Убийство Кальво Сотело, казалось, подтвердило самые страшные прогнозы правой прессы, и военные заговорщики продолжили действовать. Однако всего за шесть недель до этого Мола в своей штаб-квартире в Памплоне был настолько подавлен страхом перед провалом переворота и реваншем левых масс, что подумывал о том, чтобы сложить с себя полномочия и уехать на Кубу. Его одолевали сомнения по поводу решающего участия марокканских войск Испании – набранных из местных жителей наемников из «Регуларес» и двух частей, на которые был разбит Испанский иностранный легион. Тревога Молы возникла 2 июня 1936 года, когда премьер-министр и военный министр Сантьяго Касарес Кирога отстранил ключевого заговорщика, подполковника Эли Роландо де Телью, от командования Первым легионом, базировавшимся в Мелилье на средиземноморском побережье испанского Марокко. Еще большее беспокойство вызвал тот факт, что на следующий день Касарес Кирога послал за подполковником Хуаном Ягуэ, которому было поручено общее руководство восстанием в колонии[486].

Пока Мола ждал известий о судьбе Ягуэ, 3 июня ему крупно повезло. Генеральный директор службы безопасности Хосе Алонсо Мальоль нагрянул в Памплону с десятком грузовиков, набитых полицией, для поиска накоплений оружия. Однако заговорщики, заранее предупрежденные агентом Молы, инспектором полиции Сантьяго Мартином Багенасом, позаботились о том, чтобы никаких улик найдено не было[487]. Еще больше им повезло две недели спустя, когда Ягуэ остался на своем посту. Проявивший необычайную жестокость во время репрессий в Астурии в октябре 1934 года, Ягуэ вызывал лютую ненависть у левых. Он, в свою очередь, имел достаточно веских причин злиться на Республику: в 1932 году его понизили в звании с подполковника до майора в результате военных реформ Асаньи, которые отменили возможность бесконтрольного, но стремительного повышения «африканцев» по службе. Униженный потерей для себя восьмидесяти двух позиций табели о рангах, он был вынужден ждать целый год, прежде чем его восстановили в звании подполковника[488]. Ягуэ командовал Вторым легионом в Сеуте на южной стороне Гибралтарского пролива. Открыто выражая свою враждебность к правительству, он пользовался беспрекословной преданностью татуированных наемников, находившихся в его подчинении.

Лидеры социалистов неоднократно предупреждали Касареса Кирогу, что оставлять Ягуэ на его должности опасно. Тем не менее, когда он прибыл 12 июня, ему предложили либо перевестись на желаемую должность в материковой Испании, либо занять важный пост военного атташе в Риме. Ягуэ коротко ответил, что скорее сожжет свой мундир, чем покинет Легион. К облегчению Молы, Касарес неохотно согласился и разрешил ему вернуться в Марокко. После их встречи Касарес сказал своему адъютанту Игнасио Идальго де Сиснеросу: «Ягуэ – джентльмен, отличный офицер, и я уверен, что он никогда не предаст Республику. Он дал мне честное слово и обещание, что всегда будет преданно служить Республике. А такие люди, как Ягуэ, держат свое слово». Это была серьезная политическая ошибка[489].

В итоге старшие карлисты уговорили Молу остаться в деле, и он, вновь обретя решимость, начал прилагать все усилия для обеспечения успеха восстания. Однако на второй неделе июля, во время праздника Сан-Фермин, Мола снова впал в отчаяние, когда в Памплону с известием приехал его младший брат Рамон. Тридцатидевятилетний Рамон, капитан пехоты в Барселоне, был связным Эмилио с тамошними заговорщиками. Службы безопасности Женералитета раскрыли планы восстания в Каталонии, и настроенный крайне пессимистично Рамон умолял брата отступить. Эмилио ответил, что уже слишком поздно, и приказал Рамону вернуться в Барселону. Это был фактически смертный приговор. Рамон застрелился, когда переворот, как он и предсказывал, провалился. Это поспособствует дальнейшему ожесточению Молы. Его даже не тронет тот факт, что президент Женералитета Луис Компанис спасет жизнь его отцу, восьмидесятитрехлетнему отставному генералу Гражданской гвардии Эмилио Моле Лопесу[490].

Первая из секретных инструкций Молы, выпущенная в апреле, повторяла практику офицеров Африканской армии против племен Рифа, призывая к крайнему насилию с целью парализовать левых. В армии приверженность заговору была далеко не единодушной. Если бы это было так, вряд ли началась бы гражданская война. Поэтому третья секретная инструкция Молы предписывала немедленно казнить тех, кто выступал против переворота или отказывался присоединиться к нему. В пятой инструкции от 20 июня говорилось, что «робкие и колеблющиеся должны быть предупреждены: тот, кто не с нами, против нас и будет рассматриваться как враг»[491]. Таким образом, первыми жертвами, казненными военными мятежниками, стали их сослуживцы.

24 июня Мола отправил Ягуэ конкретные инструкции. Он настаивал на трех основных принципах: максимальной жестокости, темпе и высокой мобильности: «Колебания ведут только к поражению»[492]. Шесть дней спустя Ягуэ получил более подробный набор из двадцати пяти инструкций по организации репрессий. Среди них были следующие: использовать мавританские силы; передать Фаланге контроль за общественным порядком и безопасностью в городах; арестовать всех подозрительных представителей власти; уничтожить всех левых (коммунистов, анархистов, профсоюзных деятелей, масонов и т. д.); закрыть все места общественных собраний; запретить все демонстрации, забастовки, общественные и частные собрания[493]. Эти инструкции стали программой репрессий, начатых на марокканских территориях Испании ночью 17 июля. Одной влиятельностью своей личности Ягуэ полностью подчинил себе главнокомандующего войсками в Марокко, генерала Агустина Гомеса Морато. С 5 по 12 июля в Льяно Амарильо в долине Кетама проходили маневры с участием 20 000 солдат из Легиона и «Регуларес», и палатка Ягуэ стала эпицентром заговора в испанской Африке, так как он инструктировал главных военных мятежников. Маневры завершились фалангистскими скандированиями[494].

17 июля в Мелилье, штаб-квартире Второго легиона, командующий генерал Мануэль Ромералес Кинтеро, отказавшийся присоединиться к заговорщикам, был арестован и расстрелян за свои «экстремистские идеи». Очень скоро мятежники во главе с полковником Луисом Солансом-Лабеданом собрали в концентрационном лагере около 1000 заключенных. Когда главнокомандующий Гомес Морато прилетел в Мелилью, его тут же задержали. В Тетуане, западной части протектората, полковник Эдуардо Саенс де Буруага и подполковник Карлос Асенсио Кабанильяс задержали исполняющего обязанности верховного комиссара Артуро Альвареса Буилью, который позже был расстрелян. В ночь с 17 на 18 июля мятежники расстреляли в Марокко 225 солдат и гражданских лиц[495].

Среди первых из них оказался один из самых блестящих офицеров испанских войск, капитан Вирхилио Лерет Руис, тридцатичетырехлетний летчик и гениальный авиаконструктор, командир базы гидросамолетов Аталайон в Мелилье. Он выступил против мятежников, был задержан и расстрелян после упрощенного судебного разбирательства. Его жену Карлоту О’Нилл, левую феминистку, драматурга и журналистку, арестовали и разлучили с дочерьми Карлотой и Мариэлой. Многие другие жены и дочери республиканцев были схвачены, изнасилованы и подвергнуты пыткам фалангистами. Это являлось центральным элементом террора, начатого Луисом Солансом. В конце сентября банда фалангистов пришла в тюрьму с намерением убить всех женщин-заключенных, чтобы отпраздновать взятие мятежниками Толедо. Начальник тюрьмы отчитал их, сказав: «Это возмутительно – убивать их всех сразу. Если вы хотите убить женщин, то, конечно, приходите и забирайте их, но по одной». Они ушли с несколькими жертвами, которых больше никто не видел. После восемнадцати месяцев заключения Карлоту О’Нилл отдали под трибунал, обвинив в знании русского языка, ведении подрывной деятельности и ответственности за действия своего мужа 17 июля 1936 года. Тем не менее ее приговорили «всего» к шести годам тюрьмы[496].

После создания базы в Марокко следующей целью мятежников являлся Кадис, важнейший порт, где должна была высадиться Африканская армия. В 1:00 18 июля военный командир Кадиса, бригадный генерал Хосе Лопес-Пинто, заверил гражданского губернатора Мариано Сапико в своей лояльности Республике. Через три часа он объявил о поддержке мятежников, ввел военное положение и приказал освободить бригадного генерала Хосе Энрике Варелу Иглесиаса. Арестованный республиканскими властями 17 июля по обоснованному подозрению в военном заговоре, в дальнейшем Варела сыграл центральную роль в борьбе мятежников. Гражданскими заговорщиками в Кадисе руководил видный землевладелец Хосе де Мора-Фигероа, маркиз де Тамарон. Мора-Фигероа возглавлял Фалангу в Кадисе; его брат Мануэль, офицер ВМФ, руководил ее ополчением. Совместно с одним из ключевых заговорщиков в Севилье, Рамоном де Каррансой, отставным капитаном ВМФ, который также был маркизом де Сото Эрмосо, братья Мора-Фигероа занимались закупкой и накоплением оружия.

Теперь к Лопесу-Пинто и Вареле быстро присоединились фалангисты Моры-Фигероа. Республиканские власти укрылись в ратуше и канцелярии гражданского губернатора. Их защищали несколько сотен плохо вооруженных гражданских республиканцев и около 50 бойцов Штурмовой гвардии. У Лопеса-Пинто и Варелы было около 300 солдат, более 50 фалангистов и боевиков из карлистской «Рекете», а также более 10 бойцов Гражданской гвардии. Здания подверглись артиллерийскому обстрелу, но продержались до прибытия из Сеуты поздно вечером 18 июля миноносца «Чурукка» и торгового парохода с подразделением «Регуларес»[497]. После этого переворот в городе, несомненно, увенчался успехом.

На следующее утро друг за другом практически без сопротивления сдались ратуша, канцелярия гражданского губернатора, телефонная станция, главный почтамт, штаб-квартиры левых партий и профсоюзов. Все находившиеся в них люди были задержаны, а многочисленные члены городского совета – убиты даже без видимости судебного разбирательства. Мэр города, Мануэль де ла Пинта Леаль, в момент переворота не находился в Кадисе и поэтому не мог противостоять ему. Тем не менее в сентябре его арестовали в Кордове, доставили в Кадис и расстреляли. В течение нескольких дней после взятия Кадиса гражданский губернатор, председатель Провинциальной ассамблеи и множество офицеров, которые отказались присоединиться к восстанию, были обвинены в военном мятеже. Находясь под стражей, они написали заявления, указав на абсурдность обвинений, поскольку они выполняли приказы законного правительства и защищали себя. Прежде чем состоялись какие-либо судебные процессы, их и еще нескольких человек, включая депутата парламента от социалистов и адвоката мэрии, просто вывели из тюрьмы и убили примерно 16 августа по приказу генерала Гонсало Кейпо де Льяно, командующего мятежниками на юге[498].

Уничтожение менее известных представителей левых сил происходило следующим образом. Сначала мятежники перекрыли узкую полосу земли, соединявшую Кадис с остальной Испанией. Затем группы фалангистов, бойцов Гражданской гвардии и «Регуларес» начали обыскивать и грабить дома. Либералы и левые, масоны и профсоюзные деятели подверглись массовым арестам. Некоторых расстреливали прямо на улице. Других доставили в штаб-квартиру Фаланги, располагавшуюся в местном казино, где их подвергли садистским пыткам. Был создан так называемый Трибунал крови, который каждый день отбирал для казни по 25 заключенных. Более 600 арестованных в Кадисе были казнены в течение следующих пяти месяцев и более 1000 – в ходе войны. Еще 300 человек будут казнены в период между окончанием войны и 1945 годом. Эти цифры не включают тех, кто умер в тюрьме в результате пыток[499].

Завоевание остальной части провинции осуществлялось при самой активной поддержке местного землевладельческого класса, многие молодые представители которого уже вступили в Фалангу или «Рекете». Алькала-де-лос-Гасулес на востоке Кадиса местные фалангисты и Гражданская гвардия сразу же взяли под свой контроль, убив мэра и членов городского совета, а также еще 50 человек. В окрестных деревнях были созданы комитеты Народного фронта. Они арестовали правых, поддержавших переворот, и начали распределять зерно и скот среди семей безземельных рабочих. Местные землевладельцы немедленно отреагировали, предоставив лошадей для конного отряда, чтобы вернуть свое имущество. Продвигаясь на юго-запад, через Роче и Кампано между Чикланой и Конилем, отряд отбил множество поместий, занятых крестьянскими семьями. Мужчин, женщин и детей схватили и доставили в Алькала-де-лос-Гасулес, многих из них убили[500].

После падения Кадиса Хосе Мора-Фигероа повел своих людей в Херес-де-ла-Фронтера, где восстание сразу же одержало победу благодаря решительным действиям военного командира, еще одного выходца из местной землевладельческой семьи, майора Сальвадора де Арисона Мехии, маркиза де Касы Арисона, руководителя военного учреждения по разведению и обучению лошадей. Он и его брат, капитан Хуан де Арисон Мехия, использовали лошадей из своего подразделения, чтобы выезжать колоннами и захватывать близлежащие районы[501]. Мора-Фигероа также организовал конные группы из друзей и их работников, которые он предоставил в распоряжение военных властей в Кадисе. Цель состояла не только в том, чтобы подавить сопротивление восстанию, но и в том, чтобы обратить вспять аграрные завоевания предыдущих лет.

Большинство других главных городов провинции быстро пали. 19 июля Сальвадор Арисон Мехия направил войска из Херес-де-ла-Фронтера для захвата порта Санлукар-де-Баррамеда на севере провинции. Сторонники Народного фронта сдерживали их, пока 21 июля в город не вошли силы «Регуларес», убившие 12 жителей, в том числе 9 человек в одном доме. Сразу же начались казни, хотя нескольким левым удалось спастись на небольших лодках. В течение следующих пяти месяцев расстреляли 80 человек[502]. В Роте 18 июля ничего не произошло. На следующий день городские анархисты, социалисты и коммунисты, которых обманом заставили поверить в лояльность Гражданской гвардии и карабинеров, присоединились к всеобщей забастовке и создали антифашистский комитет. Фалангистов и других правых задержали, а дороги в город заблокировали. Когда Гражданская гвардия объявила о поддержке мятежников, антифашистский комитет сдался без боя. Несмотря на отсутствие насилия со стороны левых, Фаланга и Гражданская гвардия начали планомерное уничтожение относительно немногочисленных либералов и левых в городе. Их пытали, а ночью расстреляли более 60 человек, перед этим изувечив[503].

Об обстановке в самом Херес-де-ла-Фронтера можно было судить по выступлению на городском радио 24 июля Хосе Марии Пемана, представителя интеллигенции, монархиста. Он исполнил хвалебный гимн, посвященный войне против, как он выразился, «орд варварских захватчиков». Он подчеркнул скрытое сравнение левого рабочего класса с берберами, вторгшимися в Испанию в 711 году, заявив: «Война с ее оружейными вспышками открыла нам глаза. Идея смены политического курса навсегда заменена идеей уничтожения и изгнания, что является единственным адекватным ответом врагу, который сеет в Испании больше разрушений, чем любое иностранное вторжение»[504].

Из Сеуты в Херес прибыл опытный «африканец», капитан Мариано Гомес де Самальоа, чтобы взять на себя общее руководство конными колоннами землевладельцев[505]. Возвращение захваченных левыми поместий в близлежащем районе было возложено на колонну, которую возглавлял маркиз де Каса Арисон. Другую колонну организовал брат Хосе Моры-Фигероа Мануэль с отпрысками других аристократических и землевладельческих семей и магнатов из Херес-де-ла-Фронтера, таких как герцог Медина-Сидония и Эстанислао Домек-и-Гонсалес. Самопровозглашенная терция Моры-Фигероа первоначально состояла из 300 молодых представителей правых, фалангистов, сыновей землевладельцев и рабочих из католических профсоюзов.

