventudes Socialistas Unificadas (JSU, Объединенная социалистическая молодежь), в которой доминировали коммунисты. Эти браконьеры, ставшие егерями, сначала действовали в здании под номером 42 – в Центре изящных искусств (Círculo de Bellas Artes) на большой столичной улице Алькала (Calle Alcalá). На первом собрании Муньос заявил, что он просто не может доверять сотрудникам Главного управления безопасности и что, как только оно будет должным образом очищено от сторонников мятежников, он привлечет членов ПОСК в качестве «временной полиции», чтобы заполнить пробелы. Однако его заявление о том, что все аресты должны производиться в сотрудничестве с полицией, было сразу отвергнуто несколькими представителями, которые дали понять, что они оставляют за собой право расстреливать тех, кого считают «однозначно принадлежащими к фашистам и опасными». Муньос, как утверждают, улыбнулся и сказал, что некоторые вещи не нуждаются в разъяснении.

Комитет назначил шесть трибуналов, два из которых должны были функционировать посменно по восемь часов каждый день, а остальные – круглосуточно. Эти трибуналы под общим руководством Бениньо Мансебо, состоявшие из людей без какого-либо юридического образования или опыта (иногда, собственно, преступников), занимались арестами, судебными разбирательствами и вынесением приговоров в отношении подозреваемых. Люди, ответственные за арест подозреваемых, могли, имея удостоверения, выданные Главным управлением безопасности, входить в любые здания, изымать любое имущество, которое вызывало у них вопросы, и арестовывать всех, кто казался им подозрительным. Мансебо принимал решения на основании показаний наемных работников или домашней прислуги задержанных. Он был милостив к тем, кто, как утверждали, хорошо относился к своему персоналу. Тех, кого эти трибуналы признавали виновными, отправляли в тюрьму. Нередко ополченцы из Комитета или какого-нибудь независимого checa приходили в тюрьмы с приказом об освобождении, оформленным на бланке Главного управления безопасности. Когда человек выходил из тюрьмы (обычно между полуночью и рассветом), его подбирали ополченцы, увозили и расстреливали. Среди тех, кто получал значки и удостоверения Главного управления безопасности, были обычные преступники, такие как печально известный Фелипе Эмилио Сандоваль Кабрерисо, пятидесятилетний анархист по прозвищу Доктор Муньис[933].

Вскоре после создания ПОСК Муньос был настолько обеспокоен неутихавшей волной paseos, что обратился за помощью к руководству CNT. Его особенно шокировали зрелища большого количества трупов, которые каждое утро находили в Прадера-де-Сан-Исидро (Pradera de San Isidro), популярном парке на юго-западе города. Муньос знал, что Давид Антона, секретарь региональной CNT, не одобрял paseos. Через Антону ему удалось встретиться с несколькими молодыми лидерами CNT, в том числе с Грегорио Гальего, в надежде заручиться их помощью в прекращении paseos. Они ответили ему, что это невозможно, так как в этом случае им пришлось бы взяться за своих же товарищей из ПОСК и других checas. Когда Гальего обсуждал эту встречу с Эдуардо Валем и Амором Нуньо, руководившими анархистскими checas, Валь критиковал неуправляемое насилие, но, возможно, он проводил различие между ним и тем насилием, которым он управлял. Нуньо одобрил paseos, сказав: «Немедленное правосудие укрепляет революционный боевой дух народа и обязывает его участвовать в борьбе не на жизнь, а на смерть, в которую мы вовлечены»[934].

Иногда Муньос звонил в бывший Центр изящных искусств (Círculo de Bellas Artes)[935], чтобы отдать приказ об аресте того или иного человека, но анархисты отказывались. Имея достаточно оснований не доверять анархистам из ПОСК, Мануэль Муньос приписал к Главному управлению безопасности два более или менее надежных вооруженных отряда, которые чаще всего – хотя и не исключительно – подчинялись его собственным приказам. Один из этих отрядов, состоявший по большей части из бойцов Штурмовой гвардии, возглавил капитан Хуан Томас де Эстельрич. Благодаря фантазии журналиста из издания Heraldo de Madrid отряд стал известен как «Рыси Республики» (Los Linces de la República). Размещенный в бывшем королевском дворце, он использовался по специальным приказам Главного управления безопасности для ареста конкретных лиц и конфискации ценностей. Многие его операции проводились в небольших городах и деревнях за пределами Мадрида, в провинциях Толедо и Авила, где члены отряда расстреливали местных правых. В декабре 1936 года отряд расформировали. После войны нескольких его членов обвинили в убийстве некоторых арестованных[936].

Другая группа была известна как «Рассветный отряд» (Escuadrilla del Amanecer) из-за своей практики арестов и обысков домов с часа ночи до рассвета. Как и «Рыси», он состоял в основном из бойцов Штурмовой гвардии, но подчинялся непосредственно Муньосу и действовал из Главного управления безопасности[937]. Он произвел аресты некоторых видных лиц, например крупного либерального политика Мелькиадеса Альвареса и доктора Хосе Марии Альбиньяны, создавшего в 1930 году маленькую Испанскую националистическую партию. «Рассветный отряд» прослыл безжалостным и часто работал в связке с ПОСК и некоторыми анархистскими checas, в том числе с группой во главе с печально известным убийцей Фелипе Сандовалем, действовавшей из кино-тетра Europa[938]. После войны членов «Рассветного отряда» судили за кражи, убийства и преступления сексуального характера. Самым громким стало дело Марии Долорес Чичарро-и-Ламамие де Клейрак, девятнадцатилетней дочери одного карлиста. Несмотря на убеждения ее семьи, единственным преступлением Долорес, похоже, была ее красота. Ее арестовали в апреле 1937 года, истязали, а затем убили в мадридском парке Каса-де-Кампо (Casa de Campo)[939].

Очевидно, пересечения деятельности полиции и параллельных полицейских организаций открывали широкие возможности для коррупции и злоупотреблений. Заработная плата сотрудников ПОСК выплачивалась из денег, конфискованных при обысках домов. Через три недели после своего создания ПОСК был вынужден опубликовать заявление о том, что несанкционированные обыски домов не допускаются, что изыматься должны только оружие, компрометирующие документы и ценности для военных нужд и что все изъятое должно быть передано в ПОСК[940]. Соответственно, все левые политические партии и профсоюзы также объявили, что задержания или обыски домов могут проводиться только уполномоченными или ополченцами, имеющими документы от Главного управления безопасности или ПОСК. Гражданам было предписано сообщать властям о любых попытках сделать что-либо подобное без такого разрешения[941].

Как и следовало ожидать, это не остановило некоторые группы, якобы обеспечивавшие безопасность, даже те, что были связаны с ПОСК. Отчасти для того, чтобы противостоять непропорционально большому влиянию анархистов в ПОСК, 5 августа генерал Посас приказал реорганизовать Корпус расследований и надзора (Cuerpo de Investigación y Vigilancia). В результате около 100 человек, в большинстве своем социалисты, были приведены к присяге как временные полицейские. По рекомендации исполнительного комитета PSOE Агапито Гарсию Атаделя назначили главой подразделения, которое, предположительно, находилось под руководством профессионального полицейского, командира бригады уголовных расследований Антонио Лино. Гарсия Атадель, тридцатичетырехлетний наборщик из Галисии, позже утверждал, что являлся близким другом Индалесио Прието. Это было далеко от истины, и его рекомендовали на эту работу по другим причинам. Он, конечно, знал Прието, но только потому, что входил в его вооруженный эскорт во время февральской избирательной кампании. Впоследствии Гарсия Атадель предал оказанное ему доверие. Из-за своей бесчестной деятельности он стал самым известным примером человека, которого соблазны, связанные с его ролью, превратили в преступника[942].

Бригада Гарсии Атаделя и еще одна, созданная в то же время под командованием Хавьера Мендеса, профессионального полицейского, фактически действовали по собственной инициативе. Полномочия их руководителя Антонио Лино были лишь номинальными. Гарсия Атадель разместил 48 человек в конфискованном дворце графов де Ринкон на Пасео-де-ла-Кастельяна (Paseo de la Castellana) – главной улице Мадрида[943]. Мендес разместил штаб-квартиру на проспекте Гран-Виа (Gran Vía) над кафетерием Zahara; пресса регулярно сообщала об арестах его подразделением шпионов, диверсантов, снайперов, фалангистов и других сторонников мятежников. Гарсия Атадель приложил немало усилий, чтобы почти ежедневно публиковались все более лестные рассказы о подвигах его собственных людей. Эти законные обязанности по охране тыла обычно приводили к обнаружению оружия, крупных сумм денег и ценностей в результате доносов консьержей и уборщиков зданий в районах проживания высшего класса. Гарсия Атадель передавал значительную долю денег и ценностей властям, хотя часть добычи оставалась в его руках и руках двух его ближайших друзей, Луиса Ортуньо и Педро Пенабада[944].

