Надежды Хиля Роблеса и Саласара Алонсо оправдались. Пока военные действия на севере еще только разворачивались, по всей Испании начались массовые облавы на лидеров рабочих. По сообщению ежедневной газеты CEDA El Debate от 11 октября 1934 года, в одном Мадриде насчитывалось уже 2000 заключенных. Вскоре тюрьмы были переполнены в районах, где не наблюдалось никакой революционной активности, но где у землевладельцев возникали проблемы с их поденщиками. В городах и деревнях по всей стране закрыли клубы рабочих, Casas del Pueblo. Социалистическая пресса была запрещена. 8 октября в Аликанте огромная толпа требовала освобождения многочисленных заключенных, которых перевозили в крепость Санта-Барбара. Происходили столкновения с полицией, были арестованы Хосе Алонсо Мальоль, бывший гражданский губернатор Севильи и Астурии, и ряд других видных республиканцев. На том же заседании 9 октября, когда Хиль Роблес предложил закрыть парламент, CEDA проголосовала за увеличение численности сил правопорядка и возвращение смертной казни. В общей сложности 1134 социалистических городских совета просто сместили и заменили неизбранными кандидатами от правых сил. Среди них было много провинциальных столиц, включая Альбасете, Малагу и Овьедо.

Самый скандальный случай произошел в Мадриде, где городской совет и его мэра-республиканца Педро Рико отстранили от работы по ложному обвинению в неспособности бороться с забастовкой. Как уполномоченный от правительства контроль над ситуацией вскоре взял на себя глава Аграрной партии Хосе Мартинес де Веласко. 19 октября его заменил сам Саласар Алонсо, которого исключили из состава нового правительства, поскольку Леррус посчитал, что присутствие трех министров от CEDA уже являлось достаточно провокационным. Неделю спустя он получил титул alcalde (мэра)[349]. В Малаге человеком, выбранным для руководства комитетом по управлению, заменившим избранный совет, стал Бенито Ортега Муньос, либеральный член Радикальной партии. Будучи членом городского совета, он успешно противостоял попыткам более левых республиканцев убрать кресты с муниципального кладбища. Это, а также то, что в октябре 1934 года он согласился занять должность неизбранного мэра, привело к его убийству в 1936 году[350].

Репрессии в Астурии после октября 1934 года стали важным шагом на пути от террора в Марокко к террору военного времени, развязанному против гражданского населения Республики. Под общим командованием Франко, с жестоким Хуаном Ягуэ, возглавлявшим Африканские войска, и садистом Довалем, отвечавшим за «общественный порядок», в Астурии была разработана модель, которая будет применена на юге Испании летом 1936 года. Правые аплодировали действиям Франко против того, что они считали «звериными порывами», «разбойничьми ордами» и «разнузданным сбродом». Помимо 111 убитых гвардейцев, погибли 33 священнослужителя, в том числе 7 семинаристов[351]. Неудивительно, что рассказы о преступлениях революционеров изобиловали леденящими душу преувеличениями. Один из лидеров Acción Española, Онорио Маура, называл шахтеров «гнилью, отребьем, отбросами человечества», «отвратительными шакалами, недостойными быть испанцами или даже людьми». Их выставляли убийцами, ворами и насильниками, а их сообщниц описывали как «дерзких женщин, подстрекавших их к жестокости. Некоторые из них были молоды и красивы, но их лица отражали моральное извращение, смесь бесстыдства и жестокости»[352].

Для правых использование Африканской армии против «бесчеловечных» левых было полностью оправдано. Задействование мавританских войск в Астурии, колыбели христианской Реконкисты, неизбежно резко порицалось как в Испании, так и за ее пределами. Хосе Мария Сид-и-Руис-Соррилья, депутат парламента от правой Аграрной партии от Саморы[353] и министр общественных работ, ответил на критику заявлением, в котором прозвучал обоюдоострый расизм: «Для тех, кто совершил столько актов дикости, мавры были наименьшим, чего они заслуживали, потому что они заслуживали их и многого другого»[354]. В книге, опубликованной отделением в Овьедо Asociación Católica Nacional de Propagandistas (ACNP, Национальная католическая ассоциация пропагандистов) Анхеля Эрреры Ории, в схожих выражениях утверждалось, что преступления, совершенные революционерами против священнослужителей, носили мавританский характер и заслуживали наказания в виде мавританских зверств[355]. В большинстве католических публикаций, посвященных событиям октября 1934 года, распространенным являлось мнение о том, что революция была нападением на католицизм и что страдания представителей духовенства были аналогичны страданиям Христа от рук евреев[356].