Словно на охоте, Мора-Фигероа и его люди в сопровождении Гражданской гвардии и «Рекете» отправились на восток, в сторону Аркос-де-ла-Фронтера, где его семья владела землей. Несмотря на то что Аркос пал без насилия, нападавшие устроили страшные репрессии, в результате которых погибли 86 республиканцев[506]. Колонна атаковала деревни по направлению к северо-востоку, все еще находившиеся в руках Народного фронта, и отбила поместья, занятые их рабочими. Из Аркоса колонна «Регуларес» Гомеса де Самальоа и людей Моры-Фигероа двинулась на Альгодоналес и Ольверу, где репрессии были жестокими[507]. 13 августа группа Моры-Фигероа достигла Вильямартина, который с 19 июля находился под контролем Гражданской гвардии. Там произошло несколько отдельных случаев применения насилия со стороны левых, но репрессии были непропорционально суровыми. Землевладельцы Вильямартина стремились уничтожить всех членов профсоюзов, социалистической и республиканской партий, а также всех республиканцев, занимавших какие-либо выборные должности.

Невзирая на протесты приходского священника, мужчин и женщин пытали и расстреливали без суда и следствия по таким нелепым причинам, как выступление за улучшение условий труда или участие в карнавале с инсценировкой похорон Хиля Роблеса и песнями, высмеивавшими правых. Одного семнадцатилетнего подростка застрелили за то, что его отец был социалистом, а шестнадцатилетнего – за то, что его отец, анархо-синдикалист, сбежал. Всего были убиты 4 подростка. Мужа и жену в возрасте семидесяти трех и шестидесяти трех лет расстреляли за то, что их сын, анархо-синдикалист, тоже сбежал. Мятежники расстреливали супружеские пары, обрекая на голодную смерть их маленьких детей. В другом случае Кристобаля Альсу и его жену арестовали, обрили им головы и заставили их выпить слабительное. Полагая, что теперь они в безопасности, они остались в городе, но были снова арестованы. Брат Кристобаля Франсиско умолял капитана Гражданской гвардии сохранить им жизни, но тот ответил, что пощадит только одного и что Франсиско должен выбрать. Он выбрал своего брата. С июля 1936 года по февраль 1937 года в Вильямартине были казнены в общей сложности 102 мужчины и 9 женщин[508]. Трех женщин убили в Борносе, 2 – в Эспере, 1 – в Пуэрто-Серрано, 1 – в Аркос-де-ла-Фронтера, не менее 10 – в Убрике, и 5 – в Ольвере[509].

Эти первые убийства были совершены в рамках объявления военного положения, основанного на указе Кейпо де Льяно от 18 июля. В каждом городе и провинции Западной Андалусии в смелых выражениях (хотя формулировки могли немного отличаться) этот указ постановлял, что все выступающие против восстания подлежат расстрелу[510]. Те, кто осуществлял убийства, могли спокойно заявить, что они «применяли указ о военном положении». Без всяких судебных оснований людей выводили на улицу и расстреливали, а их тела оставляли гнить на обочине дороги. На самом деле Кейпо де Льяно не имел полномочий издавать подобные указы[511].

4 августа Кейпо де Льяно написал Лопесу-Пинто, призвав его ускорить процесс ликвидации левых в Кадисе. После того как 2 и 3 августа первые Африканские колонны вышли из Севильи и направились в Мадрид, он писал: «Скоро все закончится! Это продлится не более десяти дней. Очень важно, чтобы к этому времени вы уничтожили всех боевиков и коммунистов в вашей провинции». Когда новый судья навел справки о ходе судебного разбирательства над видными республиканцами Кадиса, ему сообщили, что оно было отложено «в связи со смертью соответствующих лиц в результате применения к ним указа о военном положении от 18 июля 1936 года»[512].

Письмо Кейпо де Льяно отражало ключевой момент репрессий. Города и деревни Кадиса, Уэльвы и Севильи, а также большая часть Кордовы и Гранады перешли под контроль мятежников. Население этих территорий преимущественно симпатизировало республиканцам, социалистам и анархо-синдикалистам. Чтобы предотвратить восстание в тылу по мере продвижения колонн на север, требовалось ужесточить репрессии. Заключенные должны были быть убиты. Через два дня после отправки письма Кейпо де Льяно подтвердил свою уверенность в успехе, назначив отставного подполковника Эдуардо Валеру Вальверде гражданским губернатором провинции Кадис. Валера получил указание «действовать с большей энергией». С 8 августа в Санлукар-де-Баррамеда оккупационные силы приступили к более систематическим казням. В Пуэрто-Реале, недалеко от столицы провинции, ночью 18 июля мэр предотвратил антиклерикальные беспорядки и поджог монастыря. Тем не менее на следующий день его арестовали. Он был книготорговцем, умеренным республиканцем, принадлежавшим к Izquierda Republicana Асаньи. Невзирая на мольбы настоятельницы монастыря, 21 августа его казнили без суда и следствия. Два месяца спустя его книжный магазин, уже разграбленный фалангистами, конфисковали[513].

Тем временем в деревнях между Вильямартином и Убрике, таких как Бенамаома, колонна Моры-Фигероа арестовала мэров и создала новые городские советы. Используя Ольверу в качестве базы, они пересекли границу провинции, вошли в Севилью и 18 августа захватили город Пруна, а четыре дня спустя – деревни Вильянуэва-де-Сан-Хуан и Альгамитас. Местные землевладельцы и правые, которых власти Народного фронта заключили под стражу, утверждали, что колонна прибыла как раз вовремя, чтобы спасти их от чудовищных зверств. Никто не объяснил, почему, прежде чем задумать подобные зверства, левые ждали так долго[514].

Репрессии в Бенамаоме проводила печально известная банда «Львы Роты», состоявшая из самопровозглашенных фалангистов под предводительством Фернандо Самаколы, выходца из Галисии, ранее судимого за нападения и вооруженные ограбления. В ходе послевоенного расследования преступлений Самаколы стало известно о казнях более 200 человек, в том числе нескольких женщин. Вместе со своим пятнадцатилетним сыном был расстрелян городской почтальон. Члены «Львов» утверждали, что Хуан Вадильо, местный командир Гражданской гвардии, приказал расстрелять арестованных, чтобы скрыть ужасные избиения. Помимо убийств, имели место крупные кражи имущества задержанных и сексуальное насилие над женами мужчин, которые сбежали или были расстреляны. Этих женщин заставляли убирать казармы Гражданской гвардии и помещения Фаланги, а также танцевать на вечеринках, организованных людьми Самаколы. Помимо бритья голов и применения слабительного, совершалось сексуальное насилие: так, несколько женщин были изнасилованы как Вадильо, так и Самаколой[515]. Самакола был награжден высшей военной наградой Испании – Gran Cruz Laureada de San Fernando[516].

Тем временем колонна Моры-Фигероа совершала ежедневные вылазки для зачистки территорий после войск, захвативших небольшие города на севере провинции – Убрике, Алькала-дель-Валье и Сетениль. Многие местные республиканцы и профсоюзные деятели, опасаясь репрессий, укрылись в горах вокруг Убрике. Однако, когда 24 июля авиетка сбросила листовки с объявлением о том, что всем, у кого на руках нет крови, нечего бояться, многие из них вернулись. Большинство из этих доверчивых душ, включая мэра, расстреляли в течение следующих недель. Мэр, член Izquierda Republicana, владел процветающей пекарней и оливковым прессом. Обеспечивая бедняков дешевым хлебом, он нажил себе врагов среди местных олигархов. Его пытали и заставили передать значительную сумму денег, после чего расстреляли. В Убрике было казнено по меньшей мере 149 человек[517].

В Алькала-дель-Валье местная Гражданская гвардия передала свое оружие экстренно созданному Комитету обороны. Оружие местных правых было конфисковано, несколько человек заключили в тюрьму, но никто из них не пострадал физически. Приходскую церковь реквизировали в качестве штаб-квартиры Комитета, а ее алтарь, статуи и религиозные изображения уничтожили. 25 августа город был ненадолго захвачен отрядом из 20 гвардейцев и фалангистов Мануэля Моры-Фигероа. После того как их вытеснили, из Ронды соседней провинции Малага прибыла группа ополченцев-анархистов и начала грабить дома местных правых, пока ее не остановил Комитет обороны. 18 сентября город вновь заняли отряды мятежников, в том числе колонна Моры-Фигероа. Репрессии в Алькала-дель-Валье носили массовый характер и были направлены на уничтожение левых людей, организаций и идей. Зная о том, что сделали колонны в соседних городах, многие жители Алькала-дель-Валье уже бежали, включая людей, которые занимали посты в республиканских партиях, профсоюзах или учреждениях. Таким образом, жертвами стали жители, уверенные в том, что им нечего бояться, поскольку они не были виновными ни в каких преступлениях. Никакой видимости судебных разбирательств не наблюдалось. 26 мужчин и 4 женщины были схвачены, подвергнуты пыткам, а затем расстреляны[518].

Пока различные военизированные формирования зачищали провинцию Кадис, аналогичный процесс происходил в Севилье. Гонсало Кейпо де Льяно приписывал победу там правых сил своей личной смелости и блестящим способностям. Через год после событий он утверждал, что захватил город, несмотря на превосходство сил противника, при помощи всего лишь 130 солдат и 15 гражданских лиц. В радиоэфире 1 февраля 1938 года Кейпо де Льяно сделал еще большее преувеличение, заявив, будто взял город с 14 или 15 бойцами[519]. Он утверждал, что ему противостояли более 100 000 хорошо вооруженных «коммунистов». На самом деле у побежденных рабочих имелось всего 80 винтовок и мало боеприпасов, а вооружены они были, если вообще были, охотничьими ружьями, старинными пистолетами и ножами[520].

Далекий от акта спонтанного героизма, этот переворот был тщательно спланирован майором Генерального штаба Хосе Куэстой Монерео, служившим тогда в Севилье, и осуществлен силами 4000 человек. Командующий военным округом Севильи, генерал Хосе де Фернандес Вилья-Абрилье, и его высшие должностные лица были в курсе того, что готовилось. Они ничего не предприняли, чтобы помешать заговору, несмотря на мольбы гражданского губернатора Хосе Марии Варелы Рендуэлеса[521]. Тем не менее Кейпо приказал арестовать их и судить за военный мятеж. В перевороте участвовала бóльшая часть гарнизона Севильи, включая подразделения артиллерии, кавалерии, связи, транспорта и Гражданскую гвардию. Это ясно даже из списков, включенных в хвалебный гимн Кейпо, сочиненный журналистом Энрике Вилой[522]. После артиллерийского обстрела эти крупные силы захватили телефонную станцию, мэрию и штаб-квартиру гражданского губернатора, перекрыли основные пути в центр, а затем развязали беспорядочный террор[523].

Дальнейшее подавление сопротивления рабочего класса осуществлялось майором Антонио Кастехоном Эспиносой. По словам самого Кастехона, вместе с 50 легионерами, 50 бойцами из карлистской «Рекете», 50 фалангистами и еще 50 гвардейцами они немедленно начали кровавое подавление рабочих кварталов Триана, Ла-Макарена, Сан-Хулиан и Сан-Маркос. Артиллерией Кастехона командовал капитан Луис Аларкон де ла Ластра, депутат CEDA и землевладелец из Кармоны, который немедленно перешел в подчинение Кейпо[524]. Фалангисты были в основном из Círculo de Labradores, клуба богатых землевладельцев. Организацией участия гражданского населения в восстании занимались такие видные члены Círculo, как Рамон де Карранса, Педро Париас Гонсалес и тореадор Пепе эль Альгабеньо (Хосе Гарсия Карранса). Кейпо де Льяно вознаградил их, назначив Каррансу мэром, а Париаса – гражданским губернатором Севильи. Пепе эль Альгабеньо, на которого анархисты совершили покушение в марте 1934 года в Малаге, возглавил группу тореадоров, поступивших в распоряжение Кейпо де Льяно[525]. Утром 19 июля вооруженные банды под предводительством Каррансы применили, как он выразился, «жестокие меры наказания» рабочих кварталов города[526].

Несмотря на артиллерийские обстрелы, рабочие кварталы оказывали упорное сопротивление. В конце концов войска Кейпо, используя женщин и детей в качестве живого щита, смогли войти в город и приступить к нешуточным репрессиям. Женщины и дети, а также мужчины были преданы мечу. После захвата Трианы новый мэр Карранса прошелся по улицам с мегафоном и приказал убрать со стен все прореспубликанские и антифашистские надписи. Он дал всем десять минут, по истечении которых жители домов, на чьих стенах все еще оставались лозунги, подлежали расстрелу. Пока их отцы, мужья, братья и сыновья лежали мертвые или умирали на улицах вокруг них, оставшиеся в живых мужчины, женщины и дети лихорадочно оттирали стены, а победившие мятежники злорадствовали[527]. В своей последней атаке на Ла-Макарену 22 июля Кейпо использовал авиацию для бомбардировки и обстрела района. Он опубликовал в прессе предупреждение с требованием выбросить оружие на улицу, а окна и двери завесить белыми простынями, чтобы «избежать ущерба, который может быть нанесен воздушными атаками и силами армии»[528].

16 августа в Триане обнаружили тела 2 фалангистов. В качестве возмездия были арестованы 70 случайных человек с окрестных улиц. Через два дня их расстреляли на кладбище без суда и следствия[529]. Когда в августе актер Эдмундо Барберо добрался до Севильи, то увидел, что город был полностью увешан фалангистской символикой, ее же носили на себе многие жители. Триана, Ла-Макарена, Сан-Хулиан и Сан-Маркос были завалены обломками домов, разрушенных артиллерийскими обстрелами. Барберо поразили искаженные ужасом лица и то, что все женщины носили черное, несмотря на запрет Кейпо на публичный траур, постоянно и угрожающе повторявшийся в прессе и по радио. В других местах, в городках, фалангистские патрули следили за тем, чтобы ни на одном доме не было знаков траура и чтобы ниоткуда не доносились скорбные стенания[530].

После первой бойни начались более систематические репрессии. 23 июля Кейпо де Льяно издал еще один указ, в котором говорилось, что все пойманные лидеры забастовок будут расстреливаться вместе с равным количеством забастовщиков, выбранных по усмотрению военных властей. Любой, кто не подчинялся его указам, подлежал расстрелу без суда и следствия. На следующий день Кейпо издал шестой указ, провозгласивший, что «при обнаружении актов жестокости по отношению к людям в любом городе или деревне лидеры местных марксистских или коммунистических организаций будут расстреляны. Если их не найдут, то расстреляют равное количество их членов, выбранных произвольно, причем приговоры, которые будут вынесены виновным, останутся в силе»[531]. Этот указ использовался для оправдания казни большого количества мужчин, женщин и детей, не замешанных ни в каких «актах жестокости».

Для руководства процессом Кейпо де Льяно выбрал «африканца», капитана пехоты Мануэля Диаса Криадо. Он служил в Иностранном легионе в 1920-х годах и организовал Guardiá Cívica, которая убила 4 рабочих в парке Марии Луизы в Севилье в 1931 году; он также участвовал в попытке Карлавильи убить Асанью в мае 1936 года. 25 июля Кейпо назначил Диаса Криадо военным уполномоченным по Андалусии и Эстремадуре с правом решать вопросы жизни и смерти жителей региона. Своей правой рукой он выбрал столь же жестокого бойца Гражданской гвардии, старшего сержанта Хосе Ребольо Монтьеля. Ребольо руководил пытками и допросами в отношении заключенных. Эдмундо Барберо описал Диаса Криадо как «жестокого пьяницу-садиста»[532]. По его приказу рабочие кварталы Триана и Ла-Макарена были очищены от мужского населения. Среди сотен пленных, согнанных в провинциальную тюрьму, были дети и старики. Большинство из них быстро вывели и расстреляли без всякой видимости судебного разбирательства. Других отправили гнить в смрадное тюремное судно «Кабо Карвоиро»[533].