Антонио Лино, тайно поддерживавший мятежников, позже утверждал, что среди ополченцев, привлеченных Гарсией Атаделем и Мендесом, были «обычные воры, бандиты и убийцы». По его словам, он и другие профессиональные полицейские не осмеливались выходить из своих кабинетов без оружия. Лино считал, что Мендес занимался коррупцией и был виновен в гибели многих полицейских, хотя, скорее всего, он раскрывал сторонников мятежников в рядах полиции. Опасаясь, что его собственные взгляды могут быть раскрыты, Лино в конце концов нашел убежище в мексиканском посольстве[945]. Когда Гарсия Атадель попал в руки мятежников, он попытался выставить себя в выгодном свете, заявив, что часто помогал Лино противодействовать Мендесу, который давал ПОСК наводки на полицейских, вызывавших подозрения. Он также хвастался, что организовал для семьи Лино убежище в мексиканском посольстве. Это вполне правдоподобно, поскольку вместе с атташе посольства Гарсия Атадель занимался вымогательством, посредством чего арестованные его людьми правые могли купить там убежище[946].

Хотя в тылу республиканцев, безусловно, действовали преступные элементы, некоторые грабежи и другие злоупотребления были делом рук правых агентов-провокаторов. Выполняя свои законные обязанности, бригада Атаделя раскрыла организацию, которая поставляла республиканскую униформу, чтобы ее члены могли безнаказанно осуществлять ночные расстрелы. Сам Гарсия Атадель счел необходимым выступить с заявлением, что только люди, имевшие удостоверение личности с его подписью, являлись подлинными членами его подразделения[947]. Учитывая сочетание служебных функций и злоупотреблений, оценить масштабы преступлений, совершенных бригадой Атаделя, крайне сложно. Попав в руки мятежников в ноябре 1936 года, он пытался снискать расположение дознавателей, преувеличивая количество грабежей и убийств и утверждая, что все они были одобрены республиканскими властями.

Он признал, что его бригада проводила многие казни по собственной инициативе после ночных судебных решений, принимавшихся «комитетом по вынесению приговоров». В его состав входил так называемый контрольный комитет, который руководил всей операцией и каждый день пополнялся разными рядовыми ополченцами. Заключенных приговаривали к смерти или тюремному заключению или освобождали. В спорных случаях право решающего голоса оставалось за Атаделем. По версии Атаделя, около 100 человек, приговоренных к смерти, были немедленно вывезены на окраины Мадрида и расстреляны. Один из членов комитета, Анхель Педреро, впоследствии занявший видное место в республиканских спецслужбах, отрицал свою осведомленность о подобных казнях на допросах и пытках, а также на суде 20 февраля 1940 года. Тем не менее его приговорили к смертной казни гарротой за причастность по меньшей мере к 15 убийствам, совершенным бригадой Атаделя, а также за его роль в военной контрразведке Республики в 1937–1939 годах[948].

Большинство заключенных бригады передавались Главному управлению безопасности, наряду с конфискованными ценностями и оружием. Однако некоторых из наиболее важных пленников оставляли в качестве заложников во дворце Ринкон, где располагалась бригада. Иногда их держали до тех пор, пока они не платили выкуп или не покупали паспорта, позволявшие им бежать в зону контроля мятежников. В других случаях их убивали, чтобы скрыть кражу их имущества. Некоторые, например герцогиня де Лерма, были спасены. В благодарность герцогиня позже приехала из Сан-Себастьяна в Севилью, чтобы выступить на суде над Атаделем. Атадель также «любезно предоставлял защиту» людям из своей родной деревни Виверо в Луго. Жизнь во дворце выявила эксцентричность Гарсии Атаделя. Его изысканное обращение с некоторыми заключенными аристократического происхождения, возможно, свидетельствовало о его нарочитом желании покрасоваться, и это впечатление подтверждалось безвкусной обстановкой в самом дворце. Он часто принимал посетителей в домашнем халате. В его приемной сидели привлекательные машинистки, одетые в полупрозрачные платья пастельных тонов с глубоким вырезом или как французские горничные, в кружевных передниках. Ворота в сад венчала арка из разноцветных лампочек, которые складывались в название «Бригада Гарсия Атадель»[949].

24 сентября 1936 года Атадель произвел свой самый знаменитый арест – сорокатрехлетней вдовы, сестры Гонсало Кейпо де Льяно, Росарио. Практически вся республиканская пресса распространила историю о том, как она сказала: «Убейте меня, но не заставляйте страдать», на что Атадель якобы ответил: «Мадам, мы не убиваем и не казним. Мы более человечны, чем те, кто массово расстреливает рабочих». Heraldo de Madrid сопроводила большую статью об этом аресте под заголовком «Гуманизация войны» фотографией Атаделя и Росарио. В тексте сравнивались «порядочность, благородство, рыцарство начальника народного следственного ополчения» и «подлое и бесчеловечное поведение, сплошное унижение того, как ведется война мятежниками». Росарио, как утверждалось, поблагодарила Атаделя за «доброту и внимание»[950].

Версия прессы предполагала, что Росарио была найдена в результате блестящей детективной работы: «С усердием, которое является отличительной чертой этой бригады, Атадель лично провел расследование, в результате чего было обнаружено место, где скрывалась эта особа». Анхель Педреро опроверг это: на допросе после войны он заявил, что Росарио связалась с бригадой через друга, чтобы попросить защиты. Данная версия подтверждается послевоенным рассказом самой Росарио о том, что, устав от жизни в подполье и опасаясь, что ее могут поймать «неуправляемые» анархисты, она сдалась Атаделю. Она справедливо надеялась, что таким образом о ней позаботятся для возможного обмена пленными[951]. По сообщениям прессы, ее передали в Главное управление безопасности и после разбирательства отправили в женскую тюрьму. Однако Гарсия Атадель сказал дознавателям в Севилье, будто содержал ее в комфортных условиях во дворце Ринкон до 20 октября, когда Мануэль Муньос, трое сыновей которого находились в плену у генерала Кейпо де Льяно, попросил передать ее под его опеку[952]. Росарио Кейпо де Льяно была не единственной женщиной, сдавшейся Атаделю в надежде избежать худшей участи от рук членов FAI[953].

Богатство правых в целом и католической церкви в частности было важным фактором проведения репрессий. Необходимость финансирования военных действий республиканцев привела к официальному санкционированию конфискаций. Что важнее всего, сообщения о существовании этих богатств разжигали сильную классовую ненависть. В конце августа «Рассветный отряд» провел обыск в доме банкира Мануэля Мугиро и обнаружил облигации, наличные и драгоценности на сумму 85 000 000 песет. В этой операции принимал участие checa Фелипе Сандоваля, базировавшийся в кинотеатре Europa. В свою защиту Мугиро заявил, что ценности были переданы ему на хранение различными религиозными орденами. В результате налета на дом казначея одного из орденов была обнаружена более скромная добыча в размере 1 800 000 песет[954].

Однако огромные богатства находили не только у представителей духовенства. Несколькими днями ранее в доме другого банкира «Рассветый отряд» обнаружил более 100 000 000 песет в золотых монетах, иностранных банкнотах и драгоценностях. Вырученные средства были помещены в Банк Испании. «Рыси» провели обыск в доме юриста Сесара де ла Моры и обнаружили обычные часы, наручные часы, манильские шали, 300 килограммов серебра, акции на 3 000 000 песет и золотые украшения на сумму 25 000 песет, а также великолепный винный погреб. Сесар был дядей Констанции де ла Моры, будущего руководителя республиканской прессы. В середине сентября силы безопасности обыскали дом маркиза Сан-Николаса де Моры и нашли наличные, драгоценности и облигации на сумму 100 000 000 песет. Подобные сообщения об обнаружении в домах или банковских ячейках аристократов огромных состояний поступали часто и, несомненно, служили оправданием для какой-то части репрессий. Эти сообщения, как правило, сопровождались заявлением о том, что средства, полученные в результате обыска, были переданы властям. Иногда арестовывались лица, занимавшиеся обычным воровством под видом ополченцев[955].

Одну из самых печально известных группировок, участвовавших в репрессиях, возглавлял Фелипе Сандоваль, преступник с судимостями за вооруженные ограбления, проведший в тюрьме много лет. Опыт пребывания там усугубил его горькую ненависть к буржуазии, вызванную тяжелым детством незаконнорожденного ребенка в Мадриде. Он был серьезно изуродован после жестокого избиения в канун Рождества 1919 года, когда полиция, Гражданская гвардия и солдаты ворвались в тюрьму «Модело» в Барселоне, чтобы отомстить за забастовку, в результате чего многие были убиты или остались калеками. В конце 1932 года Сандоваля посадили в тюрьму за серию вооруженных ограблений. В 1935 году коммунист Энрике Кастро Дельгадо, который сам стал политическим заключенным за участие в восстании левых в октябре 1934 года, рассказывал о своем сокамернике: «Сандоваль был профессиональным вором и, как говорили, убийцей. Молчаливый, со странным взглядом. И с носом с горбинкой, в котором не было ничего человеческого. И с тонкими бледными кистями, свисавшими с очень длинных предплечий. Он ходил сгорбившись, часто кашлял и сплевывал». По мнению Эдуардо де Гусмана, который хорошо узнал его во время пребывания во франкистской тюрьме после войны, Сандоваль был человеком без идей и идеологии: «Он не рабочий, восставший против несправедливости, который ищет этические причины для своего восстания и находит в них силы, чтобы вынести тюрьму и пытки. Он не более чем грубый бандит, обычный преступник»[956].

