В своем объявлении о введении военного положения в Памплоне 19 июля 1936 года Мола заявил: «Восстановление принципа власти неизбежно требует, чтобы наказания были образцовыми как по своей суровости, так и по скорости, с которой они будут приводиться в исполнение, без сомнений и колебаний»[640]. Вскоре после этого он созвал собрание мэров провинции Наварра и сказал им: «Необходимо сеять террор. Мы должны создать впечатление господства, уничтожая всех, кто думает не так, как мы, без угрызений совести и колебаний. Трусости быть не должно. Если мы хоть на мгновение замешкаемся и не будем действовать с самой твердой решимостью, мы не победим. Каждый, кто помогает коммунисту или стороннику Народного фронта или прячет их, будет расстрелян»[641].

Подобные инструкции демонстрируют определенную степень неуверенности заговорщиков, отчаянно стремившихся установить контроль как можно скорее, пока не возникло массовое сопротивление перевороту. Так, более половины казней, совершенных мятежниками в период с 18 июля 1936 по 1945 год, произошли в первые три месяца после захвата ими власти в каждом районе. И краткосрочные, и долгосрочные цели террора было легче достичь в консервативных мелкопоместных районах, таких как Галисия, Старая Кастилия и Наварра. Террор был выбран как метод уничтожения всего, что означала Республика, будь то конкретные посягательства на привилегии землевладельцев, промышленников, духовенства и солдат или общее отрицание рабской покорности сельскими и городскими рабочими и – что больше всего раздражало правых – женщинами. Именно это имели в виду Санхурхо, Франко, Хиль Роблес, Онесимо Редондо и другие, когда выступали против еврейско-масонско-большевистской угрозы «африканизации». Риторику о необходимости устранения этого опасного иностранного влияния, которая всегда могла опереться на поддержку духовных лиц вроде Тускетса и Кастро Альбаррана, вскоре подхватило большинство представителей церковных властей. В начале сентября Хосе Альварес Миранда, епископ Леона, призвал католиков присоединиться к войне против «советского еврейско-масонского лаицизма»[642].

31 июля, получив информацию о том, что французская пресса предположила, будто Прието назначили для ведения переговоров с мятежниками, Мола взорвался: «Вести переговоры? Никогда! Эта война может закончиться только истреблением врагов Испании». В свою очередь, 9 августа он похвастался, что его отец, отличный стрелок из винтовки, часто использовал свою жену для подражания Вильгельму Теллю[643]. Несчастную женщину заставляли держать на голове и в руках фрукты в качестве мишеней, чтобы ее муж мог продемонстрировать свое мастерство. Мола сказал своему секретарю Хосе Марии Ирибаррену: «Война такого рода должна закончиться победой одной из сторон и полным истреблением побежденных. Они убили одного из моих братьев, но они заплатят за это»[644]. Он имел в виду своего брата Рамона, который покончил с собой после провала восстания.

Военные цели мятежников стали очевидны в тех районах Испании, где военный переворот практически не встретил сопротивления. Казни профсоюзных активистов, членов левых партий, выборных муниципальных чиновников, республиканских служащих, школьных учителей и масонов, не совершивших никаких преступлений, были названы «превентивными убийствами». Или, как сформулировал это командир Гражданской гвардии в Касересе, «тотальной зачисткой неугодных»[645].

В Наварре, Алаве, восьми провинциях Старой Кастилии, трех провинциях Леона, четырех провинциях Галисии, двух третях Сарагосы и практически во всем Касересе переворот увенчался успехом в течение нескольких часов или дней. В этих преимущественно правых, католических регионах оправдания, использовавшиеся для массовых убийств в Андалусии и Бадахосе, – предполагаемые зверства левых или угроза захвата власти коммунистами – были неправдоподобными. По сути, «преступления» казненных состояли в том, что они проголосовали за Народный фронт или оспаривали свое подчиненное положение как рабочих или как женщин[646].

Цель мятежников заключалась в искоренении всей прогрессивной культуры Республики. Это было ясно изложено в серии проектов указов, подготовленных Молой для Unión Militar Española. «История убедительно демонстрирует, что народы оказываются в упадке, нищете и разрухе, когда в их правительства проникают парламентские демократические системы, вдохновленные ложными доктринами евреев, масонов, анархистов и марксистов… Все те, кто выступает против победы Движения за спасение Испании, будут расстреляны после вынесения приговора в порядке упрощенного судопроизводства как жалкие убийцы нашей священной Отчизны». Уничтожение Республики путем вооруженного насилия оправдывалось утверждением, будто она была нелегитимной, основанной на фальсификации выборов, а ее политические лидеры – вороватыми паразитами, которые принесли только анархию и преступность[647].

Первым шагом на пути к установлению военной диктатуры стало создание Хунты национальной обороны. Слабое юридическое обоснование ей обеспечил ее первый декрет от 24 июля 1936 года, в котором утверждалась «полнота государственных полномочий», что повторялось и в последующих декретах. Декрет № 37 от 14 августа объявил Республику виновной в вооруженном восстании против законного правительства Хунты. 28 июля указ о военном положении поставил военное право выше гражданского на всей территории, находившейся под контролем мятежников. Таким образом, он объединил различные указы, изданные в разных местах, где военные произвольно присвоили себе право наказывать тех, кто сопротивлялся их действиям, казнями без надлежащего судебного разбирательства. Все, кто поддерживал законную Республику морально или с оружием в руках, объявлялись виновными в военном мятеже, отдавались под трибунал и получали смертные приговоры или большие сроки. Это оправдывалось софистикой о том, что военное восстание самих мятежников совершалось во имя «высших моральных и духовных ценностей религии и Отечества, которым угрожает порочность псевдополитиков, состоящих на службе тройной иудейско-масонской лжи: либерализма, марксизма и сепаратизма.

Поэтому термин “военный мятеж” можно применять только по отношению к лагерю красных. Что касается нашей стороны, то мы должны говорить о Священном восстании»[648]. Таким образом, мятежники всегда называли себя nacionales (обычно переводится как «националисты»), подразумевая, что республиканцы так или иначе не являлись испанцами и поэтому должны были быть уничтожены как иностранные захватчики.

В определенных случаях, например в Сеговии, местные военные власти шли дальше, ссылаясь на «мадридское правительство, которое с 19 июля находится в состоянии вооруженного восстания против армии, оказавшейся вынужденной взять на себя ответственность за власть, чтобы не допустить хаоса в стране»[649]. Декрет от 31 августа 1936 года разрешил любому офицеру быть судьей, прокурором или защитником в судебном процессе. Таким образом, офицеры были обязаны бороться с врагом на поле боя и также в зале суда, где противнику предоставлялось еще меньше возможностей для ответного удара. Диапазон правонарушений, считавшихся военным мятежом, был настолько широк, что в 1937 году в помощь офицерам в проведении «судебных разбирательств» издали специальное руководство. Его автор, военный юрист, признал, что «учитывая количество текущих судебных процессов и то, как наша армия, доблестно поддерживаемая истинным испанским народом, поражает мир своими славными деяниями, те, кому приходится участвовать в таких разбирательствах, сталкиваются со множеством трудностей»[650].

20 июля Мола получил известие о том, что на дороге в Бильбао был захвачен грузовик с республиканцами, бежавшими из наваррской столицы Памплоны. Он тут же рявкнул в телефонную трубку: «Немедленно расстрелять их на обочине!» Осознав, какую гробовую тишину вызвала его вспышка, Мола одумался и велел своему помощнику отменить приказ, заметив остальным присутствовавшим в помещении: «Чтобы вы видели, что даже в такие серьезные времена я не так кровожаден, как думают левые». Один из офицеров на это ответил: «Генерал, давайте не будем сокрушаться о нашей чрезмерной мягкости». Три недели спустя, 14 августа, Мола заявил: «Год назад я бы содрогнулся от необходимости санкционировать расстрел. Я бы не смог заснуть из-за сожалений. Теперь же я не моргнув глазом могу подписывать по три-четыре приказа каждый день»[651].

Именно в Наварре Мола смог почувствовать полную уверенность в успехе. Богатые землевладельцы, чью собственность в октябре 1933 года заняли тысячи безземельных рабочих, жаждали мести. Кроме того, мятежники с самого начала пользовались массовой поддержкой местного глубоко религиозного населения. По словам двух апологетов карлистского ополчения «Рекете», «под угрозой оказались не просто мирное пищеварение и сон сильных мира сего», а целая система ценностей[652]. Инструкции Молы переписывал и распространял Луис Мартинес Эрро, сын управляющего памплонским отделением Banco de Bilbao, который поддерживал связь между заговорщиками и местной буржуазией. Луис Мартинес Эрро владел в городе церковным магазином. Там и в церковных лавках Бенито Сантестебана священники-заговорщики, жаждавшие новостей о восстании, задерживались среди вешалок с сутанами и полок с чашами и статуэтками Девы Марии. Среди них был епископ Саморы Мануэль Арсе Очоторена, приехавший в Памплону в отпуск. Когда Арсе Очоторена пришел, чтобы заказать несколько сутан, в последний раз перед мятежом, он сказал Сантестебану: «Если бы вы прислали мне винтовки вместо сутан, это было бы лучше всего!» Наваррское духовенство тесно общалось с заговорщиками из числа военных и карлистов. За исключением представителей баскского духовенства, большинство испанских священников и монахов были на стороне мятежников. Они осуждали «красных» со своих кафедр и отдавали фашистские приветствия. По всей Испании они благословляли знамена повстанческих полков, а некоторые, особенно наваррские священники, поспешили на фронт[653].

Они призывали свою паству к борьбе, а некоторые одними из первых присоединялись к повстанческим колоннам. С накинутыми поверх сутан патронташами, с винтовками в руках, они радостно шли убивать красных. Их было так много, что верующие остались без священников, которые могли бы отслужить мессу или выслушать исповеди, и церковным властям пришлось вернуть некоторых из них обратно[654]. Питер Кемп, британский доброволец «Рекете», с восхищением отзывался об отце Висенте, ротном капеллане: «Он был самым бесстрашным и самым кровожадным человеком, какого я когда-либо встречал в Испании; думаю, из него получился бы лучший солдат, чем священник. “Здравствуй, дон Педро! – крикнул он мне. – Значит, ты приехал убивать красных!

Поздравляю! Постарайся убить побольше!”» Когда он не был занят духовными обязанностями, то находился в гуще событий. Роль служителя Христа приносила ему страшные разочарования. Он указывал Кемпу на мишени, побуждая его стрелять в них. «Мне казалось, что он едва сдерживается, чтобы не выхватить у меня винтовку и не начать пальбу… Всякий раз, когда какой-нибудь несчастный ополченец выскакивал из укрытия и бешено мчался в безопасное место, я слышал голос доброго отца, повышавшийся в неистовом возбуждении: “Не дайте ему уйти – ах! Не дайте ему уйти! Стреляй, парень, стреляй! Чуть левее! А! Зацепило!” – когда несчастный падал и лежал, дергаясь в конвульсиях»[655].

В отличие от тех, кто отправился на фронт, высокий, с безумными глазами, владелец церковных лавок Бенито Сантестебан остался в Памплоне и, как хищная ворона, посвятил себя зачистке тыла от левых, либералов и масонов. Позже он хвастался, будто убил 15 000 красных в Наварре и еще больше в Сан-Себастьяне, Бильбао и Сантандере. Левому меньшинству провинции грозило немедленное истребление фанатичными энтузиастами восстания. В Памплоне в первые месяцы ранние утренние казни привлекали большие толпы людей, а вместе с ними появлялись и ларьки, в которых продавали горячий шоколад и чуррос (жареные палочки из теста). Многих брали в заложники и расстреливали в отместку, когда поступали сообщения о смерти какого-нибудь карлиста[656]. Других ловил по ночам и убивал на окраине города отряд фалангистов под названием «Черный орел». Хвастовство Сантестебана было сильным преувеличением, и было известно, что он спасал людей[657]. Тем не менее многих пленных, доставленных в штаб-квартиру «Рекете» в монастыре Лос-Эсколапиос, больше никогда не видели. В этой ультраконсервативной провинции были убиты 2822 мужчины и 35 женщин. Еще 305 человек умерли в тюрьмах от жестокого обращения или недоедания. Каждый десятый житель Наварры, проголосовавший за Народный фронт, был убит[658].

Если в республиканской зоне бомбовые налеты или новости о зверствах в других местах часто провоцировали насилие со стороны толпы, то в зоне мятежников террор редко был «неконтролируемым». Показательный пример – события, произошедшие в Памплоне в воскресенье 23 августа. Епископ Памплоны, монсеньор Марселино Олаэчеа Лоисага, возглавил огромную процессию в честь Девы Марии ла Реаль. В тот же день газета Diario de Navarra опубликовала его описание военных действий мятежников как крестового похода. Пока шла церемония, группа фалангистов и ополченцев «Рекете» вывела из памплонской тюрьмы 52 заключенных. На крупной животноводческой ферме на окраине деревни Капаррос большинство заключенных, в том числе лидер местных социалистов Мигель Антонио Эскобар Перес, были расстреляны. Одному удалось бежать. Поскольку монсеньор Олаэчеа отправил 6 священников (включая будущего епископа Бильбао Антонио Аньовероса), чтобы выслушать исповеди осужденных и дать им духовное утешение, можно не сомневаться, что он был в курсе происходившего. Когда священники задержались дольше, чем ожидалось, нетерпеливые фалангисты вышли вперед и расстреляли тех, кто ждал, чтобы успеть вернуться в Памплону и принять участие в последней части религиозной церемонии[659].