Когда лидеров рабочего класса не удавалось найти, в качестве заложников брали членов их семей. Сатурнино Барнето Атьенса, лидер-коммунист севильских портовых рабочих, скрылся и в конце концов добрался до зоны, контролируемой республиканцами. Его сестра, жена, грудная дочь и теща содержались в нечеловеческих условиях на протяжении всей войны. Его семидесятидвухлетнюю мать, Исабель Атьенсу, набожную католичку, арестовали и допросили. 8 октября ее заставили наблюдать за расстрелами на кладбище, а затем, поверженную в состояние серьезного расстройства, отвели на площадь возле ее дома и расстреляли. Тело женщины оставили на улице на целый день[534]. Ночью 10 августа в честь годовщины неудавшегося военного переворота генерала Санхурхо в 1932 году было совершено несколько убийств. Среди жертв оказались представитель андалусской интеллигенции Блас Инфанте и мэр-республиканец Хосе Гонсалес Фернандес де Лабандера, который помог сорвать «санхурхаду».

Кейпо де Льяно наделил Диаса Криадо неограниченными полномочиями и не хотел выслушивать никаких жалоб на него. Сам Диас Криадо отказывался вдаваться в подробности, касавшиеся невиновности или прежних добрых дел его жертв. 12 августа в местной прессе появилась заметка, запрещавшая ходатайствовать в пользу арестованных. Она гласила: «Врагами будут считаться не только те, кто выступает против нашего дела, но и те, кто поддерживает их или говорит в их защиту»[535]. Диас Криадо в обществе был признан дегенератом, использовавшим свое положение для утоления жажды крови, обогащения и сексуального удовлетворения. Руководитель пропагандистского аппарата Кейпо Антонио Баамонде, чье отвращение к увиденному в конечном счете привело к его дезертирству, пришел в ужас от Диаса Криадо. Он писал:

Криадо обычно приезжал около шести часов вечера. За час или меньше он пролистывал все дела и подписывал смертные приговоры (около шестидесяти в день), как правило, не выслушивая обвиняемых. Чтобы заглушить свою совесть или по какой-то другой причине, он всегда был пьян. Каждый день на рассвете его можно было увидеть в окружении приближенных в ресторане Pasaje del Duque, где он ужинал каждый вечер. Он являлся постоянным клиентом ночных клубов, где проводил время с восхищающимися друзьями, певцами и танцорами фламенко, грустными женщинами, пытающимися казаться веселыми. Он часто говорил, что, как только он начал, для него стало все одно – подписать сто смертных приговоров или триста, главное – «очистить Испанию от марксистов». Я слышал, как он говорил:

«Здесь еще десятилетия никто не посмеет сдвинуться с места». Он не принимал посетителей; только молодым женщинам разрешалось входить в его кабинет. Я знаю случаи, когда женщины спасали своих близких, подчиняясь его требованиям[536].

У Франсиско Гонсальбеса Руиса, когда-то гражданского губернатора Мурсии, были похожие воспоминания о Диасе Криадо: «В предрассветные часы, после оргии, все еще в сопровождении проституток, с невероятным садизмом, он наобум наносил свой роковой знак “X2” на дела тех, кого таким образом приговаривали к немедленной казни»[537]. Одной из самых близких подруг Диаса Криадо являлась проститутка по имени донья Марикита, которая спрятала его, когда он был в бегах после покушения на Асанью. Зная об этом, многие люди платили ей за заступничество за своих близких. Эдмундо Барберо присутствовал на утренних встречах, на которых Диас Криадо, сержант Ребольо и донья Марикита обсуждали сексуальные и финансовые предложения, сделанные от имени заключенных. Однажды скучавший Диас Криадо решил отвезти присутствующих на утреннюю казнь. К его раздражению, они прибыли как раз в тот момент, когда отзвуки выстрелов уже затихали. Однако его успокоило то, что командир расстрельного отряда предложил женщинам из компании свой пистолет, чтобы они добили умирающих. Затем сержант «Регуларес» принялся вырывать у убитых золотые зубы, проявляя ярость по отношению к уже мертвым людям[538].

Баамонде видел, как пьяный Диас Криадо подписывал смертные приговоры в баре. Последний республиканский гражданский губернатор Севильи Хосе Мария Варела Рендуэлес был одним из немногих, кто остался в живых, чтобы позже рассказать свою историю. Диас Криадо начал допрашивать его так: «Я должен сказать, что сожалею о том, что вас еще не расстреляли. Я хотел бы видеть вашу семью в трауре». То же самое он сказал матери Варелы Рендуэлеса несколько дней спустя. Диас Криадо ложно обвинил его в раздаче оружия рабочим. Единственным «доказательством», которое он смог предъявить, служил пистолет, когда-то находившийся, как было известно, у Варелы Рендуэлеса и найденный у рабочего, застреленного при сопротивлении перевороту. Пистолет был украден во время ограбления офиса Варелы Рендуэлеса. Однако только после того, как его преемник на посту гражданского губернатора Педро Париас подтвердил это, Диас Криадо неохотно снял свои обвинения[539]. Небрежность Диаса Криадо неизбежно приводила к проблемам.

По словам обычно надежного Баамонде, «был застрелен друг генерала Молы, несмотря на то что сам Мола проявлял большой интерес к его делу и даже лично звонил Диасу Криадо. Поскольку Диас Криадо, как правило, просто подписывал смертные приговоры, едва ознакомившись с делами, он не заметил, что в тот день подписал смертный приговор другу Молы»[540]. Тем не менее Кейпо терпел выходки Диаса Криадо; но в середине ноября 1936 года Франко сам настоял на его смещении. Непосредственным поводом послужило то, что он обвинил португальского вице-консула в Севилье Альберто Магно Родригеса в шпионаже. С учетом масштабов помощи Португалии мятежникам и усилий правительства Саласара по обеспечению международного признания Франко это обвинение было крайне неприятным. Более того, оно было абсурдным, поскольку Родригес на самом деле собирал информацию о поставках немецкого и итальянского оружия по просьбе брата Франко, Николаса. Разгневанному Кейпо де Льяно пришлось извиниться перед Родригесом в присутствии Николаса Франко. Теперь известный как «каудильо», Франко лично подписал назначение Диаса Криадо в Легион на мадридском фронте, где тот применял свой жестокий нрав в отношении солдат, находившихся под его командованием[541].

Замена Диаса Криадо майором Гражданской гвардии Сантьяго Гарригосом Бернабеу не принесла облегчения запуганному населению. Более того, она стала роковой для тех, кто спасся благодаря подкупу доньи Марикиты или сексуальному подчинению самому Диасу Криадо. Франсиско Гонсальбес Руис так прокомментировал эту ситуацию: «Поскольку некоторые счастливчики спаслись благодаря своевременному вмешательству подруги или уплате хорошей суммы, то, конечно, когда Диаса Криадо уволили, его преемник посчитал необходимым пересмотреть эти дела. Так как процедура была коррумпированной, тех, кого освободили, теперь расстреливали. Нет нужды говорить, что ничто не могло помочь тысячам невинных людей, которые уже погибли»[542].

Одной из причин казни было то, что люди выступали против военного переворота 10 августа 1932 года. Среди убитых на этой почве оказались тогдашний мэр Хосе Гонсалес Фернандес де Лабандера, первый республиканский мэр Севильи в апреле 1931 года и тогдашний депутат-социалист Эрменегильдо Касас Хименес, тогдашний гражданский губернатор Рамон Гонсалес Сисилия и председатель Провинциальной ассамблеи Хосе Мануэль Пуэльес де лос Сантос. После того как Пуэльеса, всеми уважаемого врача-либерала, арестовали, его клинику разграбили, а его самого убили 5 августа. Подобная участь постигла и многих других муниципальных и провинциальных чиновников[543].

Как только «усмирение» Кадиса и Севильи пошло полным ходом, Кейпо де Льяно смог направить свое внимание на соседнюю провинцию Уэльва. Поначалу из-за твердой позиции гражданского губернатора Диего Хименеса Кастельяно, мэра Сальвадора Морено Маркеса и местных командиров Гражданской гвардии подполковника Хулио Ортса Флора и карабинеров подполковника Альфонсо Лопеса Висенсио переворот провалился. Организациям рабочего класса раздали оружие, но при этом прилагались все усилия для поддержания порядка. Местные правые были задержаны ради их собственной безопасности, а их оружие – конфисковано. Учитывая хаос и ненависть, спровоцированные восстанием, можно считать, что число правых, убитых левыми в Уэльве стихийно, ограничилось 6 жертвами именно благодаря мерам, принятым республиканскими властями.

Уверенность мадридского правительства была настолько велика, что 19 июля недавно назначенный министр внутренних дел, генерал Себастьян Посас Переа, телеграфировал гражданскому губернатору Хименесу Кастельяно и подполковнику Ортсу Флору следующее: «Я рекомендую вам мобилизовать шахтеров для использования взрывчатки, чтобы уничтожить эти террористические банды. Вы можете быть уверены, что военная колонна, победоносно идущая на Кордову и Севилью, вскоре уничтожит последних мятежных предателей, которые в своей предсмертной агонии пошли на акт самого жестокого и отвратительного вандализма». В ответ на эту чрезмерно оптимистичную телеграмму, текст которой впоследствии будет фальсифицирован мятежниками, было решено отправить из города колонну для нападения на Кейпо де Льяно в Севилье. Колонна состояла из 60 бойцов Гражданской гвардии, 60 карабинеров и бойцов Штурмовой гвардии, а также около 350 левых добровольцев из разных городов, включая шахтеров-социалистов. Ее сопровождали 2 депутата парламента от Уэльвы, социалисты Хуан Гутьеррес Прието и Луис Кордеро Бель.

На самом деле в полиции, Гражданской гвардии и войсках Уэльвы присутствовало очень много заговорщиков. Одно из самых неблагонадежных лиц, майора Гражданской гвардии Грегорио Аро Лумбрераса, назначили командиром отряда, отправленного для нападения на Кейпо. Аро участвовал в «санхурхаде» и поддерживал тесный контакт с Хосе Куэстой Монерео, который занимался планированием военного переворота в Севилье. Чтобы рабочие в колонне не сорвали его настоящие планы, Аро Лумбрерас и его люди выехали в Севилью на несколько часов раньше гражданских добровольцев. На протяжении 62 миль, разделявших два города, его силы пополнялись бойцами Гражданской гвардии с других постов. Добравшись до Севильи, Аро Лумбрерас связался с Кейпо и Куэстой Монерео, а затем двинулся в обратном направлении, чтобы устроить засаду на ополченцев, шедших из Уэльвы. 19 июля на перекрестке под названием Ла-Паньолета его люди открыли по шахтерам огонь из пулеметов: 25 человек были убиты, а 71 – взят в плен, причем 3 из них вскоре умерли от ран. Остальные, включая депутатов-социалистов, бежали. Люди Аро не понесли потерь, кроме человека, который сломал ногу, вылезая из грузовика. Заключенных отвели в трюм тюремного судна «Кабо Карвоиро», стоявшего на якоре на реке Гвадалквивир. В конце августа их «судили» и признали виновными в фантастическом преступлении – военном мятеже против «единственной законно установленной власти в Испании». 68 заключенных разделили на шесть групп, доставили в шесть районов Севильи, где наблюдалось значительное сопротивление рабочего класса, и расстреляли. Их тела оставили на улицах на несколько часов, чтобы еще больше запугать население, уже видевшее казни более 700 человек с момента триумфа Кейпо де Льяно[544].

Сама Уэльва пала только через десять дней. Тем временем завоевание территории между Уэльвой и Севильей осуществлялось колоннами, которые организовывались военными и финансировались состоятельными добровольцами, имевшими доступ к автомобилям и оружию. После участия в подавлении рабочих районов Севильи колонна карлистов, организованная отставным майором Луисом Редондо Гарсией, напала на небольшие города на юго-востоке[545]. Еще одну подобную колонну собрал богатый землевладелец Рамон де Карранса. Он участвовал в подготовке переворота и вместе с группой друзей, в том числе из аэроклуба и местного казино, принимал участие в репрессиях против рабочих районов Триана и Ла-Макарена. Кейпо вознаградил его, назначив мэром Севильи. Карранса был сыном касики Кадиса, адмирала Рамона де Каррансы, маркиза де Вильяпесадильи, владевшего 5600 акрами земли в поместьях близ Альхесираса и в Чиклане[546]. С 23 июля до конца августа Карранса чередовал свои административные обязанности с руководством колонной, занимавшей города и деревни в районе Альхарафе на западе Севильи.

Не случайно во многих из этих муниципалитетов находились обширные владения Каррансы и других богатых участников колонны, например его друга Рафаэля де Медины. Их маршруты часто определялись расположением их поместий. В большинстве деревень создавались комитеты Народного фронта, в которых были представлены все республиканские и левые группы, обычно под председательством мэра. Они арестовывали известных сторонников военных мятежников и конфисковывали их оружие. Это был регион крупных поместий, где выращивали пшеницу и оливки, с большими участками пробковых дубов, вокруг которых паслись, овцы, козы, свиньи и крупный рогатый скот. Комитеты занимались централизацией поставок продовольствия и иногда коллективизировали поместья. Собственники были крайне заинтересованы в возвращении своих ферм, теперь кормивших их левых врагов.

Колонна Каррансы шла по Альхарафе, атакуя такие города и деревни, как Сальтарес, Камас, Валенсина, Больюльос и Асналькасар. Вооруженные минометами и пулеметами, они практически не встречали сопротивления со стороны рабочих с охотничьими ружьями или сельскохозяйственными орудиями в руках. В одной из первых достигнутых деревень, Кастильехе, Медина освободил поместья, принадлежавшие его другу маркизу де лас Торрес де ла Преса. Мэра-социалиста Асналькасара, который, по словам самого Медины, сдал город с большим достоинством и изяществом, привезли в Севилью и расстреляли. Продвигаясь к Пиласу и Вильяманрике, колонна отбила поместья, принадлежавшие самому Медине и его отцу. В конце концов 25 июля они дошли до Альмонте в Уэльве. После падения каждой деревни Карранса арестовывал представителей муниципальных властей, создавал новые городские советы, закрывал профсоюзные организации и отправлял грузовики с заключенными обратно в Севилью для казни[547].

27 июля колонна Каррансы достигла в Уэльве Росьяны, одного из таких городов, где в ответ на известие о военном перевороте левые захватили власть. Обошлось без жертв, но символы власти правых – здание ассоциации землевладельцев и два клуба, один из которых использовался местной Фалангой, – подверглись ритуальному уничтожению. У богатого местного землевладельца украли 25 овец. Приходскую церковь и дом священника подожгли, но самого священника, шестидесятилетнего Эдуардо Мартинеса Лаордена, его племянницу и ее дочь, живших вместе с ним, спасли местные социалисты; они нашли убежище в доме мэра. 28 июля отец Мартинес Лаорден выступил с речью с балкона ратуши: «Вы все, несомненно, полагаете, что поскольку я священник, то буду говорить о прощении и покаянии. Вовсе нет! Воюйте против них всех, пока от них не останется и следа». Большое количество мужчин и женщин города были арестованы. Женщинам обрили головы, а одну, известную как Ла Маэстра Эррера, протащили по городу, привязав к ослу, после чего убили. В течение следующих трех месяцев были расстреляны 60 человек. В январе 1937 года отец Мартинес Лаорден подал официальную жалобу на чрезмерную мягкость проведенных репрессий[548].