Сандоваль все еще отбывал наказание за вооруженное ограбление, когда военный мятеж застал его, болевшего туберкулезом, в лазарете мадридской тюрьме «Модело». Считавшийся жестоким преступником, он не был сразу освобожден, но уже через две недели его выпустили. Он представился Амору Нуньо, секретарю Мадридской федерации CNT, который приказал ему присоединиться к группировке, названной «Checa в кинотеатре Europa». Нуньо осуществлял оперативный контроль над анархистскими checas. Кинотеатр Europa на улице Браво-Мурильо (Calle Bravo Murillo) был также штаб-квартирой ополчения CNT. Его checa тесно сотрудничал с ПОСК. Вскоре Сандоваль возглавил отряд, занимавшийся устранением снайперов и диверсантов. Его группировка разъезжала по Мадриду на черном «роллс-ройсе», прозванном «Молнией» (El Rayo). В ее состав входили и другие недавно освобожденные преступники. По прямому приказу Эдуардо Валя этот отряд совершил множество убийств, в том числе заключенных, захваченных в тюрьме «Вентас». Среди убитых 14 и 17 сентября оказалось трое тюремных служащих, а 7 ноября – тюремный врач Габриэль Ребольо, убитый, как и другие, в отместку за то, что Сандоваль сам пережил в тюрьме[957].

Checa в кинотеатре Europa являлся одной из самых печально известных в Мадриде группировок, и среди ее членов был тридцатишестилетний Сантьяго Аликес Бермудес, проводивший казни заключенных. Вместе с бывшим тореадором по прозвищу Эль Бартоло Аликес возглавлял так называемую группу защиты, которая, как утверждается, совершила убийства нескольких сотен мужчин и женщин, в основном на окраинах Мадрида. Аликес был обычным преступником с большим стажем тюремных сроков за вооруженные ограбления. Среди убитых его группировкой было много женщин, и несколько из них подверглись изнасилованиям. Единственное их преступление заключалось в том, что они являлись женами и дочерьми правых. О том, как непринужденно жестоко банда Аликеса вела свои дела, свидетельствовало убийство одной женщины за то, что она критиковала рабочих во время довоенной забастовки строителей. Аналогичным образом члены группировки арестовали и казнили старушку, чей брат был священником, за хранение религиозных медалей. Еще более жутким стал случай, когда Аликес заставил жертву копать себе могилу, а затем убил его той же киркой, которую он использовал[958].

Несмотря на жалобы на то, что на улицах видели трупы, большинство убитых быстро опознавались, республиканские власти тщательно регистрировали их, а их родственники оповещались. Вдобавок в газете Gaceta de Madrid почти каждый день печатались списки опознанных трупов с их описаниями и указанием мест, где они были найдены. Кроме того, в Главном управлении безопасности имелось помещение, где хранились коробки с фотографиями убитых, которые могли проверить родственники пропавших без вести[959]. Это была часть усилий республиканских властей – хотя и имевших нестабильные результаты, – направленных на то, чтобы положить конец зверствам. О том, что правительство не игнорировало репрессии, говорило частое публичное осуждение им этой динамики – явление, которое не имело аналогов в зоне контроля мятежников.

Среди тех, кто добивался ограничения репрессий, была делегация Partido Nacionalista Vasco (PNV, Баскская националистическая партия) в Мадриде. Одним из самых энергичных ее членов являлся Хесус де Галиндес, который позже писал: «Только осудив собственные перегибы, можно осудить перегибы врага; только обнажив грубую реальность, человек получает право обвинять». При значительной поддержке со стороны государства ему удалось спасти большое количество басков, а также небаскских представителей духовенства. Заступничество Галиндеса и его коллег и охранные свидетельства, выданные делегацией PNV, сохранили жизнь множеству священников, монахинь и правых, а также легальных баскских националистов[960].

Старания Галиндеса и других были каплей в море. С 18 июля по конец декабря 1936 года в Мадриде были убиты более 8000 предполагаемых сторонников мятежников. Во всей зоне контроля республиканцев за время войны жертвами стали около 50 000 мирных жителей. Этому трудно найти простое объяснение. Некоторые, как, например, убитые в результате самой массовой резни заключенных в Паракуэльос-дель-Харама во время осады Мадрида, стали жертвами решений, основанных на оценке их потенциальной опасности для дела республиканцев. Некоторых казнили как сторонников врага. Хотя опасения по поводу внутреннего врага существовали у республиканцев с самого начала войны, эта тревога серьезно усиливалась по мере приближения колонн Франко к Мадриду и появления в городе беженцев с жуткими рассказами о расправе, последовавшей за взятием Бадахоса африканской колонной Хуана Ягуэ 14 августа. Во многих отношениях то, что произошло в Бадахосе, было посланием Мадриду – так же как Герника стала посланием для жителей Бильбао, – «вот что с вами будет, если вы не сдадитесь». Прибытие напуганных беженцев привело к требованиям отомстить сторонникам мятежников, находившимся в мадридских тюрьмах.

Главным объектом ненависти стала тюрьма «Модело» в мадридском районе Аргуэльес. Там содержалось около 5000 заключенных, в том числе более 1000 военнослужащих, участвовавших в сорванном восстании в казармах Монтанья, фалангистов и других сторонников мятежников и какое-то количество обычных преступников, а также коммунистов и анархистов, которых не выпустили в начале войны, так как они сидели за насильственные преступления. В то время как другие тюрьмы Мадрида – «Сан-Антон», «Порлиер», «Вентас» и тюрьма герцога де Сесто – находились в руках ополченцев, «Модело» оставалась под присмотром Штурмовой гвардии и тюремных служащих. По этой причине в нее был помещен ряд политических деятелей: кого-то арестовали, кто-то оказался там добровольно в целях собственной безопасности. Тюрьма состояла из пяти крыльев, или галерей, – как звезда или шестеренка, – расположенных вокруг главного внутреннего двора. В каждой галерее было 200 одиночных камер и широкая центральная четырехугольная мощеная площадка, также известная как внутренний двор. Однако к концу лета 1936 года в одиночных камерах содержалось по 5 заключенных[961].

Правые заключенные собирались во внутренних дворах и открыто радовались известиям о продвижении повстанческих войск. Под разными предлогами – чтобы они не наслаждались видом немецких самолетов, бомбивших город, когда заключенного собирались казнить или когда приходили ополченцы, чтобы забрать кого-то из них, – их часто загоняли в камеры[962]. Некоторые из молодых фалангистов выкрикивали через окна в адрес проходивших мимо ополченцев оскорбления и фашистские лозунги. Это провокационное поведение беспокоило заключенных вроде Рамона Серрано Суньера, свояка Франко. Некоторые республиканские газеты публиковали полные возмущения статьи о заключенных, что привлекло внимание ПОСК. В одной особенно провокационной статье говорилось:

Различные священники и военные капелланы, за редким исключением, холеные и толстые, как и подобает их профессии. Одеты они как попало: многие в пижамы, некоторые в спецовки ополчения, рубашки всех цветов радуги, хлопчатобумажные брюки и брюки цвета хаки, измятые, слишком длинные или слишком короткие. Небритые, они едва ли отличимы от обычных заключенных. Их прежний элегантный вид обеспечивался униформой или костюмами. Они мало говорят, много размышляют и немного плачут…

В других галереях собраны фашисты, участвовавшие в восстании, и те, кто был арестован до его начала, например лидеры фалангистов Руис де Альда и Санчес Масас.

В ней были названы основатель Аграрной партии и соратник Хиля Роблеса Хосе Мартинес де Веласко, консервативный республиканец и друг президента Асаньи Мелькиадес Альварес и доктор Хосе Мария Альбиньяна, основатель Испанской националистической партии[963].

Еще более конкретной была статья из El Sindicalista, перепечатанная в Claridad, в которой выражался протест против того, что многие тюремные надзиратели в тюрьме «Модело» симпатизировали мятежникам. Поэтому, как утверждалось, крайне правые, такие как Мануэль Дельгадо Баррето (редактор правых газет и один из первых спонсоров Фаланги), жили в комфортных условиях и могли общаться с кем им заблагорассудится. Она заканчивалась провокационным риторическим вопросом: «Нужно ли будет народным ополчениям сделать здесь то, что они уже сделали в Барселоне, расширив свою деятельность и охватив “Модело”? Чего просто нельзя допустить, так это того, чтобы в “Модело” все оставалось так же, как было до сих пор. Ни днем дольше! Ни часом дольше!»[964] На следующий день исчезли двое правых тюремных надзирателей. Нескольких человек уволили, а затем арестовали[965].