Еще одна бойня произошла 21 октября 1936 года в окрестностях Монреаля, небольшого городка к юго-востоку от Памплоны. Тремя днями ранее в городе Тафалья после похорон лейтенанта «Рекете», убитого в бою, разъяренная толпа направилась к местной тюрьме, чтобы линчевать содержавшихся в ней 100 мужчин и 12 женщин. Когда Гражданская гвардия помешала кровопролитию, делегация заручилась письменным разрешением военных властей. Через три дня, на рассвете, «Рекете» доставила 65 заключенных в Монреаль и расстреляла. Тех заключенных, которые все еще были живы, добил Луис Фернандес Маганья, заместитель приходского священника Мурчанте, отдаленного городка на юге провинции. Он оставил свою паству, чтобы уйти на войну[660].

Репрессии в Наварре были особенно жестокими в Рибере, районе вдоль реки Эбро. До войны социалистический профсоюз земледельцев, FNTT, занимал там сильные позиции, и это повлияло на масштабы убийств. Например, в городке Сартагуда с населением 1242 человека мятежники провели 84 внесудебные казни, тем самым истребив 6,8 % населения. В Перальте убили 89 человек из 3830 (2,3 % населения). Сартагуда была широко известна на севере Испании как «город вдов». Если исключить совсем молодых, пожилых и почти всех женщин, можно представить себе масштабы террора. Цифры показывают, что жертвами стали около 10 % мужчин – представителей рабочего класса. Женщины-республиканки, разумеется, подверглись домогательствам и различным унижениям. Семейные связи в этом районе характеризовались особой крепостью, поэтому эти убийства отразились на всей провинции и за ее пределами[661].

Отец Эладио Селайя, семидесятидвухлетний приходской священник из деревни Каседа, отличался благожелательным отношением к своим прихожанам и поддерживал их кампанию по возвращению общих земель. 8 августа он приехал в памплонское епархиальное управление с протестом по поводу убийств. Ему сказали, чтобы он отправлялся домой, потому что ничего нельзя было сделать. За его попытки предотвратить насилие 14 августа 1936 года его убили и обезглавили. Отец Селайя был не единственным католическим священником, убитым ультрарелигиозными наваррцами. Отец Сантьяго Лукус Арамендия был капитаном корпуса военных капелланов и юристом. Его знали как республиканца, симпатизировавшего социалистам и выступавшего за перераспределение земель. Он укрылся в монастыре Кармен де Витория, но карлисты поймали его и привезли в Памплону. 3 сентября 1936 года карлисты из его родного города Питильяс убили отца Сантьяго в близлежащем Ундиано. Последние обряды над ним совершил священник, сопровождавший убийц, тот самый Луис Фернандес Маганья из Мурчанте, который участвовал в бойне в Монреале[662].

В конце концов эти расправы шокировали даже монсеньора Олаэчеа настолько, что он высказался в своей проповеди от 15 ноября. Он призвал: «Больше никакой крови! Никакой иной крови, кроме той, которую Бог хочет пролить от его имени на полях сражений ради спасения нашего Отечества. Никакой иной крови, кроме той, что постановлена правосудием, хладнокровно обдумана и скрупулезно обсуждена». Эта проповедь, хотя и оправдывала судебные казни, не нашла отклика в Церкви. В царившей в то время атмосфере она была проявлением большого мужества со стороны епископа[663].

Именно из Памплоны кардинал Исидро Гома, архиепископ Толедо и примас всей Испании, 28 сентября 1936 года выступил по радио Наварры с речью, посвященной «освобождению» Толедо, «города самой христианской испанской империи». Он провозгласил взятие Толедо мятежниками кульминацией «столкновения цивилизации с варварством, инферно с Христом». Кардинал гремел о «незаконнорожденных душах отпрысков Москвы» и «евреев и масонов, которые отравили душу нации абсурдными доктринами, татарскими и монгольскими сказками, замаскированными под политическую и социальную систему в темных обществах, контролируемых Семитским интернационалом»[664].

Соседняя провинция на юге, Логроньо, подверглась аналогичным репрессиям. Как и Наварра, она была в основном консервативной, хотя и со значительным уровнем скрытой социальной напряженности. Как и в Наварре, здесь наблюдались трения в сельской местности и ряд забастовок сельских рабочих, однако то, с какой легкостью правые добивались там превосходства, наглядно продемонстрировали события в Арнедо в январе 1932 года. Восстания анархистов в январе и декабре 1933 года в винодельческих городах зоны Риоха Альта не смогли серьезно оспорить позиции землевладельцев провинции. Слабость левых привела к тому, что в 1934 году и июньская забастовка, и октябрьское революционное движение возымели в Логроньо ограниченное влияние[665].

Тем не менее последовавшие за этим репрессии вызвали ожесточение, которое нашло свое выражение как в кампании по проведению выборов в феврале 1936 года, так и в праздновании победы Народного фронта. 14 марта того же года при сложных обстоятельствах бойцы Штурмовой гвардии вмешались в столкновение между фалангистами и рабочими. 3 рабочих были убиты, еще 6 – ранены. В ответ левые совершили нападения на несколько религиозных школ, здание местной правой газеты и штаб-квартиры Фаланги, карлистов и CEDA. Несколько дней спустя в сельских районах произошли захваты земель безработными рабочими, пытавшимися ускорить аграрную реформу. В течение мая в Логроньо проходила забастовка строителей. В результате других столкновений, инициированных агентами-провокаторами, 16 апреля в Аро погиб 1 карлист, а 14 июня – 2 фалангиста в Нахере[666].

19 июля, когда гражданский губернатор отказался раздать оружие левым, переворот в Логроньо увенчался успехом. Всеобщая забастовка провалилась, после того как колонна из 1800 человек под командованием полковника Франсиско Гарсии Эскамеса выехала ночью из Памплоны на грузовиках, автобусах и легковых автомобилях. Когда они проезжали по двум мостам через Эбро, военный оркестр приветствовал их въезд в Логроньо. Мэра города, доктора Басилио Гурреа Карденаса, стоматолога-хирурга, немедленно арестовали. Он являлся умеренным республиканцем и другом Молы, который был его пациентом на протяжении многих лет, проведенных им в Логроньо. Мола отказался вмешаться в дело Гурреа, и 7 августа доктора казнили[667]. Гарсия Эскамес быстро подавил слабое сопротивление безоружных левых в таких городах, как Калаорра и Альфаро. После этого репрессии по всей провинции проводились колоннами Гражданской гвардии и разнородным составом местных жителей. Среди фалангистов и боевиков «Рекете», участвовавших в убийствах, было очень много тех, кто до войны состоял в CNT, UGT или республиканских партиях. Некоторые из них принимали участие в восстании анархистов в декабре 1933 года. Невозможно сказать, кто из них выступал агентом-провокатором, а кто просто пытался скрыть свое левое прошлое. Кого-то из своих жертв они расстреляли, а кого-то сбросили с высоких мостов в реки[668]. Были также случаи, когда республиканцев сбрасывали с мостов через Эбро в Бургосе и Тахо в Касересе. Трупы этих людей вызвали санитарно-эпидемиологические проблемы[669].

Логроньо был маленьким, спокойным городом, центром винодельческой торговли Риохи. Гражданским губернатором провинции Мола назначил артиллериста, капитана Эмилио Бельода Гомеса, сказав ему: «Будь суров, очень суров», на что тот ответил: «Не беспокойтесь, генерал, именно так я и поступлю». Бóльшая часть казней, в основном внесудебных, была проведена с 19 июля до замены Бельода шесть месяцев спустя. Более официальные военные судебные процессы начались только после его отъезда. Уделом левых были избиения и пытки, тюремное заключение и смерть. Убивали женщин, а женам казненных левых брили головы, их заставляли пить слабительное и часто подвергали различным формам сексуального унижения. В столице, в Логроньо, провинциальная тюрьма вскоре оказалась переполнена, и в тюремные пристройки переоборудовали зал для игры в хай-алай и коммерческое училище. На муниципальном кладбище вскоре также не осталось места, и трупы казненных пришлось размещать за городом Лардеро, к югу от Логроньо. К концу декабря в провинции было казнено около 2000 человек, в том числе более 40 женщин. За время войны мятежники уничтожили 1 % всего населения этого региона. Как и в Наварре, больше всего пострадали города на берегах реки Эбро, где Народный фронт набрал наибольшее количество голосов: в Логроньо жертвами стали 595 человек, в Калаорре – 504, в Аро – 309, в Альфаро – 253 и в Арнедо – 190[670].

Примечательной особенностью репрессий в Логроньо являлся масштаб поддержки, которой они пользовались в небольших городах и деревнях со стороны мелких фермеров-католиков, разгневанных требованиями FNTT по поводу зарплат[671].

О пережитом заключенными-республиканцами в Логроньо известно во многом благодаря тому, что одному из них, Патрисио Эскобалю, муниципальному инженеру и члену партии Асаньи Izquierda Republicana, удалось выжить. Хотя большинство его однопартийцев убили, Эскобаль выжил в тюрьме, несмотря на ужасное обращение, потому что был известным футболистом, выдающимся капитаном «Реал Мадрид» и членом сборной Испании, завоевавшей серебряные медали на Олимпийских играх 1920 года. Преследователей спортсмена сдерживала угроза возможного скандала в случае его убийства. Так он смог выжить и написать свои мемуары[672].

В Ла-Риохе были случаи, когда духовенство пыталось сдерживать убийц. В восьмидесяти трех деревнях, отчасти благодаря действиям священников и, что очень важно, благодаря существовавшему ранее уровню терпимости между правыми и левыми, не произошло ни одного убийства. К сожалению, в других девяноста девяти городах и деревнях внесудебные расправы все же имели место. Чтобы вмешаться и выступить против казней, требовалось огромное мужество. Отец Антонио Бомбин Ортелано, францисканский монах из Ангусианы, расположенной по соседству с Аро, был убит фалангистами за то, что в своих проповедях критиковал богатых и говорил о социальной несправедливости. Других священников, которые приходили к гражданскому губернатору Эмилио Бельоду, чтобы просить о помиловании прихожан, выгнали из его кабинета. К сожалению, нет никаких доказательств, подтверждающих недавние заявления о том, что епископ Калаорры выражал протест Бельоду в связи с самовольными казнями[673].

Одним из самых близких и надежных соратников Молы был грубоватый, с роскошными усами, генерал-майор Андрес Саликет Сумета. Во времена Республики Саликет не занимал никаких должностей и жил в Мадриде, но поддерживал тесные связи с ультраправыми в мрачном кастильском городе Вальядолиде. Он выступал в роли ключевого связного между заговорщиками-военными и сторонниками Онесимо Редондо[674]. В столице провинции и в других небольших городах фалангисты ежедневно участвовали в жестоких столкновениях с левыми. Череда провокаций и репрессий создавала атмосферу террора. Местный журналист Франсиско де Коссио писал о Фаланге: «Ежедневно мы становились свидетелями героических актов возмездия, основанных на законе “око за око”». В середине июня фалангисты, вооруженные автоматическими пистолетами, напали на несколько таверн, где, как было известно, собирались левые. Также они заложили бомбы в домах видных представителей левых сил и в различных клубах рабочих (Casas del Pueblo). Ответные действия левых не заставили себя ждать: они совершили нападение на фалангистов и разграбили центр карлистской Традиционалистской общины[675].

Накануне военного восстания Вальядолид представлял собой город, кипевший ненавистью. Гражданскому губернатору Луису Лавину Гаутьеру, республиканцу, было очень трудно сдерживать уличные столкновения между правыми и левыми, поскольку местные силы правопорядка симпатизировали Онесимо Редондо. Еще до прибытия генерала Саликета для координации восстания единство Фаланги, местной полиции, Штурмовой гвардии, Гражданской гвардии и армейских подразделений обеспечило его скорый успех. Приказ Лавина о вооружении рабочих не был выполнен, и оружие вместо этого раздали фалангистам. Всеобщую забастовку, объявленную левыми профсоюзами, быстро и жестоко подавили. Коссио с восторгом сообщал, что один из лидеров социалистов «бежал, как заяц, по одной из центральных улиц города в поисках укрытия». Сотни социалистов укрылись со своими семьями в подвалах штаб-квартиры в Casa del Pueblo. После короткого артиллерийского обстрела они сдались[676]. Большинство женщин и всех детей отпустили на свободу, но 448 мужчин арестовали. По официальным данным, в городе было арестовано около 1000 республиканцев, социалистов и анархо-синдикалистов, из которых сравнительно небольшое число принимало участие в вооруженном сопротивлении. Гражданского губернатора Лавина, городского мэр-социалиста Антонио Гарсию Кинтану и единственного депутата-социалиста от провинции Федерико Ландрове Лопеса арестовали и расстреляли.