Когда Гонсало де Агилера застрелил 6 рабочих в Саламанке, он считал, что заранее принимал карательные меры. Многие землевладельцы делали то же самое, присоединяясь к смешанным колоннам, подобным колонне Каррансы, или финансируя их. Они также принимали активное участие в отборе жертв для казни в захваченных деревнях. Португальский консул в Севилье в своем докладе в Лиссабон в начале августа дал высокую оценку этим колоннам. Как и итальянскому консулу, ему доводилось слышать жуткие рассказы о неописуемых зверствах, которые вооруженные левые головорезы якобы совершали в отношении женщин и детей. Соответственно, он с удовлетворением сообщал, что «для наказания этих чудовищ применяется суровое военное правосудие. В этих городах не осталось в живых ни одного повстанца-коммуниста, потому что их всех расстреляли на городской площади»[549]. На самом деле эти расстрелы были не следствием правосудия, военного или какого-либо другого, а, скорее, решимостью землевладельцев повернуть время вспять. Так, когда расстреливали рабочих, их заставляли сначала рыть себе могилы, а фалангисты-сеньорито кричали им: «Разве вы не просили землю? Теперь вы получите ее, и навсегда!»[550]

Кейпо де Льяно с удовольствием наблюдал за зверствами различных колонн. В своем выступлении на радио 23 июля он заявил: «Мы намерены не колеблясь применять закон. Морон, Утрера, Пуэнте-Хениль, Кастро-дель-Рио, начинайте копать могилы. Я разрешаю вам убивать как собак всех, кто посмеет вам противостоять, и говорю, что, если вы будете действовать таким образом, с вас снимут всякую отвественность». В той части своей речи, которую цензура сочла слишком откровенной для печати, Кейпо де Льяно сказал: «Наши храбрые легионеры и солдаты “Регуларес” показали этим красным трусам, что значит быть мужчиной. И кстати, женам красных тоже. Ведь эти женщины-коммунистки и анархистки своей доктриной свободной любви сделали себя легкой добычей. И теперь они хотя бы познакомились с настоящими мужчинами, а не с малодушными ополченцами. Дрыганье ногами и визг их не спасут»[551].

Речи Кейпо де Льяно изобиловали сексуальными намеками. 26 июля он заявил: «Севильцы! Мне не нужно убеждать вас, потому что я знаю вашу храбрость. Я говорю вам, чтобы вы убили как собаку любого извращенца, который критикует это славное национальное движение»[552]. В начале сентября 1936 года Артур Кестлер взял интервью у Кейпо де Льяно: «В течение десяти минут он описывал непрерывным потоком слов, иногда чрезвычайно скабрезными, как марксисты измывались над беременными женщинами и их неродившимися детьми. Он говорил без умолку, одна история сменяла другую – яркое клиническое проявление сексуальной психопатологии». Кестлер прокомментировал эти радиоэфиры: «Генерал Кейпо де Льяно описывает сцены изнасилований с грубым наслаждением, что является косвенным подстрекательством к повторению подобных сцен»[553]. Высказывания Кейпо можно сравнить с инцидентом в Кастильеха-дель-Кампо, когда туда из шахтерского городка Асналькольяр, занятого 17 августа колонной Каррансы, привезли грузовик с заключенными для казни. Среди них были мать и дочь. Последняя находилась на последних месяцах беременности и родила, когда ее расстреливали. Младенца палачи растерзали[554].

Самой важной из колонн, выполнявших приказы Кейпо, командовал коренастый майор Антонио Кастехон Эспиноса. После участия в репрессиях в Триане и Ла-Макарене в самой Севилье и перед тем, как отправиться в поход на Мадрид, Кастехон совершил несколько быстрых ежедневных вылазок на восток и запад города. В своей войне с безземельным крестьянством колонна Кастехона опиралась на подготовку и опыт Легиона и Гражданской гвардии и имела дополнительное преимущество в виде артиллерии, которой командовал Аларкон де ла Ластра. Осуществляя угрозы Кейпо, на востоке колонна захватила Алькала-де-Гуадаира, Ара-аль, Ла-Пуэбла-де-Касалью, Морон-де-ла-Фронтера, добралась до Эсихи, а затем двинулась на юг к Осуне, Эстепе и Ла-Роде, дойдя до Пуэнте-Хениля в Кордове, в 75 милях от Севильи. На западе, в Валенсина-дель-Алькоре, недалеко от Севильи, войска Кастехона освободили поместье богатого бывшего тореадора Эмилио Торреса Рейны, известного как Бомбита. Сам Бомбита с энтузиазмом присоединился к бою и дальнейшему «наказанию» пленников. Кастехон дошел до Ла-Пальма-дель-Кондадо в Уэльве, в 34 милях от Севильи. Сначала город подвергся бомбардировке, что спровоцировало убийство 15 правых заключенных разъяренными анархистами. 26 июля Ла-Пальма была взята в клещи колоннами Кастехона и Каррансы, которые с ожесточением оспаривали право быть первыми[555].

Когда 29 июля силы Легиона, посланные Кейпо де Льяно, наконец взяли саму Уэльву, они обнаружили, что мэру и многим представителям республиканской власти удалось бежать на пароходе в Касабланку. Город пал после короткого сопротивления штаб-квартиры социалистов (Casa del Pueblo). В результате боев погибли 17 горожан и были схвачены около 400 пленных. Казни начались немедленно. В сточных канавах регулярно обнаруживали трупы. Майор Аро Лумбрерас, все еще купавшийся в лучах славы после расправы над шахтерами на перекрестке Ла-Паньолета, был назначен гражданским и военным губернатором Уэльвы. Те представители республиканской гражданской и военной власти, которым не удалось скрыться, – гражданский губернатор, командиры Гражданской гвардии и карабинеров – 2 августа предстали перед судом по обвинению в военном мятеже. Аро дал показания против своего непосредственного начальника, подполковника Ортса Флора, организовавшего колонну шахтеров для похода на Севилью.

Стремясь преувеличить свой героизм (и ненамеренно выдавая собственные навязчивые идеи), Аро заявил, что приказ генерала Посаса, переданный Ортсом, который инициировал поход, состоял в том, чтобы «взорвать Севилью и “поиметь” жен фашистов». Неудивительно, что обвиняемые были признаны виновными и приговорены к смертной казни. Многочисленные консерваторы и священнослужители, чьи жизни спас гражданский губернатор Диего Хименес Кастельяно, 4 августа отправили в Севилью телеграммы с отчаянной мольбой о помиловании. Кейпо де Льяно ответил: «Я сожалею, что не могу откликнуться на ваше прошение о помиловании преступников, приговоренных к смерти, поскольку критическая ситуация, в которой оказалась Испания, требует осуществления правосудия, ибо виновные должны быть наказаны, в том числе в назидание другим». Диего Хименеса Кастельяно, Хулио Ортса Флора и Альфонсо Лопеса Висенсио расстреляли вскоре после 18:00 4 августа[556].

Когда сама Уэльва перешла в руки мятежников, на зачистку остальной части провинции, как в Кадисе и Севилье, были посланы колонны. Колонна Каррансы участвовала во взятии близлежащих городов на юге, таких как Лепе, Исла-Кристина и Аямонте. Многих арестованных республиканцев, которых отправляли в Уэльву для суда, убивали по дороге[557]. На севере у мятежников уже имелся плацдарм в городе Энсинасола, где восстание сразу же одержало победу. Правые могли рассчитывать на поддержку из Барранкуша, расположенного на границе с Португалией[558]. Большую роль в захвате городов и деревень к востоку и северу от столицы, сопровождавшемся значительным кровопролитием, сыграла колонна карлистов Луиса Редондо из Севильи. Шахтерские города на севере стали центрами упорного сопротивления и продержались несколько недель, несмотря на артиллерийские обстрелы. Игера-де-ла-Сьерра пала 15 августа. Город Саламеа-ла-Реаль на окраине шахтерского района Риотинто пал на следующий день. За взятием этих населенных пунктов следовали беспорядочные расстрелы[559].

Когда колонны вошли в Риотинто, жестокость усилилась. Жители Эль-Кампильо покинули свою деревню. Найдя ее безлюдной, Редондо отдал приказ сжечь ее дотла. Кейпо де Льяно распространил по радио абсурдную ложь о том, что местные анархисты заживо сожгли 22 представителей правых сил, а затем подожгли собственные дома. В результате воздушного налета на Нерву 20 августа погибли 7 женщин, 4 мужчин, 1 десятилетний мальчик и 1 шестимесячная девочка. Еще до прибытия Редондо был убит 1 правый. Мэр-коммунист позаботился о том, чтобы 25 человек, находившихся под охраной, не пострадали, невзирая на народное возмущение после бомбардировки. После взятия деревни люди Редондо казнили 288 человек. В Ароче убили 10 правых, а когда 28 августа колонна Редондо прибыла в город, его люди казнили 133 мужчины и 10 женщин, несмотря на то что многие левые бежали на север, в сторону Бадахоса. Женское население города подверглось унижениям и сексуальным домогательствам. Сообщения об этом терроре привели к упорному сопротивлению в других местах. Так, осада Эль-Серро-де-Андевало длилась более трех недель и потребовала участия трех колонн Гражданской гвардии, фалангистов и «Рекете». Местный комитет CNT защитил монахинь в местном монастыре, но не смог предотвратить нападения на церковное имущество. Репрессии после падения города 22 сентября были жестокими. В соседнем Силос-де-Каланьясе вместе с мужчинами расстреливали женщин и детей. Большое количество беженцев устремилось на север, к небольшому району в Бадахосе, еще не захваченному мятежниками[560].

Тем временем в Могере, на юге провинции, и в Палос-де-ла-Фронтера, к востоку от столицы, священнослужителей и местных правых поместили под охрану. В Могере, когда до него дошли известия о репрессиях в Севилье, 22 июля подожгли приходскую церковь, а отставного подполковника убила огромная толпа после того, как атаковала и разграбила его дом. Мэру Антонио Батисте удалось предотвратить новые жертвы. В Палосе мэр-социалист Эдуардо Молина Мартос и депутат от PSOE Хуан Гутьеррес Прието безуспешно пытались помешать местной CNT сжечь церковные здания, включая исторический монастырь Ла-Рабида, но не допустили никаких казней. 28 июля Палос был захвачен Гражданской гвардией без сопротивления, а 6 августа фалангисты из Уэльвы начали там серию внесудебных казней.

Гутьерреса Прието, талантливого и очень популярного адвоката, схватили 29 июля в Уэльве и судили 10 августа. Помимо военного мятежа, ему инкриминировали ответственность практически за все действия левых в провинции и приговорили к смертной казни. Многочисленные консерваторы и церковные сановники ходатайствовали за него. Чтобы парировать эти мольбы, Аро Лумбрерас сделал заявление для прессы, в котором повторил свои сексуальные навязчивые идеи, отразившиеся в том, как он извратил приказы генерала Посаса. В Палосе не пострадал ни один правый, тем не менее он заявил:

Враг, который сжигает целые семьи, распинает и сжигает заживо на городской площади епископа Сигуэнсы, убивает беременных женщин и невинных детей, ворует, нападает на здания, сжигает, обесчещивает беззащитных девственниц, сталкивает 250 человек в ямы в Константине, а затем бросает туда взрывчатку, чтобы покончить с ними, не может и не должен молить о пощаде тех, кто стал бы его первой жертвой, если бы ему представилась такая возможность.

Гутьерреса Прието расстреляли 11 августа. Чтобы заставить противников его казни замолчать, мятежники расстреляли 30 жителей Палоса, включая его дядю, а также 12 человек из других городов. В Могере с приходом мятежников начались масштабные и хорошо спланированные репрессии, в результате которых были разграблены дома республиканцев, женщины подверглись изнасилованиям, а 146 человек погибли, в том числе женщины и мальчики старше двенадцати лет. Погибло более 5 % взрослого мужского населения[561].

В свете заявления Аро Лумбрераса стоит напомнить, что общее число правых, убитых в провинции с 18 июля до полного перехода ее под контроль мятежников, составило 44 человека в девяти местах. Еще 101 человек погиб в вооруженных столкновениях с защитниками Республики. Ответные же репрессии отличались: это была не месть за изначальное насилие со стороны левых, а реализация плана по истреблению. В семидесяти пяти из семидесяти восьми городов Уэльвы были казнены в общей сложности 6019 человек[562]. В период между военным переворотом и захватом Уэльвы мятежниками республиканские власти сделали все возможное для защиты правых, арестованных сразу после военного переворота. Гражданский губернатор и мэр Сальвадор Морено Маркес и депутаты парламента от провинции из числа республиканцев и социалистов призывали к спокойствию и уважению закона. 178 местных ультраправых, включая фалангистов и самых ненавидимых землевладельцев и промышленников, задержали. Когда город пал, все они были живы и здоровы. Тем не менее за предыдущие одиннадцать дней убили 6 человек. Аро Лумбрерасу хватило этого единственного повода, чтобы начать кровавые репрессии. Без всяких имитаций «судебного процесса» проводились ночные расстрелы. Многие из тех правых, кого спасли республиканские власти, возражали. В конце концов, 6 февраля 1937 года Аро сняли с должности, когда выяснилось, что он присвоил драгоценности и деньги, пожертвованные на дело мятежников. В частности, стало известно, что он использовал эти средства для оплаты услуг проституток. Были представлены доказательства того, что в течение предыдущих пятнадцати лет Аро часто совершал кражи и допускал другие злоупотребления своим положением. Когда он покидал Уэльву, его багаж, для перевозки которого понадобилось три грузовика, состоял из девяноста трех сундуков и чемоданов. После службы в Сарагосе, Теруэле и Галисии его назначили начальником Гражданской гвардии в Леоне. 16 февраля 1941 года его убил один из его младших офицеров. Ходили слухи, что жена молодого человека была нежелательным объектом внимания Аро[563].

В Севилье, как и в Уэльве, «красный террор» был сильно преувеличенным оправданием репрессий, зачастую не более чем надуманным и слабым предлогом. Сами мятежники с гордостью признавали, что жестокость, с которой испанские колониальные войска расправлялись с завоеванными городами, повторяла их действия во время нападений на марокканские деревни. Первым населенным пунктом, взятым колонной Кастехона, стал город Алькала-де-Гуадаира, расположенный к юго-востоку от столицы провинции. Его официальный историк, Кандид Ортис де Вильяхос, сказал о людях Кастехона, недавно прибывших из Марокко, что «они как будто привезли с собой, наряду с решимостью сражаться за спасение Испании, смертоносные, ужасные, роковые и действенные принципы правосудия Корана»[564]. Преступления, совершенные за четыре дня до так называемого красного господства, послужили оправданием репрессий, проведенных колонной. Среди этих «преступлений» была смерть Агустина Алькалы-и-Хенке, одного из главных производителей оливок в городе, случившаяся в ночь на 17 июля. Умеренный и социально ответственный католик, Алькала-и-Хенке долгое время враждовал с другим землевладельцем, Педро Гутьерресом Кальдероном, сторонником военного восстания. Более того, другие работодатели пришли в ярость, когда Алькала-и-Хенке призвал их удовлетворить требования бастовавших рабочих оливковой промышленности. Его застрелил неизвестный убийца. Многие считали, что он был убит за предательство интересов работодателей и/или как жертва, которую можно будет использовать для оправдания грядущего переворота. Когда новость о военном перевороте достигла города, комитет Народного фронта, созданный под председательством мэра, немедленно призвал к спокойствию. Поскольку местная Гражданская гвардия поклялась в верности Республике, ее не стали разоружать[565].