15 августа сотрудники Главного управления безопасности в сопровождении ополченцев из ПОСК вошли в тюрьму, чтобы обыскать правых заключенных на предмет спрятанного оружия и компрометирующих документов. Ополченцы оскорбляли заключенных и угрожали им; они отобрали у них деньги, часы, кольца, ручки и другие личные вещи. Также некоторые женщины-ополченки обращались с речью к обычным заключенным, чтобы настроить их против политических[966]. Слухи о том, что фалангисты в тюрьме «Модело» готовили побег, побудили ПОСК, с разрешения Мануэля Муньоса, направить в тюрьму две команды ополченцев во главе с Сандовалем «доктором Муньисом» и Сантьяго Аликесом Бермудесом. Они прибыли во второй половине дня 21 августа и во время допросов военных офицеров и правых политиков украли у них деньги, часы, религиозные медальоны и другие ценности, а в некоторых случаях даже обувь и одежду[967].

Ранним утром 22 августа мятежники совершили авианалет на Мадрид, причинив серьезный ущерб Аргуэльесу, где находилась тюрьма. Это спровоцировало жуткий инцидент, в результате которого были убиты более 30 человек. В тот день, пока Сандоваль, Аликес и их люди продолжали обыск, обычные преступники подняли бунт и потребовали выпустить их, угрожая убить правых заключенных. Сандоваль обратился к ним и пообещал освободить их, если они присоединятся к CNT. Кто-то из них поджег дровяной склад пекарни в подвале второй галереи. В это же время из пулемета, установленного ранее другими анархистами на соседней крыше, был открыт огонь по правым заключенным в первой галерее. 11 человек получили ранения, еще 6 были убиты, включая Хосе Мартинеса де Веласко. Позже утверждалось, что пожар и пулеметный залп представляли собой не случайное совпадение, а были тщательно спланированы людьми Сандоваля. Трудности с доступом к упомянутому дровяному складу также наводят на мысль о некотором сговоре между ополченцами и обычными заключенными[968].

Прошел слух, что летчик и аферист Хулио Руис де Альда, один из основателей Фаланги, подкупил тюремных служащих, чтобы те позволили правым бежать под прикрытием пожара. Группа разъяренных ополченцев вошла в тюрьму вместе с пожарными, которые отвечали на вызов. Тем временем на окрестных улицах собралась огромная толпа, привлеченная разговорами о побеге фашистов.

Прибыл министр внутренних дел генерал Посас в сопровождении члена городского совета Анхеля Галарсы Гаго (который сменил его две недели спустя). Однако после тщетных попыток остановить ход событий они быстро уехали. Появился и генеральный директор службы безопасности Мануэль Муньос. Когда толпа начала требовать освобождения обычных заключенных и угрожать ворваться в тюрьму, чтобы линчевать заключенных-фашистов, он связался по телефону с политическими партиями и попросил о помощи. Затем Муньос отправился в Военное министерство и получил разрешение премьер-министра Хосе Хираля освободить обычных заключенных.

Однако, вернувшись в тюрьму, он обнаружил, что Сандоваль уже позволил бежать 200 обычных заключенных. Будучи таким же беспомощным, как и Посас, Муньос заявил, что ему нездоровится, и вернулся в Главное управление безопасности. Пока часть освобожденных заключенных грабила тюремный продовольственный склад, ополченцы просмотрели тюремный реестр и отобрали около 30 правых, среди которых были известные либералы и консерваторы, а также военные офицеры и фалангисты. Их отвели в подвалы и после короткого «разбирательства» перед наспех организованным «трибуналом» расстреляли. В числе погибших оказались видные фалангисты Руис де Альда и Фернандо Примо де Ривера (брат основателя партии Хосе Антонио), доктор Альбиньяна, два бывших министра из Partido Republicano Radical Лерруса – Рамон Альварес Вальдес и Мануэль Рико Авельо (оба находились в тюрьме в целях собственной безопасности) – и Мелькиадес Альварес. Последний был наставником Асаньи, которого потрясло известие о его смерти. Среди менее известных жертв оказался агент Молы, полицейский Сантьяго Мартин Багенас, участвовавший в провоцировании беспорядков весной. Также ополченцы выбрали 3 левых перебежчиков в Фалангу: Энрике Маторраса Паэса, бывшего видного члена коммунистической партии Севильи, Синфориано Мольдеса, вышедшего из CNT и основавшего профсоюз строителей-шрейкбрехеров, и бывшего боевика CNT по имени Рибагорса. Еще один человек, Марсиано Педро Дуррути, избежал этой участи, потому что его брат Буэнавентура, основатель FAI, смог добиться его освобождения[969].

В ответ на призыв Муньоса Хираль распорядился, чтобы основные партии прислали своих представителей для успокоения толпы[970]. Выдающийся физиолог доктор Хуан Негрин, будущий премьер-министр от социалистов, уже примчался в тюрьму «Модело», тщетно пытаясь предотвратить кровопролитие. Один из его коллег написал о его мужественной попытке спасти жизни:

Негрин поспешил положить конец смертоносной ярости и заодно попытаться спасти жизнь отцу Элиаса Дельгадо, старшего вахтера его лаборатории. Отец Элиаса поднялся по служебной лестнице в армии и стал офицером, поэтому и попал в тюрьму «Модело». Решимость доктора Негрина предотвратить неизбежное оказалась бесполезной, поскольку отец Элиаса к моменту его прибытия был уже мертв. Открытая ярость Негрина, когда он узнал об этом, едва не привела и к его собственной гибели от рук преступников[971].

Тюремные служащие могли лишь беспомощно наблюдать за тем, как ополченцы просматривали досье заключенных в поисках новых жертв. Около 22:00 22 августа адвокат профсоюза тюремных служащих обратился к британскому поверенному в делах в Мадриде Джорджу Огилви-Форбсу с просьбой сделать что-нибудь, чтобы предотвратить дальнейшие убийства. Огилви-Форбс немедленно отправился в Министерство иностранных дел, где встретился с министром Аугусто Барсией Трельесом. Едва сдерживая слезы, Барсия признался в бессилии правительства. Приехавший в тюрьму Хуан-Симеон Видарте, высокопоставленный член социалистической партии, был потрясен, увидев снаружи толпу, жаждавшую крови, разъяренную недавним бомбовым налетом и ужасными рассказами беженцев. Наступила долгая и напряженная ночь, после чего насилие сошло на нет[972]. Для этого потребовались совместные усилия подразделения Штурмовой гвардии и отряда социалистов, известного как «Моторизованная бригада», который был тесно связан с Прието. Члены «Моторизованной бригады» во главе с Энрике Пуэнте встретили ожесточенное сопротивление со стороны ополченцев-анархистов, причем часть из них, по словам Сандоваля, возглавлял Амор Нуньо[973].

Одним из тюремных служащих, обличенным в газете Claridad как сторонник правых, был Хуан Батиста, чей брат являлся фалангистом. В ноябре 1933 года Батиста поспособствовал побегу из тюрьмы миллионера-контрабандиста Хуана Марка и был известен тем, что помогал заключенным-фалангистам[974]. Теперь, опасаясь за жизни сокамерников и за свою собственную семью, он обратился за помощью к анархисту, который когда-то был его пленником, а теперь усердно боролся с беспорядочным насилием в зоне контроля республиканцев. Им оказался Мельчор Родригес Гарсия, сорокатрехлетний анархист из Севильи, ученик гуманиста доктора Педро Вальины, с которым он познакомился в тюрьме. Мельчор был тореадором до тех пор, пока его не забодали, а затем работал жестянщиком и краснодеревщиком. Его заслугой в дальнейшем стало то, что он спас тысячи жизней и помог остановить репрессии в республиканском тылу. Сначала Мельчор реквизировал дворец маркиза де Вианы в старой части города. Он сделал это по просьбе управляющего маркиза, который хотел спасти дворец, его многочисленные сокровища и персонал. Родригесу помогала группа друзей, которые, как он позже заявил следователям-франкистам, были аполитичны. Их называли «Вольные рабы» (Los Libertos). Позднее на суде Мельчора обвинили в том, что он использовал дворец де Вианы в качестве checa, в то время как на самом деле в нем укрывали многих правых, священнослужителей, офицеров и фалангистов. Действительно, за свою гуманитарную деятельность он получил прозвище Красный ангел. Ночью 22 августа, к ярости Сандоваля, с помощью Энрике Пуэнте Мельчору Родригесу удалось спасти Хуана Батисту и 15 членов его семьи, укрывавшихся в тюрьме. Впоследствии Батиста стал секретарем Мельчора Родригеса[975].