Впоследствии Вальядолид, как первый город в материковой части страны, где переворот увенчался успехом, стали называть «столицей восстания»[677]. В воскресенье 19 июля в течение двадцати четырех часов после переворота Онесимо Редондо, которого посадили после взрыва бомбы в главном полицейском участке 19 марта, освободили из тюрьмы в Авиле. Он вернулся в Вальядолид и быстро установил контакт с генералом Саликетом. Заручившись его разрешением на развертывание фалангистского ополчения, Редондо разместил штаб-квартиру в Кавалерийской академии и разослал отряды вооруженных фалангистов по всей провинции для подавления левого сопротивления. Он неустанно претворял в жизнь свое стремление к уничтожению марксизма. Его первое радиовыступление 19 июля было типично непримиримым: «Мира не будет до тех пор, пока наша победа не станет полной. У нас не может быть никаких сомнений, и ничто не должно стоять на нашем пути. У нас нет ни родственников, ни детей, ни жен, ни родителей – только Отечество». Заявив, что экономическая жизнь города должна идти своим чередом, он пригрозил: «Жизнь рабочих и продавцов будет зависеть от их поведения. А скрытые подрывные элементы, если таковые еще остались, будут выслеживаться нашими бдительными фалангистами»[678].

В других местах мятежникам было не так легко, как в Вальядолиде. Республиканский флот заблокировал Франко и Африканскую армию в Марокко. Анархистские силы практически без сопротивления продвигались из Барселоны к Сарагосе. Главный руководитель переворота, генерал Санхурхо, погиб, когда его самолет разбился при взлете в Испанию, и, добравшись до соседнего кастильского города Бургос, 20 июля командование взял на себя Мола. Надежды мятежников на то, что им удастся захватить Мадрид, оказались напрасными. Из-за острой нехватки боеприпасов они застряли в горах к северу от столицы. Эта череда неудач ввергла Молу в депрессию. После визита в Сарагосу 21 июля для консультации с генералом Мигелем Кабанельясом он несколько оживился. По предложению Кабанельяса они решили сформировать временное правительство мятежников, Хунту национальной обороны. О ее создании Мола объявил в Бургосе 23 июля[679].

Это лежало в основе жестоких репрессий в Вальядолиде. Несмотря на быстрый успех переворота, город стал свидетелем безжалостной атаки на местных левых. Бойня ускорилась после гибели 24 июля Онесимо Редондо в столкновении с республиканскими силами в Лабахосе, в провинции Сеговия. Когда другие фалангисты добрались до Лабахоса и не смогли найти тех, кто убил их лидера, они застрелили 1 местного рабочего и увезли еще 5 человек в Вальядолид, где их казнили в сентябре[680]. Заупокойная месса по Онесимо в кафедральном соборе Вальядолида 25 июля была отслужена с пышностью, обычно полагавшейся национальным героям. Все магазины в городе были закрыты. Гроб Редондо, накрытый монархическим флагом, везли на коляске, запряженной шестеркой белых лошадей. Процессию возглавляли отряды фалангистов и замыкали военный оркестр и девушки, несшие огромные венки из цветов. Обстановка предвещала скорое возмездие. После церемонии взволнованная толпа единогласно «избрала» брата Онесимо, Андреса, территориальным вождем фалангистов Леона и Старой Кастилии. Полностью готовый осуществлять ту же политику насилия, что и его брат, позже, ночью 25 июля, Андрес Редондо заявил по местному радио, что «все фалангисты поклялись отомстить за его смерть»[681].

Спустя годы жена Онесимо Редондо, Мерседес Санс Бачильер, говорила о своей убежденности в том, что смерть ее мужа послужила толчком к усилению дальнейших репрессий. На самом деле процесс отмщения левым в Вальядолиде уже шел полным ходом и набирал обороты в течение следующих нескольких месяцев. Большое количество рабочих-социалистов с железнодорожных инженерных работ согнали в гаражи трамвайной компании. Тех, кто, подчинившись приказу профсоюза о забастовке в субботу 18 июля, не вернулся на работу ко вторнику 21 июля, обвинили в «пособничестве мятежу» и расстреляли. На протяжении конца лета и осени любой, кто занимал какую-либо должность в левой партии, муниципалитете или профсоюзе, подвергался аресту и риску стать paseado[682] или быть преданным скорому военному трибуналу. Преступление множества людей заключалось просто в наличии у них членского билета профсоюза или какой-либо левой или либеральной организации. Указ генерала Саликета о военном положении, опубликованный на рассвете 19 июля, фактически вынес смертный приговор всем, кто не выразил активную поддержку восстанию. «Преступления», за которые людей ожидали упрощенное судебное разбирательство и немедленная казнь, включали «мятеж» (либо действия в защиту Республики, либо отказ поддержать мятежников) и неповиновение, неуважение, оскорбление или клевету по отношению как к военным, так и к тем, кто был военизирован (то есть и к фалангистам). Мужчин арестовывали на основании того, что их радиоприемники были настроены на радиостанции, вещавшие из Мадрида. Были учреждены военно-полевые суды, и начали работать расстрельные команды. Помимо 448 человек, арестованных 18 июля, в августе и сентябре мятежники задержали еще 1000[683].

В ожидании суда заключенные в Вальядолиде, как и в большинстве других мест, содержались в ужасающих условиях. Поскольку у местной тюрьмы не было ни пространства, ни ресурсов для содержания такого количества узников, для их размещения использовались два ремонтных цеха в трамвайном депо. Крайняя скученность, недоедание и отсутствие элементарных гигиенических условий привели к многочисленным смертям от болезней. В тюремные одиночные камеры помещали по 6 человек и более. Их обливали ледяной водой, а затем, еще мокрых и дрожащих, заставляли бегать сквозь строй охранников, которые избивали их дубинками или прикладами винтовок. Ответственность за питание, одежду и стирку легла на плечи их семей, что вызывало серьезные трудности, поскольку по причине ареста и заключения эти семьи уже были лишены своих основных кормильцев[684].

Оценки масштабов репрессий в провинции Вальядолид сильно разнятся: от максимума в 15 000 человек до минимума в 1303 человека. Установить точное количество жертв невозможно, так как многие смерти не были зарегистрированы. Согласно результатам последнего местного исследования, эта цифра превышает 3000[685]. С июля по декабрь 1936 года мятежники судили 1300 мужчин и женщин, нередко сразу большими группами. Эти «суды», как правило, состояли лишь из зачитывания имен обвиняемых и пунктов, по которым их обвиняли, после чего выносился приговор. Несмотря на то что большинству обвиненных в военном мятеже грозила смертная казнь или тюремное заключение сроком на тридцать лет, им не давали возможности защитить себя и даже не разрешали высказываться. Почти каждый будний день проходило по несколько заседаний военного трибунала, редко длившихся более часа. Все 448 человек, задержанных после капитуляции Casa del Pueblo, предстали перед судом по обвинению в военном мятеже. 40 человек были приговорены к смертной казни, 362 – к тридцати годам лишения свободы, 26 – к двадцати годам лишения свободы, а 19 были признаны невиновными. Выбор 40 человек, приговоренных к смерти, основывался на том, что они занимали ответственные посты в местных социалистических организациях.

Одной женщине смертный приговор заменили тридцатью годами тюремного заключения, хотя в Вальядолиде были казнены как минимум 16 женщин. Были случаи, когда «судили» сразу списками – по 53, 77 и 87 человек. «Преступление» определенных лиц состояло в том, что они просто являлись членами парламента от социалистов, – это Федерико Ландрове, а также Хосе Маэсто Сан Хосе (депутат от Сьюдад-Реаля) и Хуан Лосано Руис (Хаэн), которых схватили на окраине Вальядолида[686].

Заключенных, осужденных военным трибуналом, выводили рано утром и отвозили на грузовиках в Кампо-де-Сан-Исидро на окраине города. Это стало настолько регулярным явлением, что для зрителей организовали ларьки с кофе и чуррос. Каждый вечер в местном казино члены знатных семей, образованные католики среднего класса, напоминали друг другу о том, чтобы не пропустить утреннее представление. Для сдерживания толпы, которая стекалась посмотреть на казнь и выкрикивала оскорбления в адрес приговоренных, мятежникам пришлось выделить охрану. Все это выглядело настолько шокирующе, что недавно назначенный гражданский губернатор провинции выпустил официальное обращение с осуждением тех, кто превратил расстрелы в развлечение. Сделав довольно странное заявление о том, что репрессии должны были отражать «благородные чувства и великодушие по отношению к побежденным», он выразил сожаление по поводу присутствия на казнях маленьких детей, молодых девушек и замужних женщин. Террор стал «нормой», и никто не смел порицать его из страха прослыть красным[687]. Аналогичным образом в Сеговии на военных судах присутствовали дамы из среднего класса, которые смеялись и ликовали, когда выносились смертные приговоры. Казни в столице провинции восхвалялись как «хороший бой быков». В крошечной деревушке Матабуэна, расположенной к северо-востоку от Сеговии, жителей заставляли наблюдать за казнями[688].

Было зарегистрировано по меньшей мере 616 казней, проведенных в Вальядолиде по приговору упрощенного военного трибунала[689]. Количество же неофициальных убийств, совершенных так называемыми фалангистскими «рассветными патрулями», подсчитать невозможно. Они были значительно более распространенными, хотя и менее публичными. Казни часто проводились крайне неумело. Расстрельные команды, подкреплявшие свою храбрость бренди, нередко ранили, а не убивали заключенных, тем самым обрекая их на медленную предсмертную агонию. Трупы иногда просто выбрасывали на обочину дороги, а иногда хоронили в неглубоких общих могилах. Были случаи, когда раненых закапывали заживо. Нередко заключенных совершенно самовольно убивали фалангисты, которые приезжали в трамвайные цеха или на арену для боя быков перед самым рассветом. Их жуткое чувство юмора порой проявлялось в том, что они выбирали конкретных жертв просто потому, что это был день их святого. На основе данных из тех городов и деревень провинции, в которых можно восстановить картину произошедшего, было подсчитано, что эти патрули убили по меньшей мере 928 человек. Общее число, скорее всего, гораздо больше. Беспорядочные убийства вызывали опасения за здоровье населения в связи с тем, что гнившие трупы могли повлиять на водоснабжение[690]. Конечно, масштаб репрессий был по любым меркам совершенно непропорционален боям в городе 18 и 19 июля. К концу войны в провинциальной тюрьме оставалось 3000 заключенных, 107 из которых умерли из-за ужасных условий содержания[691].

Влияние Онесимо Редондо ощущалось далеко за пределами Вальядолида. 23 июля группа его самых горячих последователей доставила его послание в Саламанку. Первоначально, когда весть о восстании достигла Саламанки, ее военный командир, генерал Мануэль Гарсия Альварес, заверил гражданского губернатора Антонио Сепаса Лопеса, мэра Касто Прието Карраско (оба из Izquierda Republicana) и депутата-социалиста Хосе Андреса-и-Мансо в том, что силы, размещенные в провинции, оставались верными Республике. Поэтому они воздержались от объявления всеобщей забастовки. Узнав ночью о том, что Вальядолид поднял восстание, Гарсия Альварес приказал местным гарнизонам поддержать военный переворот. Перед рассветом 19 июля на главных площадях Саламанки были установлены пулеметы. Около 11:00 рота конных солдат въехала на Пласа-Майор, и их капитан зачитал «указ» о введении военного положения, составленный генералом Саликетом. Площадь была заполнена в основном людьми, только что пришедшими с мессы в церкви Сан-Мартин. Последние слова указа, лицемерный клич «Да здравствует Республика!», повторило большинство собравшихся. Однако кто-то выкрикнул: «Да здравствует социальная революция!» – и выстрелил, ранив капрала.

Военное подразделение открыло огонь по толпе, в результате чего погибли 4 мужчины и 1 девушка. Начался террор[692].

Войска захватили ратушу, здание гражданского губернатора, почту, телефонную станцию и железнодорожный вокзал. Заключенных в тюрьму фалангистов освободили. Прието Карраско и Андрес-и-Мансо попытались организовать сопротивление. Однако, поскольку оружия было мало, а местные левые не имели опыта его применения, их усилия оказались напрасными. Их, а также относительно немногочисленных левых, либералов и тех, кто пошел на забастовку, арестовали. Аналогичная судьба постигла сопротивление и в других городах провинции, таких как Сьюдад-Родриго, Ледесма и Бехар. В Бехаре, единственном промышленном городе провинции, местная Гражданская гвардия не решилась выступить в поддержку восстания. Тем не менее город пал 21 июля с приходом колонны фалангистов и регулярных войск. 400 человек были арестованы, а 10 женщинам обрили головы, после чего их провели по улицам. В самой Саламанке генерал Гарсия Альварес назначил на посты мэра и гражданского губернатора двух своих офицеров. За исключением ректора университета Мигеля де Унамуно, большинство членов нового городского совета были выдвиженцами местных землевладельцев или военных мятежников. Унамуно наивно полагал, что его присутствие станет гарантией цивилизованности со стороны новых правителей. На самом деле городской совет являлся лишь видимостью «законности». Новый мэр просто использовал свою власть так, будто он исполнял приказы военного командования.