Однако, вопреки желанию Комитета, анархистская CNT-FAI организовала ополчение. Были подожжены две церкви, монастырь и семинария, а некоторые религиозные изображения – уничтожены. В трех частных домах и трех клубах правых были проведены обыски, а имущество – выброшено на улицу; этой ситуацией охотно воспользовались преступные элементы. В период с 19 по 21 июля Комитет задержал 38 представителей правых сил ради их собственной защиты. Никто из них не пострадал, и после Алькалы-и-Хенке смертей больше не было. Попытки анархистов сжечь муниципальную тюрьму удалось пресечь. Когда ранним вечером 21 июля колонна Кастехона достигла Алькала-де-Гуадаира, к ней присоединилась местная Гражданская гвардия. Город пал после успешного артиллерийского обстрела, проведенного Аларконом де ла Ластрой. По словам его восторженного хроникера, «все лидеры коммунистов были убиты, а Кастехон наказал или, скорее, освободил город Алькала». «Наказание» являлось эвфемизмом «африканцев» для обозначения жестоких репрессий. Предполагаемые «коммунистические лидеры» в действительности были четырьмя ничем не связанными друг с другом людьми. Троих застрелила наступавшая колонна: двое оказались молодыми людьми, приехавшими из Севильи за хлебом, третий – сельскохозяйственным рабочим, который в панике бежал при виде легионеров, четвертым был Мигель Анхель Тронкосо, глава местной полиции, которого, по словам его сына, застрелил в ратуше сам Кастехон. Ни одного из них нельзя было даже отдаленно назвать лидером коммунистов. Из 13 человек, захваченных в ратуше и доставленных в Севилью, по меньшей мере 6 были убиты. После этого Алькала-де-Гуадаира оказался в руках местных правых, и начался процесс отмщения, отнявший жизни еще 137 человек. Еще 350 человек заключили в тюрьму и подвергли пыткам, многие из них умерли. Вещи убитых и заключенных были украдены новыми хозяевами города[566].

В Кармоне, к востоку от Севильи, местные землевладельцы резко возмущались тем, что на них оказывали сильное давление, заставляя принимать соглашения об условиях и оплате труда со своими рабочими. Когда пришло известие о перевороте, мэр города находился в Мадриде по служебным делам. Был создан Комитет обороны, в который вошли представители социалистической и коммунистической партий, CNT и умеренно-либеральной партии Unión Republicana (UR, Республиканский союз)[567], а также начальник муниципальной полиции Мануэль Гомес Монтес. Командир Гражданской гвардии, лейтенант Рафаэль Мартин Сересо, и Гомес Монтес помогли Комитету Народного фронта собрать имевшееся оружие и сформировать группы для защиты дорог, ведших в город. Был разграблен женский монастырь, но монахинь успешно эвакуировали.

21 июля рота «Регуларес» в сопровождении местного правого Эмилио Вильи Баэны попыталась взять город. Первоначально отброшенные, мавританские наемники укрылись в городском театре с 19 заложниками. Затем они отправили Вилью Баэну с тремя пленниками, чтобы договориться о перемирии. Как раз в тот момент, когда Вилья Баэна начал переговоры с членами Комитета, его застрелил анархист из Константины. Колонна отступила обратно в Севилью, используя остальных заложников как живой щит. Тогда Комитет обыскал дома местных правых и в одном из них обнаружил шесть ящиков с пистолетами. 18 правых заперли в подвалах ратуши. Одного землевладельца застрелили при попытке бегства по крышам. В тот вечер Кейпо де Льяно в своем радиовыступлении рассказал об этих событиях, существенно их преувеличив, а затем озвучил страшную угрозу:

Верные своей обычной тактике, солдаты «Регуларес» отразили агрессию с такой чудовищной жестокостью, что оставили около сотни убитых и раненых среди своих противников. Это безумие самоубийственно, поскольку я гарантирую, что Кармона вскоре будет наказана так, как того заслуживает предательство ее жителей… Зверства, которые они совершили по отношению к правым мужчинам и женщинам, должны быть сурово наказаны. В Кармоне были сделаны вещи, требующие показательных наказаний, и я организую их таким образом, что они войдут в историю, а Кармона надолго запомнит «Регуларес»[568].

На следующий день, после того как город трижды подвергся бомбардировке, на него напали две большие колонны под командованием майора Эмилио Альвареса де Рементерии, которого сопровождал тореадор Пепе эль Альгабеньо. Первая колонна, оснащенная двумя артиллерийскими орудиями и отделением пулеметчиков, состояла из «Регуларес», легионеров и бойцов Гражданской гвардии, вторая – из фалангистов. Артиллерийский и пулеметный огонь разогнал плохо вооруженных защитников, и город был быстро захвачен. В тот день погибли 12 человек, их смерть позже зарегистрировали как «насильственную». Более 200 человек бежали. Лейтенанта Мартина Сересо арестовали и расстреляли, а тот, кто его заменил, решил отомстить за смерти Эмилио Вильи и Грегорио Родригеса. В течение следующих четырех месяцев он приказал казнить 201 человека, причем некоторые из них едва достигли подросткового возраста, а другие уже вышли на пенсию, среди них были 16 женщин. Судебные разбирательства не проводились, единственным «юридическим» прикрытием была абстрактная ссылка на указ о военном положении. Родственников сбежавших мужчин расстреливали. Во многих случаях после убийства глав семейств их дома конфисковывались, а жены и маленькие дети выбрасывались на улицу. Еще 17 человек из Кармоны были казнены в Севилье и Малаге. Большое количество мужчин официально призвали в ряды мятежников[569].

Жертв отбирали местные касики – тех, кого знали как республиканцев, членов профсоюза или проявлявших неуважение. Одного мужчину застрелили за то, что он был расклейщиком объявлений, расклеившим в феврале 1936 года левые предвыборные плакаты. Как и практически в каждом завоеванном городе на юге, женщинам брили головы, давали слабительное, чтобы вызвать расстройство кишечника, и в сопровождении духового оркестра заставляли их ходить по улицам, подвергая осмеянию[570]. Среди лиц, совершавших убийства и другие злодеяния, были гвардейцы и служащие поместий, которые поспешно присоединились к Фаланге. Их мотивы варьировались от психопатологического наслаждения до денег: некоторые хвастались тем, что за каждое убийство им платили по 15 песет. Другие участвовали в расправах в благодарность за оказанное покровительство или по причине общности религиозных взглядов, а также общности страхов и гнева. Все они воспринимали крайнюю жестокость как «служение Отечеству». Мужчины и женщины, а также многие подростки были задержаны либо Гражданской гвардией, либо фалангистами. Иногда жертв выбирали наугад или потому, что головорезам приглянулись их жены или имущество, или в силу скуки либо нетрезвого состояния. Иногда арестованных расстреливали сразу, иногда отвозили в тюрьму, где избивали и пытали, а затем убивали. После расстрела новообращенные фалангисты и молодые землевладельцы собирались в баре и с удовлетворением отмечали, что больше не будет никаких требований зарплаты от тех, кого только что отправили на тот свет. Однажды, не сумев найти молодого человека, который на самом деле прятался под полом хижины своих родителей, они сожгли жилище с тремя людьми внутри[571].

Когда приходской священник Кармоны выразил протест в связи с убийствами, ему сказали, что казненные были признаны виновными трибуналом, состоявшим из местных землевладельцев. Когда же он ответил, что это не являлось каким-либо юридическим процессом, ему пригрозили. К 1938 году ответственные лица почувствовали достаточно сильную вину, чтобы ощутить необходимость фальсифицирования обстоятельств убийств, совершенных в 1936 году. Показания свидетелей «трибуналу» были сфабрикованы, судя по всему, для «оправдания» расстрелов. Многие смерти зарегистрировали как вызванные «военными действиями в городе». Тем не менее, когда в конце войны вернулись те, кто бежал, казней стало еще больше[572].

В Кантильяне, зажиточном фермерском городе к северо-востоку от Севильи, особого социального напряжения не наблюдалось, несмотря на явное неравенство в землевладении (4 человека владели более чем 24 % земли, причем один из них – более чем 11 %, в то время как 3/4 фермеров – только 6 %). После того как произошел военный переворот, городом управлял Комитет обороны антифашистского Народного фронта под руководством мэра-социалиста. Ближе всего к революционным выпадам там были выбрасывания вверх сжатых кулаков и приветствия типа «Привет товарищу!»; у землевладельцев конфисковывалось огнестрельное оружие, а на тех, кто отказывался нанимать безработных, налагались штрафы. Чтобы обеспечить город продовольствием, пшеницу и скот реквизировали без компенсации. Хозяева пришли в ярость, но в остальном их не трогали. Богатые и бедные получали пайки, как и местный отряд Гражданской гвардии, который заперли в их казармах. Только одного человека арестовали по подозрению в контакте с военными заговорщиками. Несколько домов были разграблены, а 25 июля подожгли приходскую церковь, хотя священник не пострадал.

Крупная колонна легионеров, фалангистов и «Рекете», посланная Кейпо де Льяно, постепенно продвигалась на северо-восток по долине Гвадалквивира, захватывая город за городом. Мятежники появились в Кантильяне в полдень 30 июля. После обычного артиллерийского обстрела они вошли в город, не встретив сопротивления. У защитников было всего несколько ружей, и вскоре окрестные поля заполонили бежавшие люди. Невзирая на хорошее обращение, командир местной Гражданской гвардии начал первые из примерно 200 внесудебных казней. Множество горожан посадили в тюрьму, и в течение следующих нескольких месяцев более 60 человек, включая 3 женщин и мэра, были вывезены в Севилью и расстреляны. После Гражданской войны приходского священника Кантильяны отстранили от должности в наказание за проповедь, в которой он сказал: «Если церковь повреждена, ее можно отремонтировать; если статуи сожжены, их можно заменить; но убитого мужа или сына заменить невозможно»[573].

В своем радиовыступлении от 30 августа Кейпо заявил, что поиски республиканских преступников будут продолжаться десять или двадцать лет. Он также сказал, будто в зоне контроля мятежников не было никаких зверств. Не чувствуя иронии, Кейпо де Льяно повторил свое утверждение о том, что любое убийство, совершенное в соответствии с его указом, являлось законным: «Мы можем расстреливать тех, кто совершил преступления, но никто не может сказать, что в каком-либо городе, где-либо был убит хоть один человек. Виновные были расстреляны без колебаний. Это было сделано в соответствии с предписаниями указа, а не ради удовольствия от убийства, как это делали они, с величайшей жестокостью сжигая людей заживо, бросая их в колодцы и взрывая и выкалывая глаза…»[574]

По сути, все, что известно о таких выступлениях Кейпо де Льяно, получено из сообщений прессы на следующий день, а также из отрывков, записанных теми, кто их слышал. Сравнение этих двух вариантов, когда это возможно, позволяет предположить, что тексты, напечатанные в прессе, были бледным отражением непристойности оригиналов. Редакторам газет хватало сообразительности не печатать самые возмутительные подстрекательства к изнасилованиям и убийствам. Более того, существовало опасение, что перегибы Кейпо могут нанести ущерб делу мятежников за рубежом. Соответственно, инстинктивная самоцензура прессы была поддержана 7 сентября, когда майор Хосе Куэста Монерео выдал подробные инструкции относительно чувствительности иностранцев. Большинство из четырнадцати пунктов инструкции были обычными, направленными на предотвращение публикации секретной военной информации. Однако они конкретно приказывали корректировать печатные версии радиовыступлений: «Из выступлений генерала любые понятия, фразы или оскорбления, даже если они точны и, несомненно, являются результатом его чрезмерного рвения в выражении патриотизма, публикация которых неуместна или неудобна из соображений осторожности, которые с готовностью оценят наши интеллигентные журналисты, должны быть удалены». Аналогично при освещении репрессий запрещалось указывать конкретные детали расправ. Вместо этого журналистов обязывали использовать эвфемизмы вроде «было осуществлено правосудие», «было применено заслуженное наказание», «был применен закон»[575].

Возможно, цензура была призвана ограничить осознание подстрекательств Кейпо к сексуальному насилию над левыми женщинами, но о том, в какой степени мятежники считали его законным, можно судить по тому, что произошло в Фуэнтес-де-Андалусии, небольшом городке к востоку от Севильи. 19 июля он без сопротивления сдался Гражданской гвардии. С помощью фалангистов и других правых была создана правая добровольческая полиция (Guardia Cívica), которая начала облаву на левых города. Дома арестованных разграбили, многие фалангисты украли швейные машинки для своих матерей и подруг. 25 июля расстреляли мэра-социалиста и 3 членов городского совета из числа коммунистов. Это стало началом массовой расправы. В одном случае, в семье Медрано, были арестованы родители и расстреляны трое их детей – двадцатилетний Хосе, восемнадцатилетняя Мерседес и шестнадцатилетний Мануэль. Хижину семьи сожгли, а четвертый ребенок, Хуан в возрасте восьми лет, оказался брошенным на произвол судьбы. В поместье за городом Ла-Кампана, расположенном на севере, мятежники пригнали грузовик с захваченными женщинами. Среди них были 4 молодые девушки в возрасте от восемнадцати до четырнадцати лет. Похитители заставили этих женщин готовить и подавать им еду, затем подвергли их сексуальному насилию, после чего расстреляли и сбросили их тела в колодец. Вернувшись в Фуэнтес-де-Андалусию, Гражданская гвардия прошла по городу, размахивая винтовками, украшенными нижним бельем убитых женщин[576].

Следует напомнить, что 23 июля Кейпо выступил со своим самым откровенным призывом к изнасилованиям. На следующий день он с удовольствием отметил жестокость, проявленную колонной Кастехона при захвате Арааля, небольшого города к югу от Кармоны с населением 12 500 человек. Когда новости о военном мятеже достигли Арааля, в ратуше заперли 36 местных правых. 22 июля член городского совета от социалистов выпустил их: 13 человек ушли, но 23 предпочли остаться, опасаясь, что это была уловка, чтобы расстрелять их. Во время артиллерийского обстрела города несколько вооруженных людей из Севильи подожгли здание, и 22 представителя правых сил сгорели заживо, спастись удалось только священнику. Когда колонна Кастехона вошла в Арааль, она отреагировала на это злодеяние вспышкой беспорядочного насилия. Данные о количестве убитых жителей города сильно разнятся: от 146 до 1600 человек. Молодые женщины, которых идентифицировали как левых, подверглись сексуальному насилию. Мэр-социалист, семидесятиоднолетний сапожник, всячески пытавшийся предотвратить насилие, был застрелен[577].

Южнее, в Морон-де-ла-Фронтера, местные республиканцы создали Комитет обороны, как только узнали о восстании в Марокко. Они арестовали тех видных правых, которых подозревали в поддержке мятежников. Поскольку местный командир Гражданской гвардии делал вид, что он и его люди верны Республике, их не трогали. Хрупкий мир был нарушен, когда группа вооруженных анархистов, не связанных с Комитетом, попыталась увести к остальным заключенным судью. У того был пистолет, и он застрелил одного из анархистов, который, прежде чем умереть, выстрелил в судью. Вмешалась Гражданская гвардия, застрелив одного анархиста и ранив другого. В надежде на прибытие помощи из Севильи лейтенант отвел арестованных правых и их семьи в казармы, которые затем осадили местные левые. Командир объявил, что сдается и что его люди сложат оружие. Это была ложь. Они вышли, используя гражданских правых как щит, и прорвали осаду, намереваясь захватить ратушу. В завязавшемся бою погибли несколько гвардейцев и правых. При обыске казарм были обнаружены тела 2 гвардейцев, прикованных друг к другу наручниками; по всей вероятности, их убили за сопротивление действиям лейтенанта[578].

Когда подошла колонна Кастехона, горожане оказали ей упорное сопротивление. Месть мятежников была жестокой. Трупы, которыми были завалены улицы, оставляли лежать. Магазины и дома разграбили, над женщинами надругались. В своем радиовыступлении Кейпо де Льяно восторженно восклицал:

Морон стал показательным примером, который, как я полагаю, послужит уроком для тех городов, что по глупости все еще сохраняют веру в марксизм и надежду на то, что смогут противостоять нам. Как и в Араале, в Мороне была группа неосторожных людей, совершивших беспримерные по своей жестокости нападения на правых, которые их не провоцировали. И я слышал, что в разных городах у марксистов есть заключенные из числа правых, против которых они планируют совершить такие же зверства. Я напоминаю им всем, что за смерть каждого уважаемого человека я буду расстреливать по меньшей мере десятерых; и уже есть города, где мы превысили эту цифру.