Республиканское правительство реагировало таким образом, что это резко контрастировало с официальным поощрением зверств в зоне контроля мятежников. Индалесио Прието посетил тюрьму и, потрясенный сценами в духе Данте Алигьери, о которых ему доложили, заявил: «Жестокость того, что здесь произошло, попросту означает, что мы проиграли войну»[976]. Поздно вечером 22 августа республиканские власти предприняли попытку остановить незаконное «правосудие». По предложению Видарте и при поддержке Прието правительство Хираля создало «специальные суды по борьбе с мятежами, подстрекательством к мятежу и преступлениями против безопасности государства», известные как народные трибуналы, под неохотным руководством исполняющего обязанности председателя Верховного суда Мариано Гомеса. Проявив удивительное мужество, к 9:00 23 августа Гомес организовал и запустил в тюрьме такой специальный суд. Власти надеялись, что новые трибуналы умерят революционные бесчинства, хотя в первые недели своего существования они имели лишь ограниченный эффект[977].

Вечером 22 августа двум репортерам газеты El Socialista, Фернандо Васкесу Оканье и Мануэлю Пастору, удалось проникнуть в тюрьму, и то, что они обнаружили, показалось им похожим на скотобойню. Один из внутренних дворов был завален трупами. Они вернулись в редакцию газеты, дрожа от негодования. На основе их рассказов редактор Хулиан Сугасагоития и его старшие сотрудники написали статью с резким осуждением, которая была опубликована на видном месте под заголовком «Неизбежный моральный позыв». Сугасагоития был полон решимости помочь правительству выйти из положения, в которое его поставили экстремисты, взявшие правосудие в свои руки, и написал: «Чтобы судить тех, кто совершил преступление, у нас есть закон. Пока он у нас есть, мы должны его уважать. С ним все законно, без него – ничто». В тот же день Izquierda Republicana также осудила насилие в тылу[978].

Среди наиболее потрясенных оказался президент Республики Мануэль Асанья. Утром 24 августа его шурин, драматург Сиприано Ривас Чериф, увидел, что он был в шоке и ужасе от того, что он назвал «ударом молота», и почти не мог говорить. «Они убили Мелькиадеса!» – сказал он и, помолчав, добавил: «Этого не может быть, этого не может быть! Меня тошнит от крови. Я выпил столько, сколько смог; она утопит нас всех». Он чувствовал «отчаяние», «ужас», «уныние», «стыд». «Оплакивая Республику», он думал об отставке[979]. Пережитое нашло отражение в том, что в своем произведении La velada en Benicarló Асанья заставил одного из своих героев услышать крики агонии политических заключенных, которых расстреливали ночью на кладбище[980].

Эта бойня стала лишь одной из многих человеческих трагедий, коснувшихся заключенных. Необычным был случай Рафаэля Саласара Алонсо. В связи с тем, что в 1934 году он занимал пост министра внутренних дел, Саласар Алонсо являлся заметной личностью. В начале войны он скрылся, опасаясь охоты на него со стороны различных группировок ополченцев. Сначала Саласар Алонсо находился в посольстве Португалии, но, когда поверенному в делах пришлось покинуть Мадрид, он укрылся в доме своего друга Камары. Группа ополченцев-коммунистов арестовала его шестнадцатилетнюю дочь Карменситу и жену Сесилию, с которой он находился в процессе развода, в надежде заставить их раскрыть его убежище. В обмен на их освобождение Сесилия назвала адрес Камары, однако, когда ополченцы добрались до места, Саласара Алонсо там уже не было. Он ненадолго спрятался в квартире бывшей любовницы, Ирене Мас, которая вместе с мужем и сыном укрылась во дворце де Вианы Мельчора Родригеса. Теперь, опасаясь, что Саласара арестуют, Ирене устроила так, чтобы его приютил один из ее соседей. Она навещала его каждый день. Ее возмущенный муж добился того, чтобы он сдался Мельчору Родригесу[981].

Три члена «Освобожденных рабов» Мельчора Родригеса арестовали Саласара Алонсо 31 августа 1936 года. В своем тюремном дневнике он вспоминал, что все трое, Мельчор Родригес и двое других, были «великолепными парнями, безупречными джентльменами, которые пребывали в полном ужасе от творившегося насилия». Он оставался во дворце де Вианы в течение трех дней, Мельчор Родригес хорошо кормил его и обращался с ним любезно. Анархисты, посланные Эдуардо Валем, допросили Саласара Алонсо. Они хотели узнать о двойных агентах, которых он, будучи министром внутренних дел в 1934 году, внедрил в FAI, и были не прочь его застрелить. Чтобы избежать дальнейших проблем, Мельчор Родригес, по предложению самого Саласара Алонсо, договорился через министра юстиции Мануэля Бласко Гарсона о его заключении под стражу. 2 сентября Мельчор доставил его в тюрьму «Модело», где он был передан Мануэлю Муньосу и председателю Верховного суда Мариано Гомесу[982].

После перевода в тюрьму «Модело» Саласару Алонсо разрешили свидания, хотя единственными людьми, которые действительно приходили, были чилийский посол Аурелио Нуньес Моргадо (однажды), различные адвокаты и женщина из Вильяфранка-де-лос-Баррос, Ампаро Мунилья. Ирен Мас не навещала его, а Ампаро приходила почти каждый день. Ее мужество и самоотверженность были необыкновенными. 2 августа она родила сына. Пять дней спустя ее вместе с младенцем и дочерью арестовали ополченцы. В книге, написанной другой дочерью, утверждается, что во время недельного заключения ее неоднократно истязали люди, которыми якобы руководили мэр города Вильяфранка-де-лос-Баррос, социалист Хесус Юсте, и заместитель мэра Мануэль Боррего. Однако 7 августа Юсте и Боррего все еще находились в Эстремадуре. Боррего через несколько дней казнили в Мериде мятежники, а Юсте остался сражаться с колоннами Франко на юге. Еще больше утверждениям ее дочери противоречит собственное послевоенное письмо Ампаро Мунильи франкистским властям о пережитом в заключении. Единственное упоминание Ампаро о жестоком обращении – это то, что ей угрожали смертью, если она не раскроет местонахождение Саласара Алонсо и других своих друзей. Она мужественно отказалась это сделать. Ампаро Мунилья содержалась под стражей в четырех разных местах, в том числе в Главном управлении безопасности и в здании Центра изящных искусств, и была освобождена 14 августа.

Поскольку ее мужу тоже угрожала опасность, в тот же день, когда Саласара Алонсо перевели в тюрьму «Модело», семья Ампаро нашла убежище в посольстве Норвегии, где консул Феликс Шлайер укрывал многих сторонников мятежников. Несмотря на риск, Ампаро регулярно покидала это безопасное пристанище, чтобы навестить мужчину, которого многие считали ее любовником. Она часто писала Саласару Алонсо, привозила ему книги и наручные часы. Его тюремный дневник, в котором нет ни слова об Ирене Мас, отражает его отчаяние в те дни, когда Ампаро не навещала его и не писала. Эти записи не оставляют сомнений в его сильных чувствах к ней. О ее глубоком уважении к нему свидетельствовал тот факт, что, подвергаясь огромному риску, она даже выступила на суде от его имени[983].

Мариано Гомес, который возглавил народный трибунал, действовавший в тюрьме «Модело», был опытным республиканским судьей. Он также лично выступал против смертной казни и написал об этом книгу. Несмотря на чрезвычайные обстоятельства военного времени, Мариано Гомес сделал все возможное, чтобы судебные решения не принимались на основе гнева и ненависти. Вместо этого он пытался проводить надлежащую правовую процедуру[984]. В результате судебный процесс над Саласаром Алонсо и многими другими значительно отличался от процедур, применявшихся в военных судебных разбирательствах в зоне контроля мятежников, где обвиняемым не предоставлялось никаких возможностей для защиты. Первоначально умеренный республиканец Хуан Ботелья Асенси, выдающийся адвокат, занимавший пост министра юстиции в конце 1933 года, предложил защищать Саласара Алонсо, но позже отозвал свое предложение. Причины его отказа неизвестны, но, возможно, они были связаны с тем, что Саласар Алонсо нарушил свои масонские клятвы[985]. Тем не менее ему предоставили услуги двух адвокатов, а также передали обвинительное заключение, чтобы он смог подготовить свою защиту. Судебное разбирательство в отношении Саласара Алонсо по обвинению в причастности к военному заговору началось 19 сентября.

В первый день прошел четырехчасовой допрос со стороны обвинения, основывавшийся по большей части на заявлениях, сделанных им в своей книге Bajo el signo de la revolución («Под знаком революции»). В итоге была продемонстрирована его роль в провоцировании восстания в Астурии в октябре 1934 года с целью подавления рабочего движения. Однако сторона обвинения не смогла представить никаких доказательств его причастности к военному заговору. Затем начался допрос свидетелей защиты. За исключением очень тронувшего его выступления Ампаро Мунильи, Саласар Алонсо был разочарован своими свидетелями, которые, казалось, в основном стремились дистанцироваться от него. На следующий день он выступил в свою защиту. Он подчеркнул, что тщательные обыски его дома и домов его друзей не обнаружили никаких доказательств того, что он каким-либо образом участвовал в военном заговоре. Прокурор согласился с этим. Действительно, республиканская пресса отмечала тот факт, что его друзья-фашисты не поставили его в известность о дате восстания. Тем не менее Саласара Алонсо признали виновным, и прокурор добился вынесения смертного приговора[986].