В соответствии с инструкциями Молы о необходимости стремительного, показательного террора, левые были быстро подавлены с особой жестокостью. Новый гражданский губернатор приказал сместить все социалистические городские советы в провинции и заменить их «патриотами». Поскольку за месяцы, предшествовавшие военному перевороту, в Саламанке практически не было насилия, большинство либералов и левых не предприняли никаких попыток к бегству. Тем не менее на них и профсоюзных деятелей началась охота.

Фалангисты, карлисты и члены CEDA создали Guardia Cívica, военизированные подразделения, которые проводили почти бесконтрольные репрессии, сделавшие возможными случаи осуществления личной мести и откровенную преступность. Скотоводы сформировали конную колонну, известную как «батальон охотников». Вооруженные колонны фалангистов налетали на деревни и забирали тех, кого обличали как левых. Они также патрулировали границу с Португалией, чтобы предотвратить бегство своей добычи. Постепенно забастовщиков в городах провинции арестовывали и либо расстреливали, либо сажали в тюрьму. После допросов и пыток одни просто «исчезали», а других переводили в провинциальную тюрьму. Многие из заключенных умерли от болезней, развившихся в антисанитарных условиях здания, рассчитанного на 100 заключенных, но содержавшего во время войны более 12 000, по 12 и более человек в камерах, предназначенных для одного-двух человек. Беспорядочные репрессии привели к сбою в работе общественных служб и оставили местные школы без учителей. По всей провинции Гражданская гвардия выслеживала мэров, которые отказались применить указ о военном положении или объявили всеобщую забастовку против переворота. В деревнях, где не было постов Гражданской гвардии, генерал Гарсия Альварес приказал взять контроль над городскими советами местным правым[693].

Ситуация резко ухудшилась после прибытия последователей Онесимо Редондо вместе с отрядом войск, который возглавлял друг Франко, печально известный команданте Гражданской гвардии Лисардо Доваль. 23 июля фалангисты, эмоционально заряженные после того, как Онесимо провел с ними беседу на поле боя, добрались до Саламанки. Они подняли над ратушей свой флаг и потребовали имена всех арестованных левых, после чего начали вытаскивать людей из тюрьмы и расстреливать в близлежащей сельской местности. На самом деле, весной 1936 года местные правые уже подготовили черные списки левых и либералов, которых планировалось уничтожить, когда придет время. И мэр, доктор Касто Прието Карраско, и Андрес-и-Мансо были умеренными. Профессор радиологии медицинского факультета Прието Карраско был добродушным и духовным человеком, предпочитавшим моральное перевооружение вооруженной борьбе. Когда в 1931 году его назначили временным гражданским губернатором, он пригласил своего предшественника-монархиста на ужин. И все же правые католики Саламанки ненавидели его. Будучи мэром, в 1933 году он издал указ об экспроприации католического госпиталя Святой Троицы на том основании, что он не оказывал должной медицинской помощи своим пациентам. Прието Карраско всегда действовал беспристрастно[694]. Андрес-и-Мансо, школьный инспектор и профессор педагогического колледжа, имевший также юридическое образование, был человеком, известным своей честностью и прямотой. Но это ничего не значило. Он редактировал Tierra y Trabajo, газету FNTT в Саламанке. В глазах мятежников он, как и мэр, был подрывником, и его тоже следовало убить[695].

Оба мужчины остались в Саламанке, полагая, что, поскольку они не совершили никаких преступлений, им было нечего бояться. В действительности же 19 июля 1936 года их обоих арестовали и посадили в провинциальную тюрьму. Когда они прибыли туда, там находились 65 заключенных, а через неделю их стало уже более 400[696]. 29 июля местный глава Фаланги Франсиско Браво в сопровождении тех, кто приехал из Вальядолида, желая отомстить за смерть Онесимо Редондо, вытащил из тюрьмы Карраско Прието и Андреса-и-Мансо. Их тела были найдены в канаве в 23 милях от Саламанки, в Ла-Орбаде, на дороге в Вальядолид. Часто утверждалось, что их убили во время ритуального представления – инсценировки боя быков[697]. 9 декабря мятежники расстреляли протестантского пастора Атилано Коко, потому что, как и в случае с другими пасторами, которых задерживали, пытали и расстреливали, считалось, будто быть протестантом – значит поддерживать Народный фронт. 10 сентября в Сан-Фернандо в Кадисе за отказ от католического крещения был расстрелян другой протестантский пастор, Мигель Бланко Феррер[698].

Философ Мигель де Унамуно злился на себя за то, что изначально поддержал военное восстание. 1 декабря 1936 года он писал своему другу Кинтину де Торре о жизни в Саламанке: «Это глупый режим террора. Здесь людей расстреливают без суда и следствия, вообще без всякого оправдания. Некоторых – потому, что они, как говорят, масоны, и я не понимаю, что это значит, так же как и животные, которые ссылаются на это как на причину для убийства. Нет ничего хуже, чем сочетание слабоумия казарм со слабоумием ризницы. И к этому добавляется духовная проказа Испании, обида, зависть, ненависть к интеллигенции»[699].

Через две недели он снова написал ему: «Каким наивным и безответственным я был… Вы говорите, что в Саламанке спокойнее, потому что здесь находится каудильо. Спокойнее? Ничуть. Здесь нет фронтовой стрельбы или захвата пленных, но вместо этого – самые зверские преследования и необоснованные убийства. Что касается каудильо – полагаю, ты имеешь в виду бедного генерала Франко, – то он не контролирует эти репрессии, этот дикий тыловой террор. Он просто позволяет ему происходить. Репрессиями в тылу заведует этот монстр извращений, отвратительный и мстительный генерал Мола». Он продолжал с отвращением: «Очевидно, что собаки, а среди них и несколько гиен, из этого сброда, не имеют ни малейшего представления ни о масонстве, ни о чем-либо другом. Они сажают в тюрьму и налагают штрафы, что является лишь другим названием воровства, и даже конфискуют имущество и говорят, что сначала судят, а потом казнят. Они также расстреливают без всякого суда»[700]. Унамуно выделил отца Тускетса как одного из тех, кто сделал больше всего для оправдания насилия[701].

По всей провинции левые обличались соседями и преследовались фалангистами. Одну из самых печально известных группировок возглавлял воинственный землевладелец и отставной военный офицер Диего Мартин Велос, в доме которого хранился значительный арсенал[702]. Мартин Велос посвятил восстанию всего себя. Он был одним из гражданских лиц, пользовавшихся у военных наибольшим доверием. Когда он проходил по улицам или появлялся в Гранд-отеле, офицеры отдавали ему приветствие. В первые дни войны он, по-видимому, ненадолго присоединился к колонне войск, которая продвигалась в Авилу под командованием майора Лисардо Доваля[703].

В Авиле Мартин Велос не задержался надолго и вскоре вернулся в Саламанку. 28 июля 1936 года его друг, генерал Мигель Кабанельяс, назначил его председателем Провинциальной ассамблеи Саламанки. Заявив, что «он не готов оставаться на этом посту, потому что у него есть военные обязанности», через четыре дня он подал в отставку, чтобы возглавить колонну, состоявшую из местных членов партии землевладельцев, Bloque Agrario, Acción Popular и Фаланги. Они бесчинствовали в районе к востоку от Саламанки, в Ла-Армунье, набирая рекрутов для повстанческих сил и проводя зачистку от республиканцев. Успех Мартина Велоса в первом предприятии, несомненно, был связан с его безжалостностью во втором. В ответ на происходившее в латифундиях Андалусии и Эстремадуры он возглавил группы фалангистов (среди которых были и совсем недавно вступившие) и начал серию жестоких репрессий в Ла-Армунье. В таких деревнях, как Эль-Педросо, Ла-Орбада, Кантальпино и Вильория, где до военного переворота не было заметных случаев насилия, мужчин расстреливали, а женщин насиловали. После обривания голов вдов и сестер расстрелянных заставляли ходить по улицам своих деревень[704].

Для переменчивой личности Мартина Велоса было характерно то, что он без труда сочетал жестокость по отношению ко многим людям с милосердием по отношению к друзьям. В качестве примера можно привести Хосе Дельгадо Ромеро, республиканца и деревенского врача Эль-Педросо, которого Мартин спас от казни фалангистами. Также он спас видного либерального политика Филиберто Вильялобоса и социалиста Мануэля Фрутоса[705]. Некоторым своим знакомым Мартин Велос помог добраться до португальской границы или республиканской зоны, предположительно переодев их в женщин. Других он прятал в своем поместье. Он даже примирился со своим давним врагом Мигелем де Унамуно, якобы нанеся ему три визита, во время которых согласился с осуждением философом зверств, совершавшихся в провинции. Также утверждалось, что Мартин Велос пресек попыку местных фалангистов похоронить останки Хосе Андреса-и-Мансо под входом на кладбище Саламанки, чтобы все посетители ходили по его могиле[706]. Тем не менее жена Андреса-и-Мансо упоминала, что Велос «со своими фалангистскими ордами разрушал скромные дома в сельской местности Саламанки до основания». Его колонна участвовала в жестоких репрессиях в Кантальпино и Эль-Педросо. 24 августа в Кантальпино были убиты 22 мужчины и 1 женщина, примерно 100 женщин заставили пройти по деревне с обритыми головами, большое число было изнасиловано[707]. Мартин Велос умер в Саламанке 12 марта 1938 года от болезни[708].

Жуткое молчание крестьян, привозивших свою продукцию на рынок в Саламанке, поразило фалангиста Анхеля Алькасара де Веласко. «У них не было ни хлеба, ни справедливости. Почти все деревенские жители в своих плоских беретах были в трауре, и все же черное, что они носили, было надето не по погибшим на фронте». Они везли свои товары либо на ослах, либо на собственных спинах на рынок в грязном закоулке вдали от злорадных взглядов землевладельцев, сидевших с военными офицерами на террасах кафе на площадях: «Разложив свои товары на земле на маленькой рыночной площади, похожей на средневековый базар, они работали в безмолвии, в безмолвии ужаса. Они работали с тем страхом, который проникает в самую душу, опасаясь того, что малейшее раздражение хвастливых победителей приведет к обвинению в противодействии режиму (а все знали, что любое обвинение означало неминуемый плен, а иногда и загадочно продолжительный плен)»[709].

Любое чувство вины, которое могли испытывать убийцы в любой точке мятежной Испании, смягчалось оправданиями, представленными высшим духовенством. В середине августа Анисето де Кастро Альбарран, старший каноник кафедрального собора Саламанки, заявил по национальному радио:

Ах! Когда человек точно знает, что убивать и умирать – значит делать то, что угодно Богу, рука не дрожит, когда он стреляет из винтовки или пистолета, и сердце не трепещет, когда он встречает смерть лицом к лицу. Такова ли воля Божья? Такова ли воля Божья, чтобы я, если нужно, умер и, если нужно, убил? Что это – священная война или жалкий военный переворот?

Храбрецы, которые сегодня участвуют в восстании, – это люди глубочайшего религиозного духа, солдаты, верящие в Бога и Отечество, юноши, ежедневно причащающиеся. Нашим боевым кличем будет клич крестоносцев: «Такова воля Божья». Да здравствует католическая Испания! Да здравствует Испания Изабеллы Католички![710]

Епископ Авилы выпустил инструкции для своих епархиальных священников, которые говорят о соучастии в казнях заключенных без суда и следствия: «Когда речь идет об одном из частых и прискорбных случаев неожиданного обнаружения в сельской местности трупа человека, очевидно, с революционными симпатиями, но без официального подтверждения того, что он был приговорен к смерти законными властями, то просто запишите, что “труп появился в сельской местности… и был похоронен по церковному обряду”. Однако приходские священники должны избегать любых предположений, которые могли бы раскрыть виновника или причину этой трагической смерти»[711]. Свидетельства о хорошем поведении, выдававшиеся священниками, могли спасти жизнь. Отказ священника подтвердить, что кто-то является набожным католиком, был равносилен доносу. Тех священников, которые все же подписывали свидетельства, чтобы спасти прихожанина от смерти или тюремного заключения, наказывало их начальство. Архиепископ Сантьяго-де-Компостела отметил, что подобные акты христианского милосердия провоцируют скандал. Он приказал священникам своей епархии не подписывать свидетельства для принадлежавших к «антихристианским марксистским обществам». Все остальные должны были рассматриваться «без робости и колебаний, вызванных гуманными соображениями»[712].