И левым лидерам не стоит цепляться за надежду спастись бегством, так как я, если понадобится, достану их из-под земли, чтобы исполнить закон»[579].

Сам Кастехон объяснил, как он брал эти города: «Я применял тактику окружения, позволявшую мне жестоко наказывать красных»[580]. Сельский пролетариат не мог сравниться с опытными легионерами, закаленными в боях. Однако, как поведал Кастехон, речь шла не просто о захвате власти, а о проведении жестоких репрессий. В следующем захваченном городе беженцы из Ла-Пуэбла-де-Касальи к востоку от Морона и из Арааля рассказывали чудовищные истории о происходившем после прибытия колонны Кастехона. Более того, 30 июля самолет мятежников сбросил листовки с угрозами, что город будет подвергнут бомбардировке, если немедленно не сдастся. Соответственно, никакого сопротивления не последовало. Тем не менее начатые после этого репрессии были неустанными. Преступления левых заключались в разграблении приходской церкви и штаб-квартиры Acción Popular, реквизиции и распределении продовольствия, а также аресте 46 местных сторонников мятежников. За то время, пока город находился в руках Комитета Народного фронта, не произошло ни одного смертельного случая. Действительно, анархистам из Малаги не позволили убить арестованных. Теперь оккупационные войска грабили дома. Прежде чем начались поверхностные разбирательства военных судов, были убиты более 100 человек. Более 1000 мужчин из города с населением 9000 человек насильно мобилизовали в повстанческую армию. Чтобы заменить их, для рабского труда использовали женщин и пожилых мужчин[581].

Аналогично, как и угрожал Кейпо, когда колонна Кастехона достигла процветающего железнодорожного узла и рыночного города Пуэнте-Хениль на юго-западе Кордовы, репрессии против левых были жестокими и беспорядочными. На этот раз события, последовавшие за переворотом в городе, послужили хоть каким-то оправданием для расправ. 19 июля многочисленные вооруженные силы из трех городских казарм Гражданской гвардии, поддержанные местными фалангистами, членами Acción Popular и землевладельцами, объявили о восстании, захватив Casa del Pueblo и взяв множество пленных. Им противостояли местные левые и лояльные силы безопасности из Малаги. В ходе ожесточенных боев, продолжавшихся в течение четырех дней, около 250 левых рабочих и 21 гвардеец были убиты и 15 – ранены. 22 июля Гражданская гвардия казнила еще 50 левых заложников.

Хотя к 23 июля восстание было подавлено, спорадический снайперский огонь приводил к дальнейшим жертвам среди левых. Это усилило ненависть, стоявшую за жестокими репрессиями, которые теперь применяли левые. Пока революционный комитет начал распределять продовольствие, выживших гвардейцев казнили вместе со многими из тех, кто поддержал военный переворот, – землевладельцами, ростовщиками, правыми и – неизбежно – представителями духовенства. Наряду с другими зверствами были заживо сожжены семидесятилетний мужчина и его жена. Хотя богатый землевладелец Мануэль Гомес Пералес заплатил за свое освобождение 100 000 песет, его и его 4 сыновей убили. В оправдание еще более масштабных репрессий, последовавших за действиями левых, повстанческая газета La Unión заявила о 700 жертвах, хотя официальные франкистские источники в конце концов назвали цифру 154. Исчерпывающие современные исследования выявили лишь 115 жертв. Были случаи, когда жертв пытали и калечили, а женщины танцевали с трупами. Множество домов разграбили, 45 – сожгли. 7 церквей были разрушены. 10 священнослужителей были убиты, хотя 3 других, проявлявших сочувствие к бедственному положению местного рабочего класса, спасли. Две команды, облаченные в церковные одеяния, играли в футбол головой статуи Девы Марии[582].

Неделю спустя, 1 августа, в Пуэнте-Хениль из Севильи под командованием Кастехона и майора Аро Лумбрераса прибыла крупная колонна из 1200 легионеров, солдат регулярных войск, боевиков «Рекете» и фалангистов. Также прибыл Рамон де Карранса со своей колонной. При артиллерийской и воздушной поддержке они быстро сломили упорное сопротивление города. В Пуэнте-Хениль были отправлены сообщения с угрозами, что в отместку за каждую правую жертву «красного господства» будет унесено 100 жизней. Когда горожане осознали масштаб нападения, многие попытались бежать в сторону Малаги. Войска же были размещены, по словам самого Кастехона, так, «чтобы не позволить беженцам спастись и увеличить количество убийств». Говоря о своих собственных силах, он сказал: «Как только они вошли в город, начались настоящие репрессии». Убийства были беспорядочными, и многие из жертв вовсе не имели отношения к политике, а просто в ужасе бежали.

Многих женщин насиловали перед расстрелом. Мужчин забирали с улиц или вытаскивали из домов, чтобы подвергнуть пыткам и расстрелять. В тот первый день убили свыше 500 человек. Кастехон вернулся в Севилью вечером того же дня, и «операция по зачистке» продолжалась еще несколько месяцев. Она унесла жизни многих людей, которые вообще не относились к левым, в том числе нескольких адвокатов и врачей. Президент Красного Креста был застрелен «за то, что давал лекарства красным». В своем вечернем радиовыступлении Кейпо де Льяно похвалил Кастехона, сказав, что «репрессии были суровыми, но не такими суровыми, какими они должны были быть и будут». В последующие месяцы были казнены еще не менее 1000 человек, причем многие из этих казней стали актами мелкой мести рабочим, выступившим против хозяев в предыдущие годы[583].

3 августа Франко приказал Кастехону присоединиться к походу на Мадрид. По пути ему предстояло провести «чистку» многочисленных городов. Чистки в провинции Севилья продолжались под руководством Рамона Каррансы, чья колонна теперь была включена в состав более крупных сил под командованием майора Франсиско Буисы Фернандеса-Паласиоса. В пятницу, 7 августа, эта колонна двинулась из столицы провинции в северо-восточном направлении. Полностью оснащенная артиллерией, она насчитывала 1200 человек. Ее первой целью стал относительно спокойный городок Лора-дель-Рио, где большинство представителей рабочего класса являлись социалистами, а мэр – умеренным республиканцем. Там капитан Гражданской гвардии и его люди, а также приходской священник и около 80 местных правых с энтузиазмом восприняли известие о военном восстании. 19 июля они собрали оружие и разместили штаб-квартиру в казармах Гражданской гвардии.

Тем временем левые сформировали из социалистов и республиканцев комитет связи, занявшийся реквизицией и распределением продовольствия. Мяса было много, поскольку комитет разрешил забить боевых быков, которых разводили на местных фермах. Три дня подряд капитан Гражданской гвардии возглавлял шествие правых по городу, зачитывая указ в поддержку военного восстания. Чтобы избежать кровопролития, мэр приказал им прекратить это делать. Они проигнорировали его, и вечером 22 июля, когда они снова устроили шествие, против них выступил комитет связи. Четверых правых ранили, и все участники марша забаррикадировались в казармах Гражданской гвардии. После непродолжительной осады они сдались, несмотря на громкие протесты капитана, который был застрелен. На следующий день начались обыски в домах, и большинство правых города арестовали. Средства местных банков и ценности из церкви были помещены в безопасное место, но случаи откровенного грабежа все же происходили. 1 августа из Константины, расположенной севернее, прибыли анархисты и, вопреки протестам комитета, принялись расстреливать арестованных. В течение следующих четырех дней они казнили 90 человек, включая приходского священника и его помощника, 5 фалангистов и 20 гвардейцев. Многие из убитых активно поддерживали военное восстание, но другие были просто открыто правыми, вызвавшими враждебность местных рабочих[584].

Артиллерийская и воздушная бомбардировка города началась вечером 7 августа. Когда на следующий день колонна Буисы заняла Лора-дель-Рио, сопротивления практически не было. Многие горожане бежали. По выражению ABC, «военные спасители города вершили показательное правосудие». Руководителем процесса «усмирения» назначили капитана кавалерии, карлиста Карлоса Менкоса Лопеса. Дома систематически грабились, что являлось прелюдией к организованной конфискации имущества республиканцев города. В отместку за преступления анархистов из Константины в тот день людей расстреливали на основании одних доносов. Ночью была устроена грандиозная оргия с выпивкой, предоставленной благодарными виноделами. Согласно рассказу очевидца, многие недавно овдовевшие женщины использовались для удовлетворения «сексуальных излишеств этого коллектива без женщин [легионеров] в оргии, начатой консервативными сеньорито». Затем были организованы «судебные процессы», в которых свидетелями выступали родственники жертв. 10 августа прибыл Рамон Карранса со своей колонной. Еще 300 рабочих, в том числе нескольких женщин, «судили» без права на защиту. Их обвиняли в самых разных «преступлениях» – от владения республиканским флагом до восхищения президентом Рузвельтом. Домашних слуг обвиняли в критике своих работодателей. Все были признаны виновными. В течение следующих дней их посадили в единственный в городе грузовик и отвезли на кладбище на окраине, где всех, включая 2 беременных, расстреляли[585].

Хуан Мануэль Лосано Ньето был сыном человека, убитого мятежниками, несмотря на то что он не принимал никакого участия в зверствах левых. Спустя 70 лет после событий в Лоре Лосано Ньето один католический священник изложил их объективно и взвешенно для публикации. В своей книге он объяснил, почему в убийствах левых принимали участие даже те, кто не стремился отомстить за казненного родственника. Некоторые просто пытались спастись. Другие, выходцы из низшего среднего класса, отчаянно пытались выделиться из числа безземельных рабочих. Других интересовало обогащение за счет имущества убитых. Были случаи простых краж товара из магазинов или скота более состоятельных казненных республиканцев, а также одежды и предметов домашнего обихода у более скромных. Были и просто дегенераты, убивавшие за деньги или ради спиртного, в то время как другие шли на это ради сексуального удовлетворения[586]. Согласно беспристрастной оценке Лосано Ньето, в ходе репрессий в Лоре мятежники убили от 600 до 1000 мужчин, молодых и пожилых, женщин и детей. Целые семьи были уничтожены или лишены средств к существованию. Детей оставили без родителей. Женщин подвергли насилию и унижениям по стандартной схеме мятежников – им обривали головы, оставляя пучок волос, к которому привязывали ленточку с цветами монархии[587].

В период с 5 по 12 августа силы Каррансы и Буисы взяли деревню Эль-Педросо, а также города Константина и Касалья-де-ла-Сьерра. В Константине местные анархисты за свои зверства заплатили втройне. 300 жителей казнили, еще 3000 человек бежали[588]. В Касалья-де-ла-Сьерра, управлявшейся революционным комитетом, в котором преобладали анархисты, разграбили и подожгли приходскую церковь, задержали Гражданскую гвардию, реквизировали и раздали продовольствие и арестовали множество правых. В ночь с 5 на 6 августа в отместку за первое нападение Буисы на город 41 гражданское лицо и 23 гвардейца были расстреляны[589]. Когда через неделю Буиса захватил город со второй попытки, из бойцов его колонны и местных правых был создан трибунал, чтобы судить тех, кого считали ответственными за совершенные преступления. В течение следующих недель мятежники расстреляли 76 человек, в том числе нескольких женщин[590].

Почти расистское презрение южных землевладельцев к своим крестьянам нашло отклик у «африканцев». Их вера в свое право на деспотическую власть над племенами Марокко была сопоставима с ощущением почти феодальной вседозволенности сеньорито. Простое совпадение интересов привело к тому, что и те, и другие рассматривали пролетариат как подчиненную колониальную расу. Параллели между рабочими южной Испании и рифскими племенами открыто проводились до 1936 года. Теперь «преступления» красных при сопротивлении военному восстанию воспринимались как «преступления» племен, которые устроили расправу над испанскими войсками в битве при Анвале в 1921 году и едва не захватили Мелилью. Роль Африканских колонн в 1936 году была приравнена к роли легионеров, освобождавших Мелилью[591].

Об отношениях между землевладельцами и их спасителями-военными можно судить по действиям первых, когда Кейпо де Льяно попросил друга Рамона де Каррансу Рафаэля де Медину собрать деньги на дело мятежников. После многолетних жалоб на то, что сельское хозяйство пришло в упадок в результате республиканских реформ, было бы логично ожидать, что усилия Медины по сбору средств будут сопряжены с трудностями. В первый же день 3 экспортера оливок из Алькала-де-Гуадаира пожертвовали в общей сложности 1 000 000 песет. Позже в тот же день в Дос-Эрманасе один землевладелец спросил, на что требовались деньги. Когда ему ответили, что на них планировалось купить самолеты, он спросил, сколько стоит самолет. Медина ответил: «Около миллиона песет», и латифундист без колебаний выписал ему чек на всю сумму[592]. Землевладельцы часто создавали и финансировали свои собственные отряды, например как Карранса или братья Мора-Фигероа.

Впоследствии несколько различных добровольческих формирований были преобразованы в своего рода кавалерию землевладельцев, известную как Добровольческая конная полиция. В состав этих подразделений входили как землевладельцы, так и их работники, специализировавшиеся на разведении и обучении лошадей. Наряду с рабочими лошадьми использовались полопони. Словно участвуя в спортивных или охотничьих выездах, они вели непрерывную кампанию против левых на юге. Такие группы можно было встретить на большей части территории Андалусии и Эстремадуры. В Лусене (Кордова) местные землевладельцы финансировали отряд опытных всадников для «защиты собственности» и преследования левых, бежавших в сельскую местность. Это формирование было печально известно своей жестокостью, грабежами и многочисленными сексуальными преступлениями, а местные жители называли его «отрядом смерти». Например, в сентябре 1936 года они миновали железный мост через реку Хениль и вошли в Куэвас-де-Сан-Маркос в Малаге. Многих жителей, по причине одного лишь страха бежавших в окрестности, боевики окружили и расстреляли. После таких экспедиций «отряд смерти» возвращался в Лусену с грузовиками, полными мебели, постельных принадлежностей, швейных машинок, книг, часов и других предметов домашнего обихода[593].

В своей репрессивной деятельности касики и армия могли опираться на поддержку значительной социальной группы. Те, кто был на самом верху, предоставляли деньги и оружие, но не наблюдалось недостатка и в добровольцах, которые выполняли грязную работу. Те, кто отправлялся на поиски левых, убивал и насиловал, пытал и допрашивал, а также те, кто доносил на своих соседей, составляли неоднородную группу. Некоторые из них были землевладельцами или местными предпринимателями, некоторые – их сыновьями. Другие, принадлежавшие к самым разным социальным классам, надеялись спасти себя от своего сомнительного прошлого, проявляя рвение в учинении расправ.

Кому-то нравилась возможность беспрепятственно убивать и насиловать. Другие же были рады шансу украсть или купить по дешевке вожделенное имущество своих соседей. Были и молчаливые соучастники, которые наблюдали за происходившим, возможно, с ужасом, а возможно, с восторгом. По мере того как удушающая атмосфера страха накалялась, несмотря на оправдательные проповеди священнослужителей, террор основывался на всепроникающем моральном разложении.