Окончательное решение было передано на утверждение правительству, сформированному всего тремя неделями ранее. Асанья, будучи президентом, счел смертный приговор в отношении Саласара Алонсо «безобразием», однако в кабинете министров произошел серьезный раскол. Индалесио Прието объяснил это расхождение:

Вряд ли среди вас найдется человек, который испытывал бы к Саласару Алонсо такое неиссякаемое отвращение, какое испытываю я. Построив свою карьеру на крайней демагогии, он поддался на уговоры правых и перешел на их сторону, представив в качестве своих достоинств жестокие преследования, которые велись против нас, когда он был министром внутренних дел. Однако в протоколах судебного разбирательства нет никаких доказательств того, что он участвовал в военном восстании. Поэтому я голосую за помилование.

Слова Прието повлияли на кабинет министров, который 7 голосами против 6 проголосовал за замену смертного приговора пожизненным заключением.

Мариано Гомесу немедленно сообщили об этом, и, когда кабинет еще заседал, он приехал и попросил разрешения поговорить с Прието. Он сказал ему, что получил дело Саласара Алонсо с решением кабинета министров, но:

Я никому не сказал об этом, потому что уверен, что, как только это станет известно общественности, в тюрьме поднимется страшный бунт, который начнется с расстрела заключенного. Правительство, не имея достаточных возможностей для навязывания своего решения, не сможет спасти его жизнь и после поражения в этом вопросе потеряет остатки своего авторитета. Но это не худшее. Народный трибунал, я уверен, откажется продолжать работу, и вслед за Саласаром Алонсо, возможно этой же ночью, все политические заключенные умрут, изрешеченные пулями.

Прието объяснил, почему он проголосовал так, как проголосовал. Гомес был полностью согласен, но повторил, что это решение могло обойтись им в цену более 100 жизней. Поэтому Прието вернулся к министрам, объяснил, что сказал Гомес, и изменил свое решение. Саласара Алонсо казнили утром 23 сентября[987].

Саласара Алонсо казнили – несмотря на то что он не был виновен в преступлении, в котором его обвиняли, – из-за его участия в провоцировании крестьянской забастовки в июне 1934 года и астурийского восстания в октябре. Считалось, что его деятельность на посту министра внутренних дел привела к неисчислимым страданиям и гибели многих людей и тем самым приблизила гражданскую войну. То, что его не обвинили в этом, было явной юридической ошибкой, которая обнажила противоречия между правосудием традиционным и народным. Экстраординарный эпизод с резкой переменой Прието в отношении Саласара Алонсо продемонстрировал сохранявшуюся слабость правительства перед лицом вооруженных ополченцев. Как и Мануэль Муньос в ситуации с анархистами, захватившими поезд с заключенными из Хаэна, умеренные были полностью парализованы страхом перед конфронтацией между силами правопорядка и революционным ополчением.

Тем не менее, несмотря на то что произошло в случае Саласара Алонсо, новые трибуналы функционировали относительно успешно и все больше примиряли общественное мнение с мыслью о том, что Республика могла отправлять правосудие в интересах народа. Коллегии адвокатов в каждой провинциальной столице следили за соблюдением процедуры и обеспечивали квалифицированную защиту заключенных. На заседаниях трибуналов присутствовало большое количество людей. Когда в случае признания обвиняемого невиновным председатель трибунала произносил речь, восхвалявшую великодушие народного правосудия, нередко раздавались аплодисменты и даже радостные возгласы. В середине сентября в Мадриде имела место примечательная ситуация, когда были признаны невиновными 3 офицера, которых судили за преступления, совершенные на фронте. Обращаясь к присяжным, председатель сказал: «С каждым днем я испытываю все бóльшую гордость за то, что возглавляю этот народный суд, который должен быть беспощадным к предателям Республики, но сердце которого полно справедливости и милосердия к тем, кто выполнил свой долг». Затем один из обвиняемых от имени всех троих поблагодарил трибунал и присяжных, воскликнув: «Да здравствует Республика! Да здравствует Народный фронт! Да здравствует народный трибунал!»[988]

Половинчатые меры по установлению контроля над checas и централизации ополчения продолжали приниматься в течение сентября и октября, но со сравнительно небольшой эффективностью. Только когда в начале ноября война оказалась на пороге и у ополченцев появились другие приоритеты, властям удалось ввести централизованное управление. Республиканцы и умеренные социалисты все время стремились восстановить порядок. Однако коммунисты проявляли упрямую безжалостность, которая сыграла решающую роль. Но даже в этих условиях результат был кровавым с точки зрения участи тысяч заключенных.

Между тем умеренные социалисты и баскские националисты активнее всех прилагали усилия, направленные на прекращение бесчинств в тылу. Наряду с Прието и Сугасагоитией, с не меньшим рвением против репрессий с обеих сторон выступал доктор Хуан Негрин. Его друг Марселино Паскуа рассказывал о его безрассудстве. На протяжении всего конца лета 1936 года доктор Негрин «делал все возможное – рискуя собой, но добиваясь значительных успехов, – чтобы спасти людей в Мадриде, которые по разным причинам, включая личную месть, боялись за свою жизнь. В этой связи он совершал необдуманно смелые поступки, которые не были неожиданностью для его друзей, прекрасно знавших о его личной храбрости»[989]. Став министром финансов в правительстве Ларго Кабальеро 4 сентября 1936 года, доктор Негрин не проявил желания умерить свою безрассудную смелость в стремлении покончить с репрессиями. Его попытки предотвратить ночные paseos возмутили анархистские checas. Одна группировка даже пришла в министерство финансов в Мадриде, чтобы пригрозить ему. Он не был убит в ходе последовавшей стычки только из-за вмешательства сотрудников службы безопасности министерства[990].

Не менее упорные попытки положить конец самовольным арестам и казням предпринимали Хесус Галиндес из делегации басков в Мадриде и Мануэль Ирухо Олья, набожный католик-баск, ставший министром без портфеля в новом кабинете. Он отчаянно добивался того, чтобы за линией фронта возобладали гуманитарные ценности: «Я провел переговоры как с политическими, так и с профсоюзными организациями крайне левых. Я сделал все возможное для того, чтобы правительство демократической Республики и все антифашисты показали, что мы – великодушный и высокодуховный народ. Я уверен, что любое покушение на чужую жизнь более пагубно, чем битва; преступление влечет за собой бóльшие потери, нежели поражение». Внимание басков было сосредоточено в основном на помощи своим соотечественникам, многие из которых, если не большинство, являлись католиками. Однако их защита распространилась и на более чем 850 монахов, монахинь и представителей мирского духовенства – как басков, так и небасков[991].

Усилия басков были крайне затруднены тем, что после произошедшего в тюрьме «Модело» 22–23 августа контроль над тюрьмами полностью перешел к ополченцам ПОСК. В сентябре и октябре участились случаи «изъятий» заключенных и их убийств на окраинах города. Многие освобожденные преступники пополнили ряды ополченцев. Вооруженные и с документами, как будто предоставлявшими им полномочия Главного управления безопасности, они могли вымещать свои обиды на тюремных служащих, которые раньше были их надзирателями[992].

В ответ на это в середине сентября правительство сделало еще один нерешительный шаг на пути к установлению контроля над checas. Новый министр внутренних дел Анхель Галарса был государственным обвинителем, который возбудил непродуманное дело об «ответственности» против тех, кто занимал посты министров в период диктатуры Примо де Риверы. В 1933 году он вступил в социалистическую партию и приобрел дурную славу из-за своей агрессивной риторики в кортесах. Большинство членов исполкома PSOE считали его приспособленцем, мало заинтересованным в обеспечении контроля над злоупотреблениями checas[993]. Однако 16 сентября он представил подписанный президентом Асаньей указ о создании Ополчения по охране тыла (ООТ, Milicias de Vigilancia de Retaguardia – MVR; ). В преамбуле косвенно признавалось, что создание ПОСК шестью неделями ранее оказалось неудачным. В ней говорилось, что ООТ формировалось в связи с «настоятельной необходимостью регулирования деятельности служб правопорядка в тылу». Предлагаемое изменение обосновывалось следующим утверждением: «Поскольку группы ополченцев, сотрудничавшие с полицией, не имели четко определенных функций или скоординированной организации, было трудно предотвратить проникновение в них врагов с целью помешать их работе и дискредитировать данные формирования». Это было точное описание слабых мест ПОСК и одновременно подслащенная пилюля для групп ополчения, переложившая вину за зверства на внутреннего врага.