Епископ Саламанки, монсеньор Энрике Пла-и-Дениэль, в знаменитом пастырском послании назвал военное восстание религиозным крестовым походом. В своем тексте «Два города», опубликованном 28 сентября и основанном на концепции святого Августина о градах Бога и Дьявола, он громогласно заявил, что «коммунисты и анархисты – сыновья Каина, братоубийцы, убийцы тех, кому они завидуют и предают мученической смерти только за то, что они культивируют добродетель». В начале 1942 года Энрике Пла-и-Дениэль стал архиепископом Толедо. В своей прощальной проповеди в кафедральном соборе Саламанки он выразил благодарность за то, что город, который он покидал, никогда не подвергался насилию со стороны «красных». Таким образом, – как отмечал Индалесио Прието – жертвы погибали просто за то, что были республиканцами или социалистами. Так, Хосе Санчеса Гомеса, популярного критика корриды из местной газеты El Adelanto, казнили за то, что он был другом Индалесио Прието[713].

Первыми жертвами в Саламанке, как и везде, стали те, кто выступал против военного переворота, и видные местные политики левого толка или профсоюзные лидеры. Излюбленными мишенями являлись школьные учителя и преподаватели университетов. Вскоре репрессии коснулись и тех, кто помогал Народному фронту, распространяя листовки или выступая в качестве распорядителей на собраниях. В некоторых случаях под суд отдавали поддерживавших центристские группы, обвиняя в том, что они отбирали голоса у правых. Как и во многих других местах, на жертв доносили лица, жаждавшие их имущества или близких женского пола. Особенно это касалось тех, кто владел бизнесом. Когда судебные процессы стали нормой, жертвы, у которых были деньги, часто подвергались шантажу со стороны тех, кого называли их защитниками. На самом деле «защитники» редко делали что-то большее, чем просто выполняли функции стенографистов. Тем не менее лейтенант Марсиано Диес Солис разработал целую схему вымогательства. Обвиненному говорили, что его ожидал суровый приговор, но за определенную плату Диес Солис мог добиться его смягчения[714].

Об умонастроениях, преобладавших среди представителей мятежных военных властей, можно судить по беседе в штабе генерала Молы в Бургосе 7 августа 1936 года между недавно назначенным губернатором провинции, подполковником Марселино Гавиланом Альмусарой, и юристом-республиканцем Хоакином дель Моралем, перебежчиком. Дель Мораль утверждал, что «Испания – это страна, где трусость носит самые красивые одежды. Страх в Испании рядится в разрешение конфликтов, терпимость к различиям между людьми, сосуществование и формулы. Никто не осмеливался взглянуть в лицо фундаментальным проблемам Отечества». Гавилан согласился, сказав: «Мы должны избавиться от всей этой чепухи о правах человека, гуманизме, филантропии и прочих масонских клише». Затем последовал оживленный разговор о необходимости истребления в Мадриде «трамвайных работников, полицейских, телеграфистов и консьержей». Один из присутствовавших предложил заменить предупреждение в многоквартирных домах «Поговорите с консьержем, прежде чем войти» на «Убейте консьержа, прежде чем войти»[715].

Хоакин дель Мораль был, пожалуй, типичным представителем тех, кто демонстрировал крайнюю ненависть к левым, чтобы скрыть свое собственное короткое республиканское прошлое. Будучи юристом и масоном, после падения диктатуры Примо де Риверы он вступил в республиканскую партию. Он писал яростные статьи против монархии, но так и не добился никакого политического поста. В результате глубоко озлобленный дель Мораль, обвинивший в своей неудаче то, что он считал фальсификацией выборов, выступил против Республики и написал ядовитые обличения в адрес тех, кто был более успешен, чем он сам. Прието он назвал «плутократом», Асанью – «пещерным человеком», а Франсеска Масию – «старым дедом-параноиком». Те, кто занимал более одной оплачиваемой должности в правительстве, стали «неграмотными тунеядцами». Дель Мораля арестовали в Бильбао по подозрению в соучастии в подготовке «санхурхады» в 1932 году. Четверо военных заговорщиков наняли его в качестве адвоката. Затем он написал книгу, в которой одобрил переворот Санхурхо, обличил суд над зачинщиками и их тюремное заключение как садистское преследование и назвал Асанью невежественным трусом за его попытки реформировать армию. Тем самым дель Мораль сблизился с заговорщиками 1936 года. Документальное подтверждение этому было найдено при обыске его квартиры в Мадриде в августе того же года группой ополченцев под названием «Рыси Республики»[716].

В июле 1936 года, оказавшись в Бургосе, дель Мораль без труда примкнул к окружению Молы. Обладая подробными сведениями о республиканском и социалистическом движениях, он взял на себя задачу отбора подлежавших аресту, а также составления списков тех, кто должен был быть изъят из тюрьмы в Бургосе для расстрела. Он пользовался дурной славой из-за непристойного наслаждения казнями. Каждое утро дель Мораль водил группы своих друзей смотреть, как приговоренные молят о пощаде перед расстрелом. Генерал Кабанельяс выразил Франко протест по поводу этих отвратительных рассветных экскурсий, но тот, как правило, просто сообщал дель Моралю о жалобах. Тогда дель Мораль написал Кабанельясу письмо, пытаясь заручиться его покровительством. Генерал рассказал об этом своему сыну: «Я ответил, что жалею о знакомстве с ним, что он не принес ничего, кроме вреда, что я с отвращением узнал о его страсти к наблюдению за казнями и о том, какое удовольствие он получает от причинения страданий, и что я считаю его негодяем». Мнение Кабанельяса разделял личный секретарь Молы, фалангист Максимиано Гарсия Венеро, который писал о «бесчеловечной порочности» дель Мораля[717].

Несмотря на неприязнь со стороны некоторых, дель Мораль был вознагражден за свою кровожадность: вскоре его начали продвигать все выше и выше. После того как 1 октября 1936 года Франко провозгласили главой мятежного государства, в рамках правительственной структуры Государственно-исполнительной хунты, первоначально называвшейся Технической хунтой (Junta Técnica), было создано семь комиссий, будущих министерств. Второй из них стала Комиссия юстиции. В ней в течение следующих трех недель были созданы различные департаменты, в том числе Верховный суд военной юстиции и Инспекция тюрем. Инспектором тюрем назначили Хоакина дель Мораля[718].

Мстительность высшего военного командования и высшего духовенства сказалась на большей части Кастилии и Леона. Слабость рабочего класса в большинстве районов способствовала быстрому уничтожению оппозиции. В Сории, глубоко консервативной провинции, столицей которой являлся городок с населением всего 10 098 человек, мятежники казнили 300 местных жителей, наряду с другими, привезенными из Гвадалахары. В годы Республики в Сории не было насилия, а военный переворот не встретил сопротивления. Прибытие 22 июля бойцов «Рекете» послужило толчком к началу убийств. Жен убитых заставили подписать документы о том, что их мужья просто исчезли[719]. В соседней Сеговии также не было сопротивления, однако во время войны мятежники казнили там во внесудебном порядке 217 человек и еще 175 – по приговорам, вынесенным военными трибуналами. Еще 195 человек умерли в тюрьме[720].

Все местные военные силы в Сеговии уже давно поддерживали переворот. Не зная об этом, гражданский губернатор Адольфо Чакон де ла Мата из центристской республиканской партии Unión Republicana сообщил представителям левых партий, что полностью доверяет местным гарнизонам, и отказал в раздаче оружия рабочим. В 10:00 в воскресенье 19 июля военные офицеры и Гражданская гвардия арестовали Чакона де ла Мату. Спустя полчаса было объявлено военное положение. Войска заняли главный почтамт, телефонную и телеграфную станции, ратушу и Casa del Pueblo. Левые, не имея ни лидеров, ни оружия и будучи в полном меньшинстве, не смогли оказать иного сопротивления, кроме объявления отдельных мирных забастовок[721]. Чакона де ла Мату судили в Вальядолиде 13 октября по обвинению в «военном мятеже», приговорили к смерти и 5 декабря расстреляли.

Забастовки в провинции проходили в городах, расположенных вдоль главной железнодорожной линии. Местные рабочие, в основном безоружные, не считая нескольких охотничьих ружей, воспользовались отсутствием в столице провинции Гражданской гвардии, чтобы создать в своих деревнях комитеты Народного фронта. Однако, когда Гражданская гвардия вернулась в сопровождении фалангистов и членов JAP, они захватили власть без единого выстрела. Левых разоружили и арестовали. Многих других, в том числе муниципальных советников и школьных учителей, а также людей, которые не были ни левыми, ни политически активными, расстреляли сразу. Тех, кто не проявлял энтузиазма по отношению к новым властям, заставляли пить касторовое масло. В Эль-Эспинаре, на юге провинции, произошли неравные столкновения между бойцами Гражданской гвардии и плохо вооруженными рабочими. Из 84 рабочих, участвовавших в них, 32 были впоследствии преданы суду и расстреляны. По словам франкистских властей, вскоре в провинции установилось почти полное спокойствие. Тем не менее продолжались аресты либералов и левых, которые были уверены, что с ними ничего не случится, потому что они ничего не сделали[722].

Весь террор – ограбления, пытки, сексуальное насилие и убийства – устраивался фалангистами под небрежным надзором нового гражданского губернатора, майора Гражданской гвардии. Военные власти обеспечивали институциональное обоснование, закрывая глаза на уничтожение людей, которые, как было известно, являлись сторонниками Республики или просто подозревались в этом, разрешая или даже отдавая прямые приказы совершать такого рода убийства. В Сеговии, как и во всей мятежной Испании, для выполнения того, что один из лидеров Фаланги позже назвал «грязной работой», военные нанимали гражданских мстителей. Даже после того, как город или деревня были «зачищены», убийства продолжались на основании доносов тех, кого ранее посадили в тюрьму, или даже ради «празднования» какой-нибудь годовщины[723]. В Сеговии публично признали, что «мобильные отряды фалангистов по прямому указанию гражданского губернатора, составившего им маршрут, перемещаются по провинции, разоружая марксистские элементы» и предотвращая любые нарушения общественного порядка. Когда мятежники взяли Сан-Рафаэль, на юге провинции, среди расстрелянных там пленных оказались две семнадцатилетние девушки. В самой Сеговии основную массу жертв составляли рабочие и представители свободных профессий, известные своими либеральными или прогрессивными взглядами[724].

В каждом городе мятежники грабили и часто реквизировали Casas del Pueblo, но в первую очередь обыскивали их на наличие списков членов левых партий или профсоюзов. Обнаружение имени могло привести к убийству. Также фалангистские группировки казнили людей просто на основании обвинений в том, что те были республиканцами, масонами, марксистами или выступали против военного переворота. Никаких судебных процедур для подтверждения обоснованности обвинений не проводилось. После ареста в какой-либо деревне якобы для того, чтобы они дали показания судебным властям, некоторых мужчин просто убивали по пути в столицу провинции. Других сначала доставляли в местную штаб-квартиру Фаланги, пытали, заставляли пить слабительное и избивали. Часто использовался так называемый закон о бегстве – ley de fugas (в народе – «гонка борзых» или «гонка кроликов»). Фалангисты говорили людям, что их перевозят из одной тюрьмы в другую. Потом на полпути их высаживали из грузовиков и объявляли, что они свободны. Когда те убегали, им стреляли в спины. Некоторые убийства совершали совсем юные подростки. Были случаи казней целых семей, причем обычно первыми расстреливали детей, чтобы увеличить страдания родителей. Тела, как правило, оставляли там, где они упали, что являлось частью террора. Впоследствии в дома уже расстрелянных мужчин приходили письма с требованиями сообщить об их местонахождении или явиться на военную службу[725].

По прибытии колонн землевладельцы воспользовались возможностью отомстить за республиканские реформы. На рабочих, которых считали подрывными элементами, были сделаны доносы. В нескольких населенных пунктах расстреляли людей, не имевших большого политического значения, например в Навас-де-Оро, где фалангисты убили 5 человек практически наугад. Там один касик предложил бандитам огромную сумму денег за то, чтобы они отрубили голову левому мэру. Сыновья касика, одетые в недавно приобретенную фалангистами форму, принимали в репрессиях активное участие. Численность членов Фаланги в Сеговии увеличилась с 30 человек до 18 июля до нескольких сотен за считаные месяцы. Особой мишенью в этой провинции являлись прогрессивные сельские учителя, которые, как полагали, отравляли умы рабочих либеральными идеями. Кое-где местным жителям удавалось предотвращать убийства школьных учителей или других уважаемых республиканцев. В тех немногих городах, где комитеты Народного фронта смогли удержать власть в течение нескольких дней, проводились особенно жестокие репрессии, несмотря на то что там не было ни насилия, ни даже арестов в отношении правых[726].