В отличие от Астурии, октябрьское восстание в Каталонии благодаря сдержанности и профессионализму Доминго Батета Местреса, генерала, командовавшего Каталонским военным округом, было подавлено без жестокости. Правительство Каталонии, Женералитет, оказалось зажатым между крайними националистами, выступавшими за отделение Каталонии, и правым правительством в Мадриде, решившим ограничить автономию региона. В попытке предотвратить революцию президент Луис Компанис 6 октября поспешно объявил о независимости. Генерал Батет отреагировал терпеливо и разумно, восстановив власть центрального правительства и тем самым предотвратив потенциальное кровопролитие. В частности, он обошел Франко, который консультировал военного министра Диего Идальго по вопросу репрессий в Каталонии и Астурии. К ярости Франко, Батет имел дело только с Идальго и премьер-министром Леррусом. Будучи старшим офицером, он проигнорировал рекомендацию Франко использовать Иностранный легион для наказания Каталонии, подобного тому, которое Ягуэ применил к Астурии. Вместо этого он задействовал небольшое количество войск, чтобы добиться капитуляции Женералитета с минимальными потерями. Батет также предотвратил бомбардировку Барселоны военными кораблями, посланными Франко[357].

Когда Батет объяснял в радиовыступлении, как проводил операции, он делал это с сожалением и в примирительном тоне, далеком от мстительного настроя правых. В парламенте Хосе Антонио Примо де Ривера выпалил, что Батет был «генералом, который не верил в Испанию», и что его радиовыступление заставило их «покраснеть от стыда»[358]. Два года спустя Франко отомстил Батету за его сдержанность. В июне 1936 года ему поручили командование 4-м военным округом, штаб-квартира которого находилась в Бургосе, одном из главных центров восстания 18 июля. Столкнувшись с практически единодушным решением своих сослуживцев поддержать восстание, Батет мужественно отказался присоединиться к ним. Его приверженность клятве в верности Республике гарантировала ему суд и казнь. Франко злонамеренно вмешался в судебный процесс, чтобы обеспечить казнь Батета[359].

Теперь, несмотря на победу правительства, многочисленные гражданские лица и военные офицеры готовились уничтожить Республику. Онесимо Редондо пытался создать запас стрелкового оружия. Он арендовал спортивную площадку на берегу реки Писуэрга, где занимался тренировкой местного ополчения Фаланги. По воскресеньям он проводил парады по самому Вальядолиду или другим городам провинции. В октябре 1934 года в Вальядолиде произошли кровавые столкновения между фалангистами и пикетировавшими железнодорожными рабочими. После этого Онесимо Редондо распространил памфлет, в котором выступил за то, чтобы Асанья, Ларго Кабальеро, Прието и Компанис были повешены[360].

Деятельность Онесимо Редондо и других крайне правых показала, что они не обращали внимания на успехи однозначно правого правительства. Подталкиваемый ими или искренне встревоженный умеренным, по его мнению, масштабом послеоктябрьских репрессий, Хосе Антонио Примо де Ривера привлек Фалангу к вооруженной борьбе за свержение демократического режима[361]. В начале 1935 года он провел несколько встреч с Бартоломе Барбой Эрнандесом из Unión Militar Española, и было достигнуто соглашение, которое также установило связи с карлистами через полковника Рикардо де Раду, обучавшего ополченцев обеих групп. После октября 1934 года UME заметно прирос новыми членами из числа младших офицеров[362].

В середине июня 1935 года на заседании исполнительного комитета Фаланги, Junta Política, в гостинице в Сьерра-де-Гредос к северу от Мадрида было принято «официальное и обязательное решение начать священную гражданскую войну ради спасения Отечества». Хосе Антонио сообщил о своих контактах с UME. Затем он предложил план восстания вблизи португальской границы в Фуэнтес-де-Оньоро в провинции Саламанка. Неназванный генерал, возможно, Санхурхо, должен был приобрести в Португалии 10 000 винтовок, которые затем планировалось передать фалангистским боевикам для «похода на Мадрид»[363]. Поскольку левые уже были запуганы репрессиями, а у власти находились самые правые военнослужащие, поддержки со стороны высокопоставленных военных деятелей у них не оставалось. Возможно, к облегчению Хосе Антонио, от этой идеи отказались[364]. Единственным практическим следствием решения перейти к вооруженной борьбе стало предложение Хосе Антонио получить оружие от UME Барбы Эрнандеса[365].

В результате поражения июньской забастовки во время сбора урожая и октябрьского восстания политическая и социальная напряженность в стране достигла рекордно высокого уровня. Особенно это касалось юга. Новый министр сельского хозяйства, депутат CEDA от Бадахоса Мануэль Хименес Фернандес, надеялся улучшить ситуацию, воплотив в жизнь свои социал-католические убеждения. Возмущенные землевладельцы добились того, чтобы его чаяния не оправдались. Сельское население Эстремадуры пережило длительный процесс обнищания. Если крупные землевладельцы смогли пережить кризисы, связанные с неурожаями и засухой, то мелкие собственники оказались в руках ростовщиков (зачастую более богатых землевладельцев). Им приходилось закладывать, а затем терять свои хозяйства. Особенно острой эта проблема была для yunteros (пахарей), которые имели yunta (пару запряженных животных) мулов и арендовали землю для ведения сельского хозяйства.