Декрет предлагал объединить все отряды ополчения, управлявшиеся партиями и профсоюзами, во временный полицейский корпус. В нем говорилось, что любые автономные группы, которые продолжат выполнять функции по обеспечению безопасности, отныне возложенные на ООТ, будут рассматриваться как мятежники (facciosos). Чтобы побудить группы ополчения присоединиться к ООТ, было заявлено, что тем, кто будет служить, при последующем включении их в состав регулярных полицейских сил будет отдаваться предпочтение. Как и создание Провинциального общественного следственного комитета полутора месяцами ранее, эта мера стала еще одним шагом на пути к централизации параллельной полиции, созданной checas[994]. В краткосрочной перспективе она мало что изменила, кроме придания видимости легитимности некоторым левым группам и патрулям из ПОСК, но оставались и другие, действовавшие вне ООТ.

Несмотря на инициативы Галарсы, темп репрессий в Мадриде набирал обороты. Это было неизбежно, поскольку колонны мятежников приближались, а бомбардировки города становились все более частыми. Угрозу озвучил генерал Мола, который сделал знаменитое заявление о том, что на Мадрид готовились напасть четыре колонны, но атаку начнет пятая колонна, уже находившаяся в городе. Точная дата, когда Мола это сказал, неизвестна, но почти наверняка это было в первых числах октября[995]. На данном этапе четко структурированной пятой колонны не существовало, однако активно действовали ночные снайперы, диверсанты и агенты-провокаторы. Корреспондент британской газеты Джеффри Кокс позже писал: «Секретное радио, курьеры, люди, которые проскальзывали в темноте через линию фронта, передавали мятежникам многие важнейшие секреты правительства»[996].

Республиканские политики начали ссылаться на эту речь с первой половины октября. В обиходе и политической риторике термин «пятая колонна» стал обозначать любого сторонника мятежников, реального или потенциального, действующего или находящегося в тюрьме. Впервые в качестве средства повышения народной сознательности и энтузиазма его использовала Долорес Ибаррури, известная также под псевдонимом Пассионария (Пламенная), которая написала:

Этот предатель Мола заявил, что пойдет на Мадрид «четырьмя колоннами», но только пятая колонна начнет наступление. Эта пятая колонна – та, что скрывается в самом Мадриде и, несмотря на все меры, продолжает двигаться во тьме. Мы чувствуем ее кошачьи движения; ее глухой голос раздается в слухах, рассказах и откровенной панике. Этот враг должен быть разбит немедленно, пока наше героическое ополчение сражается за пределами Мадрида… Закон войны жесток, но мы должны принять его без сентиментальности, без агрессивности и слабости. Мы не можем опускаться до садизма фашистов. Мы никогда не будем пытать пленных. Мы не будем унижать жен предателей и убивать их детей. Но мы будем быстро и уверенно вершить законное возмездие, чтобы вырвать самые корни предательства»[997].

Дипломатический корпус уже давно был обеспокоен сложившейся ситуацией, но теперь его встревожила эскалация, на которую намекала Пассионария в своей статье. Британский поверенный в делах в Мадриде Джордж Огилви-Форбс координировал обращения в Министерство иностранных дел Испании с просьбой принять меры в связи с растущим числом убийств и опасной ситуацией в тюрьмах. 1 октября он сообщил, что в предыдущую субботу (26 сентября) были убиты 125 человек. Он был убежден, что статья являлась подстрекательством к убийству, поскольку за двадцать четыре часа после ее публикации в субботу 3 октября в Мадриде произошло 200 убийств. 5 октября Огилви-Форбс посетил министра иностранных дел Хулио Альвареса дель Вайо и рассказал ему, что двумя днями ранее он был в университетском городке и видел тела по меньшей мере 15 мужчин и женщин. Не желая верить в причастность властей к убийствам, Огилви-Форбс заявил, что они виновны в том, что допустили их. Альварес дель Вайо «покраснел до корней волос», заверил его, что правительство сделает все возможное, чтобы остановить кровопролитие, и организовал ему встречу с министром внутренних дел.

Пагубное влияние новостей об убийствах на международный статус республиканской Испании усугублялось тем, что британцы были убеждены или предпочитали верить, что «казни гражданских лиц мятежниками были относительно немногочисленными и проводились с определенной долей справедливости». 6 октября Огилви-Форбс встретился с Анхелем Галарсой, который сказал ему, что нескончаемые убийства и обстановка в тюрьмах являлись следствием того, что основную часть Штурмовой гвардии пришлось использовать в качестве войск на фронте, переложив обеспечение безопасности на отряды ополчения[998]. Тем не менее он отреагировал на обеспокоенность дипломатов, издав указ о введении комендантского часа с 23:00 до 6:00 для всех, кто не принадлежал к официальному Ополчению охраны тыла. Более того, в течение трех недель после создания ООТ Галарса был вынужден опубликовать заявление, запретившее любые обыски в домах, кроме тех, что осуществлялись по специальному распоряжению генерального директора службы безопасности, отозвавшее все удостоверения личности, ранее выданные ПОСК, и обязавшее левые организации сообщать имена ополченцев, которые получали разрешение вступить в ООТ[999].

Разница в восприятии международным сообществом репрессий в зонах контроля обеих противоборствующих сторон была одной из самых сложных проблем для Республики. В республиканских городах находилось много дипломатов и журналистов, которые сообщали о происходящем. Однако до сих пор большинство зверств совершалось колоннами Франко в маленьких провинциальных городках. Кроме того, командиры мятежников следили за тем, чтобы корреспонденты иностранных газет, не симпатизировавшие им, не присутствовали в этих населенных пунктах. Реакция Уинстона Черчилля на ситуацию в республиканской Испании отражала восприятие событий в высших слоях общества и официальных кругах. Когда новый посол Испании Пабло де Аскарате прибыл в Лондон в начале сентября 1936 года, его друг лорд Дэвид Сесил представил его Черчиллю. Хотя Аскарате имел репутацию весьма уважаемого функционера Лиги Наций, покрасневший Черчилль гневно отверг его протянутую руку и удалился, бормоча: «Кровь, кровь…» В своей статье в Evening Standard от 2 октября 1936 года, озаглавленной «Испания: наглядный урок для радикалов», Черчилль писал:

Массовое убийство заложников находится на определенно более низком уровне; а систематические ночные убийства беспомощных и беззащитных политических противников, которых вытаскивают из их домов, чтобы казнить только за то, что они принадлежат к классам, противостоящим коммунизму, и пользовались собственностью и признанием в соответствии с республиканской конституцией, стоят на самой низкой ступени человеческой деградации вместе с пытками и дьявольскими зверствами. Хотя, похоже, националистические [повстанческие] силы регулярно расстреливают какое-то количество пленных, взятых с оружием в руках, их нельзя обвинить в том, что они опустились до уровня совершения зверств, которые являются ежедневной работой коммунистов, анархистов и P.O.U.M., как называется новая и самая экстремистская троцкистская организация. Было бы ошибкой с точки зрения как истины, так и мудрости, если бы британское общественное мнение оценивало обе стороны на одном уровне[1000].

Ожидалось, что лидеры республиканцев будут поддерживать цивилизованные общественные отношения в Мадриде, несмотря на кипящее народное негодование по отношению к тем, кто бомбил их город, и несмотря на активность снайперов и диверсантов. Так, Хулиан Сугасагоития, верный союзник Прието, продолжал использовать свое положение редактора ежедневной газеты El Socialista для агитации за дисциплину в тылу и за уважение к жизням противников на поле боя. Его редакционная статья от 3 октября 1936 года под названием «Моральные обязательства на войне» была типичным проявлением этического тона газеты. Он писал: «Жизнь противника, который сдается в плен, неприкосновенна; ни один боец не может распоряжаться этой жизнью. Но мятежники ведут себя не так. Неважно. Так должны вести себя мы»[1001].

Однако подобные призывы к умеренности меркли на фоне отчаяния, захлестнувшего город. Политический комиссар коммунистического 5-го полка, команданте Карлос Контрерас (псевдоним итальянского коммуниста и советского агента Витторио Видали), показал, что он был больше озабочен ликвидацией врага внутри, чем умиротворением дипломатов снаружи. Через пять дней после публикации статьи Пассионарии он сделал еще более подробный анализ высказываний Молы для тех, кто должен был взять на себя ответственность за ликвидацию пятой колонны. «Генерал Мола любезно указал нам, где искать врага. Правительство Народного фронта уже приняло ряд мер, направленных на быструю и энергичную зачистку Мадрида от всех сомнительных и подозрительных элементов, которые в определенный момент могут создать трудности для обороны нашего города»[1002]. Вскоре «пятая колонна» стала общим термином для обозначения сторонников мятежников, оказавшихся в зоне контроля республиканцев[1003]. 21 октября объединенная социалистическая и коммунистическая молодежь, Juventudes Socialistas Unificadas, опубликовала заявление о том, что «уничтожение “пятой колонны” станет огромным шагом в защите Мадрида»[1004].