В Паленсии (столь же консервативной провинции, где сопротивление было минимальным), по оценкам местных историков, общее число казненных составило около 1500 человек, или 0,72 % населения. Среди них оказались гражданский губернатор, мэр, шахтеры и другие левые, которые возглавили неудачную попытку борьбы с переворотом в столице провинции. Их обвинили в военном мятеже. Больше всего жертв в Паленсии пришлось на шахтеров северных городов, хотя в более южных городах, таких как Каррион-де-лос-Кондес, Астудильо и Осорно, репрессии также были жестокими. По всей провинции количество казненных варьировалось от 1,1 до 3,3 % населения. Для оправдания репрессий использовался указ Молы о военном положении. Тех, кто в течение двух часов не сдавал имевшееся в распоряжении оружие, расстреливали. Тех, кто сдавал, задерживали и казнили[727].

В соседней провинции Леон ситуация была почти аналогичной. Несмотря на незначительность сопротивления перевороту, репрессии там отличались интенсивностью, особенно в шахтерских районах на севере и в трех других главных городах – Понферраде у границы с Оренсе и Ла-Баньесе и Асторге ближе к границе с Саморой[728]. Вопреки первоначальному энтузиазму по поводу переворота, епископ Леона, монсеньор Хосе Альварес Миранда, был настолько потрясен масштабами убийств, что начал ходатайствовать перед местными военными за некоторых заключенных, в том числе за Мануэля Сантамарию Андреса, профессора литературы в Институте Леона. Сантамарию посадили в конце июля в печально известную тюрьму Сан-Маркос только потому, что он был видным членом партии Асаньи, Izquierda Republicana. 4 сентября его, гражданского губернатора и еще 29 республиканцев приговорили к смерти. Его жена и семья отправились в Бургос и успешно ходатайствовали о том, чтобы приговор заменили на тюремное заключение. Весть об этой уступке достигла Леона раньше, чем они сами, и когда они вернулись, их встретил град пуль. Смягчение приговора было отменено в ответ на протесты военных властей. Всех приговоренных расстреляли 21 ноября 1936 года. Епископа оштрафовали на огромную сумму в 10 000 песет за то, что он посмел усомниться в решении военного трибунала[729].

В Саморе переворот быстро увенчался успехом, хотя железнодорожники продолжали сопротивление до конца 1940-х годов. Тюрьмы как в столице провинции, так и в другом важном городе, Торо, вскоре оказались переполненными. Избиения, пытки, нанесение увечий и изнасилования женщин-заключенных были частым явлением. Как и везде, охота велась на социалистов, профсоюзных деятелей, республиканских чиновников и школьных учителей. По подсчетам местных историков, мятежники убили в провинции более 1330 человек. В период с 31 июля 1936 года по 15 января 1937 года на кладбище Сан-Атилано было захоронено в общей сложности 875 человек, зарегистрированных просто как «найдены мертвыми» или «казнены по приговору суда»[730].

Пожалуй, самым ярким примером того, как репрессии в Саморе, как и во многих других местах Кастилии и Леона, отразились на невинных людях, стала история Ампаро Барайон, жены Рамона Х. Сендера, всемирно известного писателя и сторонника анархизма. Когда началась война, Сендер с женой и двумя детьми отдыхал в Сан-Рафаэле в Сеговии. Он решил вернуться в Мадрид и велел Ампаро отвезти детей в ее родной город Самору, где, как он был уверен, им бы ничего не угрожало. В действительности 28 августа 1936 года Ампаро вместе с семимесячной дочерью Андреа посадили в тюрьму после того, как она выразила протест военному губернатору по поводу убийства ее брата Антонио ранее в тот же день. Эта тридцатидвухлетняя мать, не совершившая ни единого преступления и почти не участвовавшая в политической жизни, подверглась жестокому обращению и в конце концов была казнена 11 октября. Ее преступление заключалось в том, что она была современной, независимой женщиной, ненавидимой за то, что сбежала от удушающего ханжества Саморы и родила детей от мужчины, с которым вступила в брак, не обвенчавшись.

Ампаро была не одинока в своих страданиях. Другие матери, которых держали при температуре ниже нуля без постельного белья, смотрели, как умирали их дети, потому что, у них самих, лишенных еды и лекарств, не было молока, чтобы кормить их грудью. Один из полицейских, арестовавших Ампаро, сказал ей, что «у красных женщин нет прав» и ей «следовало бы подумать об этом, прежде чем заводить детей». Другую заключенную, Пилар Фидальго Караса, арестовали в Бенавенте, поскольку ее муж, Хосе Альмоина, работал секретарем местного отделения PSOE. Всего за восемь часов до задержания и транспортировки в Самору она родила девочку. В тюрьме для проведения допросов ее заставляли каждый день много раз подниматься по крутой лестнице. Это спровоцировало опасное для жизни кровотечение. Для нее вызвали тюремного врача Педро Альмендраля. Но он отказался прописать что-либо для Пилар или ее ребенка и сказал ей, что лучшее лекарство для нее – это смерть. Многих молодых женщин насиловали, прежде чем убить[731].

Бургос, где до войны было сравнительно мало социальных конфликтов, сразу же перешел под контроль мятежников. В столице провинции немедленно задержали представителей республиканских властей, в том числе гражданского губернатора и командующего военным округом, генерала Доминго Батета Местреса. Батет вызывал подозрения из-за своего каталонского происхождения, а также умеренности, проявленной в подавлении восстания Женералитета в октябре 1934 года. Крайне правые центристы презирали его за то, что он избегал показательных расправ, в то время как они считали их применение в отношении каталонцев уместным. Когда Батет отказался присоединиться к восстанию, его арестовали. Мола предотвратил его немедленную казнь благодаря их давней дружбе. Однако в дальнейший судебный процесс над Батетом вмешался Франко и добился того, чтобы его приговорили к смерти и казнили[732].

С августа по октябрь 1936 года в самом Бургосе было совершено около 400 внесудебных убийств, а в остальной провинции – еще 1000. В целом в Бургосе насчитывалось более 1700 человек, либо убитых мятежниками, либо умерших от жестокого обращения в переполненных тюрьмах. Старая тюрьма Санта-Агеда была рассчитана на 200 человек, но в ней содержалась почти 1000; в центральной тюрьме Пенал-де-Бургос, рассчитанной на 900 человек, содержалось 3000 заключенных. Казни ожидали профсоюзные лидеры, республиканские чиновники, школьные учителя и те, кто голосовал за Народный фронт. Среди них были дети и женщины, некоторые беременные, расстрелянные на диком основании «права представительства», что означало, что их казнили вместо мужей, которых не могли найти. Еще 5500 человек подверглись избиениям, пыткам и/или тюремному заключению. К 2007 году из безымянных могил было эксгумировано около 550 тел[733].

На большей части территории Старой Кастилии насилие совершали группы недавно набранных фалангистов и молодые члены других правых группировок, студенты, младшие сыновья и постоянные работники землевладельцев. Здесь, как и везде, люди присоединялись к мятежникам ради денег, чтобы заручиться расположением власть имущих или стереть свое левое прошлое. Как и в зоне республиканцев, здесь существовали криминальные элементы, которые с радостью пользовались жуткими возможностями для совершения физического и сексуального насилия[734]. Их подстрекали и часто финансировали землевладельцы, а с доносами и информацией им помогали местные жители – либо из страха, либо потому, что они каким-то образом чувствовали угрозу от республиканского законодательства. С транспортом и оружием, предоставленным военными властями, оправданные церковью, эти группы действовали безнаказанно. В понимании местного консервативного истеблишмента, в который входили как бедные мелкие фермеры, так и богатые землевладельцы, те, кто нарушал традиционный уклад, являлись врагами. Это были профсоюзные деятели, побуждавшие безземельных рабочих договариваться о повышении зарплаты и улучшении условий труда, левые муниципальные чиновники, поддерживавшие их, и школьные учителя, распространявшие подрывные и секуляристские идеи, убеждавшие бедняков подвергать сомнению установленный порядок. Те, кто в значительной степени составлял социальную основу республиканизма, оказались в числе первых объектов репрессий[735].

Хотя восстание в Авиле свершилось очень быстро, репрессии там были жестокими. К раннему утру 19 июля столица провинции перешла под контроль Гражданской гвардии, руководство Народного фронта задержали, а Онесимо Редондо и 18 его сторонников выпустили из провинциальной тюрьмы. Гражданского губернатора, писателя-республиканца и друга Асаньи Мануэля Сихеса Апарисио расстреляли 4 августа. В небольших городах и деревнях сопротивление было сильнее. Колонны гвардейцев, солдат и фалангистов из столицы провинции быстро взяли Навальпераль 21 июля и Лас-Навас на следующий день. Затем из Мадрида прибыла колонна ополченцев под командованием подполковника Хулио Мангады, и в течение следующих недель различные деревни переходили из рук в руки. Однако, когда в августе их занимали мятежники, они проводили особенно жестокие репрессии. В немалой степени это стало следствием прибытия из Саламанки колонны, которую возглавлял печально известный гвардеец Лисардо Доваль. Гибель Онесимо Редондо в деревне Лабахос в столкновении между фалангистами и людьми Мангады также поспособствовала ужесточению репрессий в Авиле. В течение следующих месяцев и еще долгое время после этого на проселочных дорогах находили трупы. В провинции Авила казнили более 600 человек[736].

В ходе операций в Авиле 30 августа отряд «Регуларес» в сопровождении фалангистов захватил деревню Пегеринос. Зверства, которые они совершили, приобрели особую дурную славу. Две медсестры-республиканки решили остаться в деревне и ухаживать за ранеными в импровизированном полевом госпитале, устроенном в деревенской церкви. Госпиталь обстреляли, раненых закололи штыками, а медсестер и несколько других женщин изнасиловали мавры и фалангисты. Дома разграбили, многие из них подожгли. Когда деревня была отбита, 2 медсестер и четырнадцатилетнюю девочку нашли в бессознательном состоянии после издевательств[737].

Для семей казненных или убитых страдания не заканчивались с потерей их мужчин. Ужасные подробности казней доходили до них от членов отрядов, которые часто публично хвастались убийством того или иного человека. Они с удовольствием рассказывали, как заключенные умоляли дать им воды или как от страха теряли контроль над своим кишечником. Нередко на выжившие семьи казненных левых налагались карательные штрафы. Примечательным был случай Эдуардо Апарисио Фернандеса, управляющего банком в Сьюдад-Родриго и человека широких либеральных взглядов. Его и еще 7 человек арестовали 15 декабря 1936 года. Ранним утром следующего дня все 8 человек были выведены из камер на основании приказа местного военного командира об их освобождении. Их привезли в близлежащее поместье, расстреляли и закопали в неглубокой могиле. Семья Эдуардо Апарисио получила разрешение похоронить его на кладбище в Бехаре 24 декабря. В конце войны, через двадцать восемь месяцев после его смерти, против Эдуардо Апарисио выдвинули обвинение в ведении политической деятельности. Судья потребовал, чтобы его жена раскрыла, где он находился с момента «освобождения» из тюрьмы 15 декабря 1936 года. Его обвиняли в том, что он носил красный галстук, объявил новость об убийстве Кальво Сотело в казино Сьюдад-Родриго и являлся членом социалистической партии. Третий пункт был очевидно ложным. На основании первых двух обвинений покойному назначили штраф в размере 500 песет, который должна была выплатить его жена[738].

Смерть близкого человека без проведения надлежащего погребения и ритуала была травмирующей для каждой семьи. Возможность посещать могилу, оставлять цветы или размышлять помогает примириться с фактом утраты. В этом было отказано почти всем семьям погибших в ходе репрессий. Унижение достоинства умерших причиняло сильную боль. Люди в глубоко католических регионах, таких как Кастилия и Наварра, переживали это особенно болезненно. Те, кто там вырос, были они набожными католиками или нет, верили, что после смерти тело необходимо похоронить, а душа умершего направится в рай, чистилище или ад. Большинство католиков полагали, что их близкие попадут в чистилище – дом на полпути, где они очистят свои грехи, чтобы продолжить путь на небеса. Друзья и родственники на земле могли ускорить этот процесс, молясь, зажигая свечи в церкви или оплачивая мессы. В Кастилии даже существовали братства, посвятившие себя молитвам за умерших. Семьи католиков, убитых в ходе репрессий, лишились всех этих духовных утешений. Для семей всех жертв, католиков или нет, траур и поддержка общины сменились оскорблениями, унижениями, угрозами и экономическими трудностями.

В какой-то степени это было естественно по мере эскалации ненависти. Однако на официальном уровне происходило то же самое. В течение нескольких дней после успеха восстания всех гражданских губернаторов и старших сотрудников полиции, которые не были полностью преданы восстанию, сняли со своих постов. Указ от 28 июля, в соответствии с которым повстанческая Хунта обороны объявила военное положение на всей территории Испании, ратифицировал все предыдущие местные постановления о военном положении. В нем говорилось: «Любые должностные лица, органы власти или корпорации, которые не окажут немедленной помощи, требуемой либо моей властью, либо моими подчиненными для восстановления порядка или выполнения положений этого указа, будут немедленно отстранены от своих должностей без ущерба для соответствующих уголовных преследований, которые будут проводиться против них властями военного времени»[739]. Среди тех, кто сразу же попал под удар, оказались школьные учителя. Большое количество учителей уволили, многих посадили в тюрьму. Зачастую им инкриминировали такие ничтожные вещи, как ношение красного галстука, чтение республиканских газет или принадлежность к масонам, атеистам или антифашистам[740].