Иногда, однако, интенсивность репрессий казалась Кейпо де Льяно недостаточной. Кордову военный командир города, полковник артиллерии Сириако Каскахо Руис, при поддержке Гражданской гвардии взял за считанные часы[594]. Поскольку город Кордова был изолирован в провинции, которая оставалась верной Республике, группа фалангистов отправилась в Севилью за оружием. Кейпо спросил их лидера, сколько человек они расстреляли в Кордове. Когда тот ответил: «Ни одного», Кейпо пришел в ярость и прогремел: «Ну что ж, пока вы не расстреляете пару сотен, у вас больше не будет оружия!» Кейпо был недоволен тем, что Каскахо приказывал казнить «всего» по 5 человек в день. Мятежники убили представителей муниципальной власти и видных республиканцев города, укрывшихся в здании гражданского губернатора. Среди прочих жертв оказались 4 депутата парламента от Андалусии и племянник Мануэля Асаньи, Грегорио Асанья Куэвас, государственный юрист, приехавший на собрание по поводу предложенного автономного статуса Андалусии вместе с другим арестованным, Хоакином Гарсией Идальго Вильянуэвой, масоном и журналистом, который был депутатом-социалистом от города с 1931 по 1933 год. Гарсию Идальго, страдавшего диабетом, посадили в тюрьму. Там его пытали и насильно кормили сахаром. Он умер в диабетической коме 28 июля.

После инспекции, проведенной Кейпо 5 августа, темпы казней ускорились. Ответственным за террор назначили Бруно Ибаньеса, жестокого майора Гражданской гвардии. По спискам, переданным ему землевладельцами и священниками, за первую неделю он арестовал 109 человек. Их расстреливали на дорогах и в оливковых рощах. Мэра-социалиста Мануэля Санчеса Бадахоса, нескольких членов городского совета и всеми любимого депутата парламента, доктора Висенте Мартина Ромеру, рано утром 7 августа отвезли на кладбище и при свете автомобильных фар расстреляли вместе с еще 7 людьми. Через несколько дней, в условиях сильнейшей летней жары, из-за оставленных на улицах трупов расстрелянных людей началась небольшая эпидемия брюшного тифа. Согласно подсчетам, в период с 1936 по 1945 год в провинции Кордова были убиты более 11 500 человек[595].

Молодой юрист-фалангист вспоминал: «Подвал штаб-квартиры Фаланги, в котором содержались люди, был похож на воздушный шар, который надувался в полдень, а на следующее утро оказывался пуст. Каждый день на кладбище и вдоль дорог, ведущих из города, проводились казни». Однажды он увидел Бруно Ибаньеса на корриде: «Когда он выходил с арены, люди съеживались. Если бы они могли, то вжались бы в стены, только чтобы убраться с его пути. Все были переполнены ужасом и страхом. Дон Бруно мог расстрелять всю Кордову, его прислали сюда с карт-бланшем. Говорили, будто всю его семью уничтожили красные в каком-то городке в Ла-Манче. Было это правдой или нет, но он был предубежденным, озлобленным человеком». Он организовывал сожжения книг и навязывал местным кинотеатрам программу показа религиозных фильмов и нацистских документальных фильмов[596]. В записке Бруно Ибаньеса от 1 октября 1936 года говорилось: «Те, кто бежит, фактически признают свою вину»[597].

Репрессии в остальной части провинции характеризовались не меньшей жестокостью. В небольшой Лусене расстреляли 118 мужчин и 5 женщин[598]. Одно из самых страшных зверств мятежники совершили в Баэне, городке на вершине холма к юго-востоку от Кордовы по направлению в Гранаду. Весной 1936 года, как, в общем-то, и раньше, в городе имела место острая социальная ненависть между безземельными рабочими и землевладельцами. Местные хозяева систематически нарушали трудовое законодательство Республики, привлекая дешевую рабочую силу со стороны и выплачивая нищенские зарплаты. Командир городского отряда Гражданской гвардии, лейтенант Паскуаль Санчес Рамирес, бывший легионер, собрал значительный арсенал оружия, вооружал местных землевладельцев и предоставлял местным фалангистам статус «особых охранников, давших присягу». Ночью 18 июля он захватил Casa del Pueblo. На следующее утро Санчес Рамирес издал указ о введении военного положения и вместе с присягнувшими фалангистами захватил мэрию, телефонную станцию и другие ключевые здания, в которых они взяли заложников.

Сельские рабочие из местной CNT двинулись на город, вооруженные лишь топорами, серпами, палками и несколькими ружьями. После столкновения на окраине города, в результате которого погибли 11 рабочих и 1 гвардеец, они были оттеснены силами гвардейцев и гражданских правых. На следующий день, 20 июля, рабочие вернулись и увидели, что центр города защищали более 200 гвардейцев, фалангистов и земледельцев, размещенные в нескольких стратегически выбранных зданиях, возвышавшихся над городом. Они угрожали убить нескольких заложников, которых удерживали в мэрии, в том числе женщину на последних месяцах беременности. Рабочие перекрыли им доступ к воде, электричеству и поставкам продовольствия. Фактически контролируя город, анархисты провозгласили либертарный коммунизм и в качестве первого шага к коллективному владению имуществом отменили деньги, а также реквизировали продукты питания и драгоценности. Были введены талоны на продовольствие. Революционный комитет задержал видных представителей среднего класса в расположенном неподалеку доме престарелых и распорядился никому из них не причинять вреда. Церковь и монастырь, где обосновались мятежники, были серьезно повреждены в ходе боев, а приходской священник – убит. Более того, прежде чем военные мятежники захватили город, представители левых сил в отместку за личные обиды убили 11 правых. Санчес Рамирес отверг предложения о перемирии, опасаясь, что капитуляция приведет к его гибели и гибели его людей[599].

28 июля, как раз когда осажденные гвардейцы уже собирались сдаться, из Кордовы им на помощь выдвинулась большая колонна мятежников под командованием полковника Эдуардо Саенса де Буруаги. Оснащенная артиллерией и пулеметами, она состояла из бойцов Гражданской гвардии, легионеров и мавританских «Регуларес». Рабочие, практически не имевшие огнестрельного оружия, не смогли оказать серьезного сопротивления, и в ходе захвата улицы за улицей в колонне мятежников получили ранения 4 человека. Штурм города возглавили наемники из «Регуларес», убивая без разбора и грабя. Выживших, которых находили на улицах или в домах по пути, окружали и сгоняли на площадь перед ратушей. В отчете Гражданской гвардии о событиях в Баэне признается, что «за малейший донос обвиняемого могли расстрелять». Саенс де Буруага зашел перекусить в кафе с одним из своих людей, Феликсом Морено де ла Ковой, сыном богатого землевладельца из Пальма-дель-Рио. Тем временем Санчес Рамирес, ослепленный яростью, устроил резню, которая перекликалась с тем, что он делал в Марокко. Сначала он убил 5 мужчин-заложников, находившихся в здании мэрии. Затем он заставил ряды пленных – причем многие из них не имели никакого отношения ни к CNT, ни к событиям предыдущей недели – лечь лицом вниз на площади. Совершенно обезумев, Санчес Рамирес настоял на том, чтобы самому расстрелять большинство из них. Оккупационные войска при поддержке местных правых приводили новых пленных взамен расстрелянных.

ABC назвала эти внесудебные расправы применением «образцового наказания» ко «всем ведущим левым лицам» и «суровости закона» к каждому, у кого находили оружие. Последний комментарий газеты гласил: «Можно с уверенностью сказать, что город Баэна никогда не забудет сцены ужаса, порожденные многочисленными убийствами, совершенными там, и действия освободительных сил». Тем не менее, несмотря на комментарии АВС, колонна Саенса де Буруаги не захватила ни лидеров профсоюзов, ни людей с оружием. Почти все они ушли в дом престарелых, где содержались заключенные правого толка. «Многочисленные убийства» – это в основном результат безответственности Саенса де Буруаги, который пошел выпить, пока Санчес Рамирес устраивал резню.

Многие левые, собравшиеся в доме престарелых, использовали заложников в качестве щита, надеясь, что это сдержит преследовавшие их силы Саенса де Буруаги. Этого не произошло, и многие из них были найдены мертвыми у окон, убитыми оружием, которое имелось только у нападавших. Большинство анархистов, укрывшихся там, бежали, но несколько задержались до последнего момента и убили многих из оставшихся заложников в отместку за казни на площади. Всего был убит 81 заложник. Многие местные жители считали, что, если бы не бойня, организованная Санчесом Рамиресом, заложники остались бы живы. Однако обнаружение их трупов привело к новой бойне в порыве мести, настолько беспорядочной, что жертвами стали также несколько представителей правых сил. Были расстреляны массы пленных левых, в том числе восьмилетний мальчик[600]. 5 августа, когда колонна Саенса де Буруаги ушла в Кордову, ополчение анархистов предприняло безуспешную попытку отбить Баэну. Это, в свою очередь, поспособствовало увеличению количества казней в городе[601].

Ночью 31 июля Кейпо де Льяно счел необходимым оправдать в своем ночном эфире репрессии в Баэне, сославшись на «настоящие ужасы, чудовищные преступления, о которых нельзя упоминать, чтобы не опозорить наш народ, и которые после падения Баэны привели к наказанию, естественному, когда войсками овладевает негодование, вызванное такими злодеяниями»[602]. Два месяца спустя представители среднего класса Баэны устроили церемонию, на которой Саенс де Буруага вручил Санчесу Рамиресу военную медаль на все еще залитой кровью площади. Почти 700 человек были убиты Санчесом Рамиресом, Саенсом де Буруагой и (в течение следующих пяти месяцев) человеком, назначенным военным судьей, или по их приказу. Судьей стал видный местный землевладелец Мануэль Кубильо Хименес, чья жена и трое маленьких сыновей погибли в доме престарелых в результате обстрела со стороны войск Саенса де Буруаги. В своем желании отомстить он был неумолим. Многие жители города бежали на восток, в провинцию Хаэн, которую контролировали республиканцы. Оставшиеся женщины подверглись различным формам сексуального насилия и унижения. Более 600 детей остались сиротами, в том числе совсем малыши, брошенные на произвол судьбы[603].

События в Баэне хорошо вписывались в общую концепцию военного восстания. Эту мысль громко выразил Хосе Мария Пеман, заявив: «Этот грандиозный конфликт, который заливает Испанию кровью, происходит в одновременно сверхъестественной и удивительной плоскости. Пожары Ируна, Герники, Лекейтио, Малаги или Баэны сжигают стерню, чтобы удобрить землю для нового урожая. У нас будет, мои дорогие испанцы, чистая и выровненная земля, на которой мы сможем заложить фундамент монархии»[604].

Первоначально повстанческие колонны в каждой андалусской провинции сосредоточились на захвате близлежащих городов и деревень, выбор которых зависел не столько от военных целей, сколько от желания землевладельцев отбить свои владения у левых. В начале августа, чтобы придать операциям стратегическую направленность, был введен более централизованный контроль над колоннами. Поскольку многие города и деревни Кордовы все еще находились в руках республиканцев, руководить их завоеванием послали генерала Варелу. Хотя отныне ни одной колонне не разрешалось действовать по собственной инициативе, их деятельность по-прежнему мотивировалась предрассудками и целями землевладельцев. Одной из первых задач Варелы было освобождение Гранады, которая оставалась изолированной и осажденной правительственными войсками. Варела взял ее 18 августа. Второй целью являлся полный захват Севильи и Кадиса перед наступлением на Малагу. Таким образом, красивый город Ронда, расположенный на вершине холма, стал промежуточной мишенью первостепенной важности[605].

Примечательно, что среди подчиненных Варелы оказались фалангист, тореадор и землевладелец Пепе эль Альгабеньо, крупный латифундист Эдуардо Сотомайор и Антонио Каньеро, знаменитый рехонадор (тореадор конной корриды). Владельцы поместий, разводившие боевых быков, ненавидели поденщиков, стремившихся распахивать пастбища под посевы. Среди них было несколько бывших тореадоров, которые после своих успехов на арене купили землю и занялись разведением быков[606]. Однако рвение латифундистов в проведении жестоких репрессий против безземельных рабочих в конечном счете нанесло ущерб производительному потенциалу крупных поместий. Эта проблема обеспокоила военные власти достаточно сильно, чтобы они обратили на нее внимание и призвали землевладельцев оставить для обеспечения сельскохозяйственного производства необходимое количество рабочих[607].

К 18 сентября практически все города и деревни Кадиса были захвачены. Несмотря на всевозможные усилия, направленные на завышение цифр, франкистские власти могли утверждать, что в районах, которые после военного переворота 18 июля контролировали республиканцы, жертвами стали всего 98 человек, причем большинство из них были убиты в ответ на известия о насилии правых в других местах[608]. Это контрастирует с 3071 человеком, казненным мятежниками на территории провинции. Казни проводились в каждом населенном пункте Кадиса, независимо от того, погиб там кто-то от рук республиканцев или нет. Главными жертвами стали те, кто играл какую-либо роль в республиканских учреждениях, политических партиях или профсоюзах. Любой человек, о котором знали, что он принимал участие в забастовках в течение предыдущих десяти лет или симпатизировал республиканским идеям (например, школьные учителя или масоны), являлся вероятной мишенью[609].

Когда Кадис полностью перешел в руки франкистов, к силам Мануэля Моры-Фигероа присоединились боевики его брата Хосе, и усиленная колонна начала вторжение в провинцию Малага. Они захватили множество деревень, продвигаясь вверх по склону к сьерре, где возвышается исторический город Ронда, расположенный вдоль ущелья, в котором более чем девяноста метрами ниже протекает река Гаудалевин. Ронда, знаменитая своими римскими и арабскими мостами и великолепной ареной для корриды XVIII века, подверглась безжалостным репрессиям со стороны анархистов под предводительством человека, известного как Эль Хитано. Сначала комитет CNT поддерживал какой-то порядок, хотя были разграблены церкви и уничтожены религиозные изображения, но вскоре анархисты из Малаги, а также местные жители начали убивать. Однако утверждение, впервые озвученное Кейпо в радиоэфире 18 августа и ставшее популярным благодаря роману Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», о том, что большое количество арестованных казнили, сбросив в ущелье, не имеет под собой никаких оснований. Многих правых расстреляли на кладбище. Франкистские источники утверждают, что жертвами красного террора в Ронде и близлежащих Гаусине и Арриате стали более 600 человек. 16 сентября, когда Варела взял город, защитники бежали, а его войска во время штурма потеряли всего 3 человек. Его люди останавливали и допрашивали всех, кого находили на улицах, и многих из них расстреливали. Более половины населения бежало в Малагу[610]. При новых властях те защитники города, которые не ушли, подверглись кровавым репрессиям, а их имущество было разграблено[611].

Мора-Фигероа устроил в Ронде штаб-квартиру. Там к его войскам присоединилась группа молодых светских львов из Санлукара под руководством другого выходца из семьи производителей хереса, Педро Барбадильо Родригеса. После захвата каждого населенного пункта большое количество пленных доставлялось обратно в Ронду для казни[612]. Из-за интенсивности репрессий в Западной Андалусии многие мужчины, боясь за свою жизнь, бежали в горы и жили за счет краж скота и урожая. Конные патрули Гражданской гвардии и фалангистов из колонны Моры-Фигероа потратили много времени на то, чтобы выследить их и уничтожить, особенно после падения Малаги в феврале 1937 года[613].

«Юридический» надзор за репрессиями во всей Андалусии и Эстремадуре Кейпо де Льяно поручил военному судье Франсиско Бооркесу Весине. Совершенно своевольный характер судебных разбирательств Бооркеса вскрылся 28 мая 1937 года в ряде жалоб, направленных генералу Вареле Фелипе Родригесом Франко, прокурором провинциального суда Кадиса. Он был снят с должности за игнорирование незаконных инструкций, выданных Бооркесом членам упрощенных военных судов. Родригес Франко утверждал, что, согласно этим инструкциям, «все агенты и наблюдатели Народного фронта на выборах 1936 года должны были быть преданы суду, а решения об их виновности должны были приниматься на основании впечатления, которое их лица произвели на судей во время допроса. Всех красных ополченцев, по общему правилу, следовало судить и расстреливать». Бооркес указал процентное соотношение приговоров разного рода, которые должны были быть вынесены, и даже ввел a priori-правило относительно доказательств, заявив, что для вынесения обвинительного приговора достаточно одного свидетеля обвинения. Варела подтвердил получение этих жалоб, но ничего не сделал[614].