По мере того как кольцо вокруг Мадрида сжималось, бомбовые налеты на незащищенный город усиливались и провоцировали народный гнев. Призывы к населению мобилизоваться на защиту столицы все чаще сопровождались требованиями уничтожить представителей пятой колонны. На фоне страха, охватившего улицы, подобные призывы разжигали ненависть к предполагаемому внутреннему врагу[1005]. В действиях checas в тылу прослеживалось ощущение безотлагательности. Больше всех из них боялись ПОСК, который стал известен в народе как «Checa на [улице] Фоменто». Это было связано с тем, что 26 августа ПОСК перенес свои становившиеся все более масштабными операции из переполненного здания бывшего Центра изящных искусств в более просторное – по адресу Фоменто, 9 (Calle Fomento). С тех пор и вплоть до 12 ноября, когда его распустил Сантьяго Каррильо, его действия против подозреваемых в причастности к пятой колонне достигли уровня неистовства[1006].

В середине сентября этот и несколько других checas начали систематические «изъятия» и убийства заключенных из четырех основных тюрем. В первые такие «изъятия», хотя и частые, за один раз обычно увозили относительно мало заключенных – их забирали из тюрем «Вентас» и «Сан-Антон» и убивали в Араваке. Тюрьмой «Порлиер» управляла группа из 4 коммунистов, которых из-за злоупотреблений в конце концов арестовали в декабре. Тем не менее до ноября при них часто происходили «изъятия» по одному человеку, но случаев захвата большого количества заключенных не было. В конце октября масштабы резко возросли, и в этом оказались замешаны как анархисты, так и коммунисты. 29 октября в Боадилья-дель-Монте были казнены 50 правых, взятых из Checa на Фоменто. Во все тюрьмы ополченцы обычно приезжали с доверенностями от Провинциального общественного следственного комитета. 31 октября агенты ПОСК прибыли в тюрьму «Вентас» с приказом за подписью Мануэля Муньоса о переводе 32 заключенных в Чинчилью, расположенную далеко на юго-востоке провинции Альбасете. 24 из них, в том числе правого мыслителя Рамиро де Маэсту и основателя JONS Рамиро Ледесму Рамоса, расстреляли на кладбище Араваки на окраине Мадрида. 1 и 2 ноября из тюрьмы «Вентас» были изъяты еще более 70 человек. Примерно половина из них добралась до Чинчильи, а половину убили на кладбище Араваки. По крайней мере одно из этих «изъятий» совершили ополченцы из checa в кинотеатре Europa, которых возглавлял сам Эдуардо Валь. 4 ноября еще 56 человек были убиты в тюрьме в Карабанчеле. Не все убитые в Араваке и Боадилье стали жертвами анархистов. В этом также участвовало как минимум одно «Радио» коммунистов[1007].

Парадоксально, но в то время как «изъятия» учащались, деятельность одного из самых известных checas начала сворачиваться. Бригада Гарсии Атаделя за своей хваленой борьбой с пятой колонной скрыла множество преступных деяний. Поскольку Атадель и многие его люди были выходцами из социалистического профсоюза работников печати, они без проблем размещали статьи о своих подвигах в республиканской прессе. Особенно это касалось Informaciones, газеты, которой теперь руководили их товарищи по профсоюзу. В любом случае похвала за борьбу с внутренним врагом считалась важным средством поднятия морального духа[1008]. Об этом можно судить по редакционной статье в газете El Socialista: в ней Гарсия Атадель и его люди с гордостью объявлялись социалистами, выполнявшими функции полицейских и сражавшимися за общее дело. Редактор Сугасагоития не знал о гнусной деятельности бригады, когда писал: «Атаделя следует судить не по его прошлому – чистому, прозрачному прошлому праведного социалиста, – а скорее по его настоящему. Его работа более чем полезна, она необходима. Незаменима». Далее статья восхваляла тщательную подготовку и аккуратность его предрассветных рейдов. Заканчивалась она тоном, созвучным взглядам Сугасагоитии: «Недобросовестность, обида и зависть выливаются в незаконные действия, которые, ради всеобщей чести и престижа Республики, должны пресекаться»[1009].

На самом деле, бригада Гарсии Атаделя ежедневно осуществляла множество законных операций. Например, она обыскала мадридскую квартиру Франко и нашла там оружие, в том числе автоматический пистолет, и переписку с другими заговорщиками. Более того, его группе приписывали раскрытие шпионских сетей, захват подпольной радиостанции, аресты фалангистов, диверсантов и снайперов, а также срыв покушений на Асанью, Ларго Кабальеро, Прието и Пассионарию. Однако газетные статьи об этих успехах нельзя воспринимать как официальное одобрение преступной деятельности Гарсии Атаделя. В сообщениях прессы о конфискованных деньгах и драгоценностях обычно уточнялось, что они были переданы в Главное управление безопасности[1010]. Позже Гарсия Атадель подтвердил своим дознавателям, что его бригада отдала большие суммы денег и драгоценности, а также заявил, что она спасла множество жизней. Одним из самых любопытных случаев стало «спасение» Лурдес Буэно Мендес, пропавшей дочери консервативного республиканца-офицера, который из-за предполагаемых связей с нацистами был арестован коммунистами из checa «Западное радио» (Radio Oeste). Гарсия Атадель нашел ее в конце сентября и доставил в Главное управление безопасности, где она находилась еще два с половиной месяца. Его интерес к этому делу, вероятно, был обусловлен выплатой вознаграждения ее семьей[1011]. Гарсия Атадель также заявил, что, по его мнению, в знак признания его заслуг его в конечном счете сделали бы генеральным директором службы безопасности[1012].

Однако во второй половине октября, как раз когда можно было предположить, что его услуги будут наиболее востребованы, его группа начала исчезать из поля зрения общественности. Стали задаваться вопросы о его деятельности и местонахождении конфискованных ценностей. По иронии судьбы, 26 октября Огилви-Форбс беседовал с Гарсией Атаделем и объяснял ему, какое ужасное влияние на международный статус Республики оказывали новости об арестах, убийствах и ограблениях. Атадель, который в то время собирался бежать с нечестно нажитыми деньгами, искренне согласился и возложил вину за беспорядки исключительно на анархистов[1013]. По словам Росарио Кейпо де Льяно, к концу октября число задержанных, доставленных в штаб-квартиру Атаделя, стало значительно уменьшаться[1014]. Он явно уже планировал свое бегство. 27 октября он встретился с двумя своими ближайшими друзьями, Луисом Ортуньо и Педро Пенабадом, и обсудил план побега. Позже Атадель заявил, что это было связано с тем, что Мадрид вот-вот должен был пасть под натиском мятежников, а также с тем, что коммунисты и FAI угрожали ему убийством в отместку за его попытки помешать их зверствам. Эти трое собрали несколько чемоданов с деньгами и драгоценностями и вместе с женой Гарсии Атаделя, бывшей монахиней Пьедад Домингес Диас, отправились в Аликанте. Там они приобрели поддельные кубинские паспорта и сели на пароход до Марселя. В Марселе они купили билеты на судно до Гаваны на 19 ноября[1015].

Их планы рухнули благодаря режиссеру Луису Буньюэлю. В своих мемуарах он вспоминал о Гарсии Атаделе как о примере, иллюстрировавшем «сложность отношений, которые у нас порой складывались с фашистами». Буньюэль работал в Париже в республиканском посольстве в рамках антиповстанческой шпионской сети, которой руководил художник Луис Кинтанилья. Французский профсоюзный деятель, работавший в гостинице, сообщил ему, что один испанец собирается отплыть в Южную Америку с чемоданом, полным украденных ценностей. Буньюэль доложил об этом послу Луису Аракистайну, а тот – правительству в Валенсии. Были предприняты попытки экстрадировать его, но было уже слишком поздно. Поэтому правительство уполномочило Аракистайна передать информацию через нейтральное посольство в представительство мятежников во французской столице. Поскольку судно с Гарсией Атаделем и его компанией должно было зайти в Виго и Санта-Крус-де-Тенерифе, предполагалось, что повстанческие власти смогут арестовать их там[1016].

Руководство мятежников в Бургосе не смогло получить согласие французского правительства на арест пассажира французского судна, поэтому оно покинуло Виго без происшествий. Поскольку и Бургос, и Валенсия хотели привлечь Гарсию Атаделя к ответственности, Париж согласился. Атаделя и Пенабада арестовали в Лас-Пальмасе. После первого допроса на Канарских островах их перевели в Севилью для дальнейшего расследования[1017]. С 19 декабря Атадель в течение семи месяцев содержался в отделении строгого режима провинциальной тюрьмы Севильи до своей казни через гарроту в июле 1937 года. В то время как Гарсия Атадель покидал Мадрид и направлялся к своей гибели, начинался самый печально известный период деятельности checas.