Из своей первой штаб-квартиры в Бургосе Мола провел ряд радиоэфиров, в каждом из которых он подчеркнул свою приверженность беспощадному продолжению репрессий. 31 июля в эфире радиостанции Памплоны он заявил: «Я мог бы воспользоваться нынешними благоприятными обстоятельствами и предложить врагу какое-то урегулирование путем переговоров, но я этого не хочу. Я хочу победить их, навязать им свою и вашу волю и уничтожить их. Я хочу, чтобы марксизм и красный флаг коммунизма остались в истории как кошмар, но как кошмар, смытый кровью патриотов»[741]. 15 августа, выступая на радиостанции Кастилии в Бургосе, он заявил: «Не будет ни капитуляции, ни чего-либо другого, кроме сокрушительной и окончательной победы»[742]. 28 января 1937 года он выступил по национальному радио из Саламанки. После категорического отрицания того, что с мятежниками сражались добровольцы из Германии, он осудил лидеров Республики как «предателей, поджигателей, убийц и грабителей банков»[743].

20 августа Мола перенес свою штаб-квартиру в ратушу в Вальядолиде, где оставался в течение двух месяцев. В это время он отправился в Саламанку, чтобы встретиться с полковником Хуаном Ягуэ, которого поздравляли с кровопролитием в Бадахосе. Когда Ягуэ уже собирался уезжать, ликующая толпа окружила его колонну машин. Мола обнял его и назвал своим «любимым учеником»[744].

Хотя Ягуэ не принимал в этом участия, Галисия стала жертвой свирепости «африканцев». Даже по сравнению с провинциями Старой Кастилии репрессии в Галисии были несоизмеримы с ограниченным масштабом сопротивления[745]. Действительно, репрессии там можно сопоставить с репрессиями в Наварре и Ла-Риохе, где присутствие воинственно настроенных карлистов представляло собой нечто вроде объяснения. Однако в Галисии, хотя это и весьма консервативный регион, крайне правые не были заметны до военного переворота. Мятежники захватили Галисию в течение 20 июля. Единственными местами, где наблюдалось сколько-нибудь значительное сопротивление, оказались Ла-Корунья, Виго и Ферроль, но оно носило спорадический характер и было подавлено задолго до конца месяца. Когда в Виго мятежники зачитали указ о военном положении, толпа выразила протест, и войска открыли по ней огонь, убив 27 человек[746].

В первые несколько дней после переворота погибло относительно немного людей – чуть более 100. Затем темп казней увеличился: за пять месяцев, с 1 августа по конец декабря, были казнены более 2500 человек. Согласно недавним исследованиям, общее число казненных в Галисии составило 4560 человек, включая 79 женщин. Из всех этих казней 836 стали результатом судебных процессов, остальные были внесудебными убийствами. Самые жестокие репрессии проводились в Ла-Корунье, где казнили почти 1600 человек, и в Понтеведре: там казнили около 1700 человек. В этих двух атлантических провинциях победил Народный фронт, хотя и с преобладанием умеренных левоцентристских депутатов-республиканцев. В Луго, где победила центристская партия, погибли 418 человек, две трети из которых стали жертвами внесудебных убийств. В Оренсе, где победили Renovación Española и CEDA, убили 569 человек[747]. Опыт Галисии показывает, что, как и в Кастилии, мятежники стремились не просто победить левых, а искоренить идеалы и запугать население, заставив его подчиниться.

В период с февраля по июль 1936 года гражданское население во всей Галисии активно сотрудничало с военными заговорщиками. В прекрасном средневековом кафедральном городе Сантьяго-де-Компостела члены JAP и Фаланги проходили подготовку в военных казармах, а в Оренсе местные элементы Renovación Española тесно контактировали с Гражданской гвардией. В Галисии, по сравнению с большей частью Испании, было относительно мало беспорядков, если не считать нескольких уличных столкновений со смертельным исходом между фалангистами и социалистами в Сантьяго, Виго, Оренсе и Ферроле. После поступления сообщений о восстании республиканские власти в каждой провинции были уверенны и даже благодушны. Профсоюзы рабочих, особенно CNT, пытались организовать сопротивление, но гражданские губернаторы, опасаясь революции, отказались раздавать оружие. Гражданский губернатор Ла-Коруньи, двадцатишестилетний профессор права Франсиско Перес Карбальо, повинуясь приказам из Мадрида сохранять спокойствие, положился на Гражданскую гвардию. На него также повлиял тот факт, что глава Галисийского военного округа, генерал Энрике Сальседо Молинуэво, не был сторонником переворота. Когда Сальседо отказался объявить военное положение без известий от своего друга Санхурхо, заговорщики арестовали его и в конце концов казнили вместе с другими ключевыми командирами – военным губернатором Ла-Коруньи и командующим военно-морским арсеналом в Ферроле, которые остались верны Республике. После артиллерийского обстрела здания гражданского губернатора Пересу Карбальо пришлось сдаться. Его призывы к спокойствию убедили большинство представителей местных властей по всей провинции, что для срыва переворота будет достаточно всеобщей забастовки[748].

Поэтому сопротивление было минимальным и совершенно не соответствовало жестокости репрессий. Введение военного положения в Ла-Корунье вызвало протест на военно-морской базе в Ферроле. Бунт моряков на военных кораблях «Эспанья» и «Сервера» был подавлен. После артиллерийского обстрела и ложных обещаний, что репрессий не будет, сдались ратуша и Casa del Pueblo. 26 июля начались казни матросов, выступивших против восстания. 3 августа адмирала, командовавшего базой, судили и приговорили к смерти за «оставление своего поста». Капитан Гражданской гвардии Викториано Суансес, которого назначили ответственным за общественный порядок, руководил особенно жестокими репрессиями и предоставил отрядам фалангистов полную свободу действий в уничтожении республиканцев[749].

Для «усмирения» городов и деревень провинции из Ла-Коруньи и Ферроля выдвинулись колонны войск и бойцов Гражданской гвардии. Хотя в Галисии было мало случаев поджогов церквей, в Бетансосе отступавшие анархисты подожгли монастырь Сан-Франциско. Из-за этого репрессии стали еще более интенсивными. В Куртисе, к востоку от Ла-Коруньи, отдельные очаги сопротивления были подавлены с особой жестокостью. Всю провинцию внезапно наводнили новобранцы-фалангисты из числа безработных и мелких преступников[750].

В самой Ла-Корунье уполномоченным по охране общественного порядка был назначен подполковник Гражданской гвардии Флорентино Гонсалес Вальес. Он являлся сторонником Фаланги, который организовал антиреспубликанскую демонстрацию Гражданской гвардии после похорон Анастасио де лос Рейеса в Мадриде. Его наказали: арестовали и какое-то время продержали под стражей, после чего отправили в Ла-Корунью, где он сыграл решающую роль в восстании. Теперь Гонсалес Вальес проводил особенно жестокие репрессии, в полной мере задействуя недавно разросшуюся Фалангу. 24 июля он приказал расстрелять гражданского губернатора Франсиско Переса Карбальо, а также командира Штурмовой гвардии и его заместителя. Никакого суда не было. Смерть Переса Карбальо первоначально обозначили в реестре как «казнь». Поскольку это подразумевало, как полагала пресса, официальное разбирательство и вынесение приговора, позже запись изменили на смерть в результате «внутреннего кровотечения»[751]. За их казнями последовали казни множества рабочих и школьных учителей, а также некоторых наиболее известных врачей, юристов, писателей и профессоров Галисии. К судебным процессам над оставшимися представителями республиканской власти мятежники приступили в начале августа. Их обвинили сразу по двум пунктам: они поддерживали Республику до 20 июля и не поддержали текущее восстание. Внесудебные убийства совершали фалангистские группировки под названиями «Рыцари Сантьяго» и «Рыцари Коруньи». Последняя объявляла своей целью «подавление и усмирение зон провинции, подвергшихся нападению подрывных элементов»; ее курировал подполковник Бенито де Аро Лумбрерас, брат Грегорио, заработавшего дурную славу в Уэльве. Чтобы скрыть следы пыток и/или исчезновение заключенных, утверждалось, что они были застрелены при попытке к бегству – в соответствии с законом о попытке к бегству. Места, где оставляли тела, – рядом с перекрестками или мостами – тщательно выбирались для того, чтобы террор оказал максимальное воздействие. Многие тела просто выбрасывали в море, и их появление в рыбацких сетях и ловушках усиливало ощущение вездесущего ужаса[752].

После ареста Франсиско Переса Карбальо его жену, тридцатиоднолетнюю Хуану Марию Клару Капдевьелье Санмартин, известную феминистку-интеллектуалку, обвинили в том, что она якобы убеждала мужа вооружить рабочих и помогала организовать сопротивление. Никаких доказательств этого так и не было представлено. Местные правые уже давно люто ненавидели ее, считая, что она доминировала над своим мужем и придерживалась опасных взглядов. Когда начались бои, Перес Карбальо заставил ее уехать и остановиться в доме друга-фармацевта, семья которого, зная о ее беременности, скрыла от нее смерть мужа. Однажды, оставшись одна, она позвонила в кабинет гражданского губернатора, чтобы узнать о нем новости. Гонсалес Вальес сказал ей, что ее муж в порядке и что он пришлет за ней машину, чтобы она могла присоединиться к нему. Машина отвезла ее прямо в тюрьму. Через неделю ее выпустили, и она укрылась в доме семьи другого друга в Вилабоа, в провинции Понтеведра. Через несколько дней, 17 августа, по приказу Гонсалеса Вальеса Хуана Капдевьелье была задержана Гражданской гвардией, доставлена в Ла-Корунью и передана отряду фалангистов. На следующий день ее убили. Убийцы, очевидно, обсуждали различные формы издевательств на ней, но в итоге решили застрелить. Ее тело обнаружили далеко к востоку от Ла-Коруньи, в Рабаде, в провинции Луго. Она была ранена в голову и грудь[753].

Ходили слухи, что Хуану Капдевьелье изнасиловали. В Галисии было принято измываться над женщинами-республиканками, задерживать их и разлучать с детьми. Республиканку Марию Пурификасьон Гомес Гонсалес, мэра города Ла-Каньиса на юге Понтеведры, единственную женщину-мэра в Галисии, арестовали, судили в упрощенном порядке и приговорили к смерти. Из-за беременности ее казнь отложили, а приговор заменили на пожизненное заключение. Она провела в печально известной тюрьме Сатурраран (Бискайя) семь лет, пока в 1943 году ее не освободили условно-досрочно[754].

Тех, кого судили в Ла-Корунье военным трибуналом, обычно казнили ранним утром. На этих казнях собирались толпы зрителей. Однако они не шли ни в какое сравнение со зрелищем, устроенным 23 октября 1936 года, когда 8 молодых призывников были расстреляны по обвинению в заговоре с целью мятежа против старших офицеров. В середине дня их провели по городу и казнили перед огромной толпой. Стоя перед расстрельной командой, они громко выкрикивали лозунг «Да здравствует Республика!», что подрывало желаемый эффект от расправы[755].

Репрессии в Галисии отличались тем, что большое количество доносов там делали приходские священники, Фаланга или враждебно настроенные соседи. В сельских районах это, возможно, было следствием обиды, вызванной бедностью. Встречались также случаи доносов на конкурентов в профессиональной сфере: так, подобные доносы привели к аресту и последующему убийству в Ла-Корунье доктора Эухенио Арбонеса, выдающегося акушера, который был депутатом-социалистом в 1931 году, но к тому моменту уже несколько лет как отошел от политики. Его «преступление» заключалось в том, что он лечил людей, раненных военными мятежниками[756].

Более яркий пример – Хосе Миньонес Бернардес, популярный юрист, банкир и бизнесмен из Ла-Коруньи, которого избрали депутатом от Unión Republicana на выборах в феврале 1936 года. Сразу после выборов, когда начались беспорядки, вызванные фальсификацией результатов голосования правыми, он исполнял обязанности гражданского губернатора. Проявив удивительное мужество, Миньонес Бернардес предотвратил поджог двух монастырей и иезуитской церкви и защитил ряд правых. В знак благодарности католическая конгрегация Общество Марии предоставила его детям и потомкам бесплатное образование бессрочно. После убийства Кальво Сотело он призвал своих коллег-депутатов от Unión Republicana отказаться от участия в Народном фронте. Миньонес Бернардес вернулся из Мадрида в Ла-Корунью 18 июля, уверенный, что ему ничего не угрожает, поскольку он всегда был справедлив в своем отношении как к левым, так и к правым. Об этом свидетельствует тот факт, что 19 июля он обратился за военной защитой для местной электрогенерирующей компании, управляющим которой он являлся, а также убедил колонну рабочих воздержаться от поездки в Ла-Корунью для противодействия перевороту. Тем не менее Миньонеса Бернардеса арестовали, обвинили в военном мятеже, приговорили к выплате штрафа в размере 1 000 000 песет и 2 декабря расстреляли. Причиной его смерти послужила ненависть командира Гражданской гвардии, которую навлекла на себя его семья в его родном городе Коркубион[757].