События в Гранаде значительно отличались от происходившего в Кадисе, Кордове и Севилье. Ее военный командир, генерал Мигель Кампинс, прибыл в Гранаду только 11 июля и не участвовал в заговоре. Будучи верным Республике, он отказался подчиниться приказу Кейпо объявить военное положение. Однако Кампинс отправил телеграмму, в которой передал себя в распоряжение своего друга генерала Франко, чьим заместителем в Военной академии Сарагосы он являлся. Мятежники арестовали Кампинса; утверждалось, будто его нерешительность привела к провалу переворота в Хаэне, Малаге и Альмерии. Кейпо заявил по радио, что если бы он был менее труслив, то покончил бы с собой[615]. Кампинса судили в Севилье за «мятеж» 14 августа и расстреляли два дня спустя. Франко посылал письма с просьбой пощадить Кампинса, но Кейпо разорвал их[616].

Тем временем главный очаг сопротивления в Гранаде, рабочий район Альбайсин, был вынужден сдаться после артиллерийских и бомбовых ударов. 18 августа Варела достиг Лохи к западу от города и установил линию соприкосновения с Севильей. Гранаде по-прежнему угрожали силы лоялистов[617]. Возникшее ощущение неуверенности, а также слабые бомбардировки республиканцев усилили жестокость репрессий, которые проводил недавно назначенный гражданский губернатор. Сорокапятилетний команданте Хосе Вальдес Гусман был глубоко реакционным «африканцем», а также одним из первых членов Фаланги. Последствия тяжелого ранения, полученного в Марокко, а также постоянные проблемы с кишечником сделали его язвенником. В 1931 году Вальдеса Гусмана направили в Гранаду в качестве главы военной администрации. Он питал глубокую ненависть к местным левым после событий 9–10 марта, когда фалангистские боевики открыли огонь по группе рабочих и их семьям и тем самым спровоцировали общую забастовку всех профсоюзов города. Теперь правые могли в полной мере отомстить за последовавшее тогда насилие – сожжения штаб-квартир Фаланги и Acción Popular[618].

Были убиты множество врачей, юристов, писателей, художников, школьных учителей и прежде всего рабочих. Большую часть грязной работы выполняли недавно завербованные многочисленные фалангисты, которые играли ключевую роль в поиске и разоблачении подозреваемых[619]. Когда контроль над центром города был обеспечен, Вальдес разрешил фалангистскому «Черному отряду» сеять панику среди населения. Эту группу возглавляли видные местные правые, а состояла она из убежденных фанатиков, наемных головорезов и людей, стремившихся скрыть свое левое прошлое. Левых насильно забирали из домов по ночам и расстреливали на кладбище. Один из их лидеров, Хуан Луис Трескастро Медина, заявил, что во время экспедиций по окрестным деревням он был готов перерезать горло каждому красному, включая грудных младенцев[620]. После падения Лохи Кейпо послал отряд «Регуларес», который принял участие в зверствах в близлежащих населенных пунктах. В ходе войны в Гранаде расстреляли более 5000 мирных жителей, многие из них – на кладбище. Смотритель кладбища сошел с ума, и 4 августа его поместили в психиатрическую больницу. Три недели спустя его сменщик и его семья переехали из домика у ворот кладбища, потому что выстрелы, крики и вопли умирающих стали для них невыносимыми. Большое количество людей со всего альпухаррского региона похоронили в общей могиле в каньоне недалеко от Орхивы[621].

Одной из самых известных жертв не только в Гранаде, но и во всей Испании стал поэт Федерико Гарсия Лорка. Спустя годы франкисты заявили, что Лорка погиб из-за частной вражды, связанной с его гомосексуальностью и не связанной с политикой. На самом деле Лорка был отнюдь не аполитичен. В ультрареакционной Гранаде он ощущал себя обособленно, и это переросло в глубокое сочувствие к тем, кто находился на задворках респектабельного общества. В 1934 году он заявил: «Я всегда буду на стороне тех, у кого ничего нет». Его передвижной театр «Ла Баррака» был заряжен чувством социального миссионерского рвения. Лорка регулярно подписывал антифашистские манифесты и поддерживал контакты с такими организациями, как Международная организация помощи борцам революции. Поскольку он был чрезвычайно известным и популярным поэтом и драматургом, его политические взгляды и сексуальная ориентация вызывали ненависть у Фаланги и остальных правых.

В самой Гранаде он имел тесные связи с умеренными левыми. Его взгляды были хорошо известны, и от внимания городских олигархов не ускользнул тот факт, что он считал катастрофой католическое завоевание мавританской Гранады в 1492 году. Попирая один из главных постулатов мышления испанских правых, Лорка считал, что это завоевание уничтожило уникальную цивилизацию и создало «пустыню, населенную худшей буржуазией в современной Испании». Недавние исследования выявили еще один фактор – возмущение успехом отца Лорки, Федерико Гарсии Родригеса. Он разбогател, покупая и продавая земли в Аскеросе к северо-западу от Гранады (ныне переименованной в Вальдеррубио). К досаде других землевладельцев, отец Лорки хорошо платил своим работникам, одалживал соседям деньги, когда им грозило разорение, и даже строил дома для своих рабочих. Его дружба с министром-социалистом Фернандо де лос Риосом послужила еще одной причиной недовольства. Среди его политических и экономических соперников были юрист и предприниматель Хуан Луис Трескастро Медина и Орасио Рольдан Кесада из Acción Popular. Рольдан Кесада надеялся жениться на сестре поэта Конче, но она вышла замуж за Мануэля Фернандеса Монтесиноса, который стал мэром города[622].

Когда правые, охотившиеся за «красными», начали его искать, Лорка укрылся в доме своего друга, поэта-фалангиста Луиса Росалеса. 16 августа в доме семьи Росалес Лорку схватили гвардейцы, которых сопровождали подлый Рамон Руис Алонсо, бывший депутат от местной CEDA, Трескастро и другой член Acción Popular, Луис Гарсия-Аликс Фернандес. Руис Алонсо, присоединившийся к Фаланге, питал неприязнь как к Лорке, так и к братьям Росалес[623]. Он донес Вальдесу, будто Лорка – русский шпион, общающийся с Москвой по мощной радиосвязи. Вальдес написал Кейпо де Льяно и попросил дать ему инструкции. Тот прислал ответ: «Dale café, mucho café», то есть «дай ему кофе, много кофе», что означало «убей его»[624]. Федерико Гарсию Лорку расстреляли в 4:45 утра 18 августа 1936 года между Альфакаром и Виснаром к северо-востоку от Гранады[625].

Позднее Трескастро хвастался, что лично убил поэта и других, в том числе гуманистку Амелию Агустину Гонсалес Бланко. На следующий день после казни поэта Трескастро вошел в бар и заявил: «Мы просто убили Федерико Гарсию Лорку»[626]. Вместе с Лоркой были убиты учитель начальной школы, инвалид, Диоскоро Галиндо и двое анархистов, участвовавших в обороне Альбайсина[627]. Однако трусливое убийство великого поэта, как и убийство преданного генерала Кампинса, было лишь каплей в море политической бойни.

Видный деятель правого крыла, поддерживавший переворот, банкир и юрист Хосе Мария Беррис Мадригаль, 18 августа написал руководителю своего банка, отдыхавшему в Португалии: «Путь вперед – победить или умереть, убивая негодяев. Армия хочет с корнем уничтожить ядовитое растение, которое пожирало Испанию. И я думаю, им это удастся». 22 августа он с одобрением отметил: «Все больше расстрелов, профсоюзные лидеры, школьные учителя, чиновники маленьких городов и врачи устраняются дюжинами»[628]. На следующий день американская поэтесса и романистка баронесса де Зглиницки, убежденная сторонница мятежников, с меньшим энтузиазмом прокомментировала, что число казней «растет с такой скоростью, которая вызывает тревогу и отвращение у всех мыслящих людей»[629].

Среди жертв, о которых говорил Беррис, оказался Константино Руис Карнеро, блестящий журналист и редактор республиканской ежедневной газеты El Defensor. На ее страницах он высмеивал Руиса Алонсо, изображая его как почетного работника, жившего в большой роскоши и носившего шелковые пижамы. Руис Карнеро был мэром в течение двух недель после победы Народного фронта в феврале 1936 года[630]. Еще 7 человек, бывшие республиканские мэры, в том числе действующий мэр, доктор Мануэль Фернандес Монтесинос, зять Лорки, также были расстреляны.

Мятежники казнили и 10 университетских профессоров, 5 из которых протестовали против беспорядков фалангистов. Среди них был тридцатидвухлетний ректор университета, выдающийся арабист Сальвадор Вила Эрнандес, близкий друг философа Мигеля де Унамуно. Арест Вилы 7 октября в Саламанке стал последней каплей, после которой Унамуно выступил со своей знаменитой речью и сказал: «Вы можете победить, но никогда не убедите» («venceréis pero no convenceréis»). Жену Вилы, Герду Леймдерфер, немецкую еврейку, арестовали вместе с ним и доставили в Гранаду. Его расстреляли 22 октября, а жизнь Герды была спасена благодаря вмешательству известного композитора Мануэля де Фальи, но только после того, как ее насильно крестили. Родителей Герды Леймдерфер, евреев-беженцев, депортировали в нацистскую Германию. Друг Вилы и Лорки, архитектор Альфонсо Родригес Оргас, скрылся, и Фаланга арестовала его девушку Гретель Адлер, чтобы использовать в качестве приманки и поймать его. Когда это не сработало, ее убили[631].

Местная буржуазия считала бесчинства в Гранаде приемлемыми, потому что они казались менее ужасающими, чем те зверства, которые, как им рассказывали, республиканцы совершали в других местах. Их представление о событиях в других городах и деревнях формировалось радиовыступлениями Кейпо де Льяно. Так, им рассказывали о том, что в Ронде людей сбрасывали с обрыва; что мужчин живьем насаживали на колья, а затем заставляли смотреть, как над их жен и дочерей подвергали насилию; что в Антекере монахинь выставляли обнаженными в витринах магазинов; что священникам вспарывали животы и засыпали внутрь негашеную известь; что на улицах Барселоны насиловали монахинь и пытали священников; что море вокруг Малаги было полно обезглавленных трупов всех, кто не принадлежал к анархистам; что в Мадриде «известных врачей, адвокатов, ученых и литераторов, актеров и художников» расстреливали сразу же, как только ловили. Баронесса де Зглиницки поверила сообщениям Кейпо настолько, что написала, будто республиканское правительство, «состоявшее из анархистов, уголовников и русских, было намерено истребить в Испании всех людей с умом и выдающимися способностями»[632].

Республиканская Малага стала богатым источником ужасных историй Кейпо. В понедельник 8 февраля 1937 года, после продолжительных бомбардировок итальянской авиацией и обстрелов военными кораблями мятежников, город был занят колоннами повстанческих и итальянских войск[633]. В течение нескольких месяцев до этого Кейпо угрожал левым по радио и в сброшенных на город листовках кровавой местью за репрессии на протяжении тех семи месяцев, что Малага находилась в руках Комитета общественной безопасности во главе с CNT-FAI [634]. Его угрозы лишь подтверждали жуткие рассказы тысяч беженцев о расправах, учиненных «Регуларес» и Легионом, когда они вошли в их города и деревни в Кадисе, Севилье, Кордове и Гранаде. После падения Антекеры 12 августа и Ронды 17 сентября Малагу наводнили отчаявшиеся и голодные женщины, дети и старики. Из-за нехватки продовольствия и того, что многие из них страдали от серьезных заболеваний, их пришлось разместить в кафедральном соборе и других церквях в рамках масштабной операции по оказанию помощи, организованной левыми партиями. Эта гуманитарная акция была представлена мятежниками как злостное осквернение и безудержный антиклерикализм[635].

Несмотря на легкость победы и отсутствие сопротивления, Кейпо не проявил милосердия. Гражданских не пускали в город в течение недели, пока сотни республиканцев расстреливались на основании доносов. Многие правые утверждали, будто избежали смерти от рук «красных» только потому, что те не успели их убить. Один из подчиненных Кейпо де Льяно с сарказмом заметил: «За семь месяцев красным не хватило времени. Для нас же семи дней более чем достаточно. В самом деле, сосунки»[636].

Были произведены тысячи арестов. Из-за переполненности тюрем пришлось открыть концентрационные лагеря в Торремолиносе и Алаурин-эль-Гранде. После учинения первоочередных расправ организацией репрессий занялся недавно назначенный гражданский губернатор, капитан Франсиско Гарсия Альтед, боец Гражданской гвардии и фалангист. Проводил их полковник Бооркес под общей юрисдикцией генерала Фелипе Аседо Колунги, главного прокурора Оккупационной армии, как теперь называли себя повстанческие силы. Судебные процессы больше не оправдывались применением указа о военном положении, а опирались на псевдоправовую основу «срочных упрощенных военных судов». О масштабах проводившихся репрессий свидетельствует доклад Бооркеса, представленный в апреле 1937 года. За семь недель после взятия Малаги мятежники судили 3401 человека, из которых 1574 были казнены. Чтобы судить такое количество людей за столь короткий срок, из Севильи привезли большую команду прокуроров. Эти судебные разбирательства, особенно в отношении сразу нескольких человек, не предусматривали никаких возможностей для защиты обвиняемого и редко длились более нескольких минут[637].

Еще до того, как мятежники приступили к казням, десятки тысяч беженцев в панике устремились по единственному возможному пути спасения – по прибрежной дороге протяженностью 109 миль в Альмерию. Их бегство было спонтанным, и они не имели никакой военной защиты. Их атаковали с моря крейсеры «Сервера» и «Балеарес», бомбили с воздуха, а затем расстреливали из пулеметов преследовавшие итальянские части. Интенсивность репрессий внутри павшего города объясняла, почему они были готовы идти сквозь огонь. Перепуганные люди тащились без еды и воды по неровной дороге, усеянной трупами и ранеными. Встречались мертвые матери, чьи младенцы еще сосали грудь. Были погибшие дети, а также потерявшиеся в суматохе, и их семьи судорожно пытались их найти[638].

Сообщения многочисленных очевидцев, в том числе корреспондента The Times Лоуренса Фернсуорта, не позволили сторонникам мятежников отрицать одно из самых чудовищных злодеяний, совершенных против гражданских республиканцев. Было подсчитано, что по той дороге бежало более 100 000 человек, некоторые из них не имели при себе ничего, а другие несли кухонную утварь и постельные принадлежности. Точно сказать невозможно, но число погибших, судя по всему, превысило 3000 человек. Канадский врач Норман Бетьюн, его помощник Хейзен Сайз и водитель – англичанин Т. К. Уорсли, будущий романист, день и ночь в течение трех дней ездили туда и обратно, пытаясь перевезти как можно больше людей. Бетьюн описывал, как старики сдавались и ложились умирать на обочине дороги, а «дети без обуви, с распухшими вдвое ногами, беспомощно плакали от боли, голода и усталости». Уорсли с горечью писал о том, что он видел:

Беженцы по-прежнему наводняли дорогу, и чем дальше мы продвигались, тем хуже было их состояние. Некоторые из них были обуты в резиновую обувь, но у большинства ноги были обмотаны тряпками, многие шли босиком, почти у всех текла кровь. Семьдесят миль дороги были заполнены людьми, голодными и истощенными, и тем не менее конца этой толпе не было видно… Мы решили посадить в грузовик детей. Мгновенно нас окружило множество неистово кричавших людей, умолявших и просивших об этом внезапном чудесном явлении. Сцена была фантастической: лица кричавших женщин, которые держали над головами голых младенцев, мольбы, плач и всхлипывания от благодарности или разочарования[639].

Их прибытие принесло в Альмерию ужас и смятение. За ним также последовала массированная бомбовая атака, намеренно направленная на центр города, где на улицах толпились измученные беженцы. Бомбардировка беженцев на дороге и улицах Альмерии являлась символом того, что на самом деле означало «освобождение» мятежниками.