Мятежники быстро захватили Сантьяго, и уже 26 июля началась работа военных трибуналов. 5 мужчин, обвиненных в таких преступлениях, как использование приветствий со сжатым кулаком или выкрикивание лозунга «Да здравствует Россия!», приговорили к пожизненному заключению. С 14 августа начались убийства; многих из тех, кого приговорили к лишению свободы, незаконно вывели из тюрьмы и расстреляли. Одной из жертв стал Эдуардо Пуэнте Карраседо, хорошо известный в городе своим яростным антиклерикализмом. Это было связано с тем, что его юная кузина, забеременевшая от каноника кафедрального собора, умерла, когда ей пришлось сделать (разумеется, незаконный) аборт. После этого Эдуардо Пуэнте начал прерывать религиозные процессии (однажды использовав осла, к которому было привязано распятие). Если в процессии участвовал тот самый каноник, Пуэнте пытался его ударить. Его задержали в первые же дни войны, затем забрали из местной тюрьмы; 28 июня 1937 года Пуэнте убили, а его тело бросили под мостом. В реестре смерти убитых записывались как результат «внутреннего кровоизлияния», «остановки сердца» или «органического поражения мозга»[758].

3 октября 1936 года группа фалангистов и бойцов Гражданской гвардии расстреляла отца Андреса Ареса Диаса, приходского священника крошечной деревушки Вальдо-Сестосо близ Монферо, в провинции Ла-Корунья. На него донесли за отказ передать мятежникам средства, собранные для религиозного праздника Лос-Ремедиос, запланированного на первое воскресенье сентября, но отложенного военными властями. Священника обвинили в принадлежности к Международной организации помощи борцам революции, арестовали и отвезли в деревню Баральобре, неподалеку от Ферроля, где его заставили исповедоваться местному приходскому священнику Антонио Касасу. Мятежники надеялись, что неутешительный вид священника, которого собирались расстрелять, вынудит отца Касаса признаться, что он помог бежать республиканцам. Касас вызвал подозрения из-за своих попыток остановить репрессии в Баральобре. После исповеди отец Арес передал отцу Касасу 200 песет и свои часы. Затем Андреса Ареса доставили на кладбище и в 11 часов вечера казнили. Суда не было, хотя командир расстрельной команды, как утверждается, выкрикнул: «По приказу Суансеса!» – имея в виду уполномоченного по охране общественного порядка в Ферроле Викториано Суансеса. Отца Касаса допрашивали несколько раз, но он избежал ареста и смерти благодаря протесту кардинала Гомы против казни мятежниками баскских священников[759].

В провинции Луго, к востоку от Ла-Коруньи, восстание увенчалось успехом быстро и без насилия. Нерешительная попытка гражданского губернатора Рамона Гарсии Нуньеса заставить Гражданскую гвардию раздать оружие была проигнорирована. Крупная местная организация Фаланги и местное духовенство принимали активное участие в заговоре. Военный командир, полковник Альберто Касо Агуэро, неохотно объявил военное положение, но не произвел ни одного ареста. Затем прибыла колонна во главе с капитаном Молиной, который грубо сказал Касо: «Полковник, время вазелина прошло. Если мы не будем действовать энергично, то потеряем контроль». Самого Касо задержали, а гражданского губернатора, мэра и большинство видных республиканцев города арестовали. Всех их судили в середине октября, приговорили к смерти и расстреляли в конце месяца. Все организации рабочего класса были запрещены. Значительного сопротивления не последовало, за исключением городов на юге провинции, таких как Кирога и Бесерреа, где, по словам одного священника, население отличалось «неумением подчиняться». В Монфорте, важном железнодорожном узле, где рабочий класс принадлежал к социалистам, сопротивление подавила Гражданская гвардия при поддержке фалангистов[760].

В предвоенные годы в Оренсе, единственной внутренней провинции Галисии, наблюдалось минимальное насилие. Даже во время событий октября 1934 года, несмотря на единство социалистов, коммунистов и анархистов, всеобщая забастовка была подавлена без значительного кровопролития. На выборах в феврале 1936 года в Оренсе победили Renovación Española и CEDA, таким образом обеспечив консерваторам самую заметную победу во всей Галисии. Народный фронт остался без представительства. Единственный случай применения насилия, спровоцированный весной, был делом рук фалангистов, убивших 8 июня 4 человек. 18 июля гражданский губернатор отказался вооружить рабочих, и все сопротивление сошло на нет, как только был зачитан указ о военном положении. Отдельные попытки оказать сопротивление предпринимались в районе Вальдеоррас на востоке провинции, в результате чего погиб боец Гражданской гвардии – единственная жертва, понесенная мятежниками. Одного тринадцатилетнего мальчика застрелили за то, что он критиковал жестокость Гражданской гвардии. Несмотря на этот мирный контекст, параллельно с ним быстро начались внесудебные убийства и судебные процессы. Применялся закон о попытке к бегству, а тела выбрасывались в реку Миньо. В состав фалангистов входили новобранцы без реальной идеологической приверженности, некоторые из них были просто наемными бандитами или людьми, пытавшимися скрыть свое левое прошлое, но все они подчинялись приказам военных. В консервативном сельском обществе найти пассивную поддержку репрессиям против левых не составляло особого труда[761]. Мужчин по всей Галисии обычно задерживали, затем «освобождали», отвозили на окраины и расстреливали, а тела оставляли в местах, где их могли увидеть, и тем самым сеяли террор[762].

В прибрежной провинции Галисии Понтеведра, на границе с Португалией, гражданский губернатор, как и его коллеги в других местах, отказался вооружать рабочих. Как и в Оренсе, люди в бедных сельских общинах принимали активное участие в репрессиях. Так, 9 августа военные власти выступили с заявлением о том, что неподписанные доносы рассматриваться не будут, и в конце концов пригрозили штрафами тем, кто выдвигал ложные обвинения. Возможно, самой шокирующей смертью в Понтеведре стала смерть Александра Боведы Иглесиаса, основателя Галисийской националистической партии, консервативного католика, которым очень восхищался Кальво Сотело. Генерал Карлос Бош-и-Бош, командующий восьмым военным округом, отклонил просьбу о его помиловании, заявив: «Боведа не коммунист, но он галисийский националист, что еще хуже»[763]. В процветающем рыбацком порту Виго захвату власти военными поспособствовала самонадеянность республиканских властей. Мэр, умеренный социалист и бизнесмен, принял заверения в лояльности от военного командира и не позволил вооружить рабочих. Тем не менее вместе с другими республиканскими деятелями его предали суду и казнили за военный мятеж. 7 молодых людей расстреляли за то, что они слушали мадридскую радиостанцию. Репрессии в провинции организовывали военные власти, а осуществляли их Гражданская гвардия и отряды из гражданских лиц. Местные касики могли уничтожать подрывные элементы под прикрытием общих указаний военных властей. Людей расстреливали без суда и следствия за хранение оружия, укрывательство беглецов или просто за нелестные комментарии о ведении военных действий мятежниками[764]. Дурную славу приобрели две группы под названием «Рассветные бригады» (Dawn Brigades), организованные доктором Виктором Лисом Кибеном, депутатом от Renovación Española. Несколько сотен заключенных погибли в печально известном концентрационном лагере на острове Сан-Симон, в устье реки Виго, недалеко от Редонделы:

некоторые умерли от ужасных условий содержания, другие были расстреляны фалангистами[765].

В то время как на северо-западе Испании мятежники проводили репрессии, далеко на юге и востоке за пределами испанского полуострова происходили аналогичные ужасы. На Канарских островах, где восстание сразу же увенчалось успехом, от рук республиканцев не погиб ни один человек. Тем не менее, по оценкам, в ходе войны мятежники убили там до 2500 человек[766]. Подсчитано, что на Балеарских островах было казнено более 2000 человек. На одной только Майорке, несмотря на крайне слабое движение рабочих, жертвами стали не менее 1200, а возможно, и более 2000 человек. Изначально переворот спровоцировал всеобщую забастовку, в результате которой арестовали и посадили в тюрьму большое количество рабочих[767]. Большинство из них убили после неудачной попытки Альберто Байо вернуть остров Республике в середине августа. Пленных, захваченных мятежниками, немедленно казнили. Среди них были 5 медсестер в возрасте от семнадцати до двадцати лет и 1 французский журналист[768].

Атака Байо была отбита силами мятежников при поддержке итальянской авиации и итальянских войск под командованием наместника Муссолини Арконовальдо Бонаккорси, самозваного графа Росси. Маньяк-убийца Бонаккорси учил местную Фалангу проводить безжалостные репрессии против мирного населения острова. Французского писателя-католика Жоржа Бернаноса потрясло то, как Грузовики везли на расстрел людей, захваченных в своих деревнях. Военные сообщили ему, что были убиты более 2000 человек. В жестокости этих репрессий он винил Бонаккорси и попустительство епископа Майорки Жозепа Миральеса[769]. Одной из самых заметных жертв репрессий на Майорке стал Александр Жауме-и-Россельо, выдающийся интеллектуал из состоятельной буржуазной семьи с богатым военным прошлым. Он был первым парламентским депутатом-социалистом от Балеарских островов. За это «предательство» на военном трибунале 13 февраля 1937 года против него выдвинули абсурдное обвинение в попытке установить советскую диктатуру на Майорке. Жауме-и-Россельо приговорили к смерти и 24 февраля расстреляли у стены кладбища в Пальме[770].

Среди жертв были несколько женщин и священник. Одна из самых известных – Аврора Пикорнель-и-Феменьес по прозвищу Пассионария Мальорки, жена будущего лидера коммунистов Эриберто Киньонеса. Фалангисты убили ее вместе с 4 другими женщинами 5 января 1937 года на кладбище Поррераса. Возможно, самой известной жертвой была Матильда Ланда, которая после длительных психологических пыток покончила с собой 26 сентября 1942 года на Майорке[771]. 8 июня 1937 года отца Жерони Аломара Покета расстреляли на кладбище Пальмы за то, что он громко протестовал против заключения в тюрьму своего брата Франсеска, члена каталонской партии среднего класса Esquerra Republicana de Catalunya. Другого священника, отца Антони Россельо-и-Сабатера, арестованного из-за его связей с отцом Аломаром и из-за того, что его брат был республиканским мэром Буньолы, приговорили к тридцати годам лишения свободы[772].

Пока по всей восставшей Испании росло число погибших, в сентябре 1936 года поэт-монархист Хосе Мария Пеман встретился в Памплоне с генералом Кабанельясом, все еще возглавлявшим Хунту. Кабанельяс попросил его помочь в составлении указа о запрете ношения траура. Его доводы были двоякими. В случае со вдовами и матерями мятежников отказ от ношения траура говорил бы о том, что «смерть павшего за Отечество – это не черный, а белый эпизод, радость, которая должна победить любую печаль». В случае с матерями, вдовами и невестами казненных республиканцев запрет на ношение траура «положил бы конец этому живому протесту и драматичному свидетельству, которое мы наблюдаем на площадях и улицах, когда завоевываем тот или иной город, – этим черным и молчаливым фигурам, в действительности представляющим собой протест в той же степени, что и скорбь»[773]. Кабанельяс был прав в том, что траур республиканцев подразумевал протест, поскольку он выражал солидарность с недавно убитым членом семьи. Однако указ, запрещавший испанским женщинам в сельской местности носить траур, был бы нецелесообразным, так как большинство пожилых или овдовевших женщин там носили черные платья как нечто само собой разумеющееся. Кроме того, нельзя было лишать верующих родственниц погибших мятежников права оплакивать своих близких-героев. Вопрос заключался в том, как лишить матерей, сестер, жен и невест либералов и левых возможности скорбеть и выражать свою солидарность. На юге Кейпо просто издал указ, запрещавший траур. На севере это приходилось делать с помощью более неформального социального давления и угроз дальнейшими репрессиями.

Иногда, после того как мужчину забирали ночью, члены семьи приносили в тюрьму еду для него, но получали жестокий ответ, что «там, куда он отправился, она ему не понадобится». Зачастую мучения не прекращались. Эти люди, как и секретарь Молы Хосе Мария Ирибаррен, во время прогулки по Бургосу видели, как на улицах дети играли в захват республиканца, а затем расстреливали «пленника», который отказывался, как того требовала игра, выкрикивать лозунг мятежников «Да здравствует Испания!»[774] Женщины, чьи мужья «исчезли», больше не могли повторно выйти замуж, поскольку без официального свидетельства о смерти они не являлись вдовами по закону. Они не имели права распоряжаться имуществом, зарегистрированным на имена их мужей. Сомнительно, что Мола заботился о далекоидущих последствиях начатого им террора или хотя бы осознавал их.