Давно тлевшая вражда достигла своего апогея в ноябре 1934 года. Она возникла в 1932 году, когда местные землевладельцы систематически отказывались предоставлять yunteros землю в аренду, отдавая свои участки под пастбища для скота. Их целью было заставить yunteros продать своих волов и инструменты и низвести их до статуса поденных рабочих. В отчаянии осенью 1932 года yunteros устроили серию вторжений в поместья наиболее упрямых землевладельцев. С некоторой церемонией, флагами, оркестрами и семьями они входили в поместья на рассвете и начинали пахать землю. Насилие практически не применялось, а при столкновении с вооруженными слугами или Гражданской гвардией yunteros обычно мирно отступали. Наконец, 1 ноября 1932 года республиканско-социалистическая коалиция временно узаконила занятие земель на один год для 15 500 крестьян в Касересе и 18 500 – в Бадахосе, а в 1933 году эта мера была продлена еще на один год. Крупные землевладельцы в Бадахосе, Касересе и Саламанке, особенно скотоводы, отнеслись к распашке пастбищ крайне враждебно[366].

В конце 1934 года остро встал вопрос о том, что делать с 34 000 yunteros, расселенными в ноябре 1932 года. Теперь у CEDA появилась возможность реализовать на практике свою хваленую цель – бороться с революцией с помощью социальных реформ. Будучи опытными фермерами, с собственными инструментами и животными, yunteros из Эстремадуры были потенциальными новобранцами для католического социального движения. Их можно было легко превратить в мелких фермеров-издольщиков[367]. Однако Хименес Фернандес столкнулся с местными правыми, требовавшими их немедленного выселения[368]. Хотя они и не влияли на корень аграрной проблемы, меры, предложенные им в период с ноября 1934 по март 1935 года, все же несколько смягчали некоторые из ее наиболее ужасных последствий. Хименес Фернандес столкнулся лишь с враждебностью крайне правых, а в его собственной партии, CEDA, – с отсутствием солидарности и множеством злобных личных оскорблений. Ожесточенная решимость землевладельцев похоронить его закон о защите yunteros и мелких фермеров проявилась, когда 16 октября 1934 года к нему приехала группа землевладельцев из Касереса в сопровождении 3 депутатов CEDA и 4 депутатов-радикалов от провинции, а также Адольфо Родригеса Хурадо, депутата CEDA от Мадрида и председателя группы давления землевладельцев, Ассоциации владельцев сельских поместий. Свирепость их возражений нашла отражение в дневниковой записи Хименеса Фернандеса о том, что многие из них были «фашистами, решившимися на саботаж»[369].

В январе 1935 года закон Хименеса Фернандеса о доступе к собственности предоставил арендаторам возможность купить землю, которую они обрабатывали в течение двенадцати лет. Этот мягкий по своей сути проект спровоцировал парламентскую коалицию ультраправых депутатов во главе с карлистом Хосе Марией Ламамие де Клейраком (Саламанка) и 4 депутатами CEDA: Матео Аспейтией Эстебаном (провинция Сарагоса), Кандидом Касануэвой-и-Горхоном (Саламанка), Луисом Аларконом де ла Ластрой (провинция Севилья) и, самым яростным из всех, Родригесом Хурадо. Они крайне враждебно воспринимали идею предоставления крестьянам доступа к собственности[370].

Луис Аларкон де ла Ластра был артиллеристом и «африканцем», покинувшим армию вместо того, чтобы присягнуть на верность Республике. Он также был аристократом, носил титулы граф де Гальвес и маркиз де Ренде и владел внушительной собственностью в окрестностях Кармоны, района провинции Севилья с наибольшей концентрацией крупных поместий. В 1933 году он стал депутатом CEDA от Севильи, но не смог получить место на выборах в феврале 1936 года. В начале Гражданской войны он вернулся в армию и служил в Африканских колоннах Ягуэ, командуя артиллерией, которая обстреливала многочисленные города. К 1938 году стал командующим артиллерией Марокканского армейского корпуса (Moroccan Army Corps). В конце марта 1939 года Франко наградил его, назначив гражданским губернатором Мадрида, а через пять месяцев – министром промышленности и торговли[371].

Теперь на каждом заседании кортесов Аларкон, Ламамие и ультраправые из CEDA лишали закон Хименеса Фернандеса об аренде сельскохозяйственных земель прогрессивных черт и добавляли в него пункты, разрешавшие массовые выселения. Хиль Роблес утверждал, что предотвратить революцию могли только уступки в христианском духе, но при этом стоял в стороне и наблюдал, как его министра называли «белым большевиком» и «переодетым марксистом». Более того, Хиль Роблес включил самых лютых врагов Хименеса Фернандеса в парламентский комитет, рассматривавший проекты его законов. Ламамие де Клейрак продемонстрировал, как далеко зашла его католическая вера, когда заявил: «Если министр сельского хозяйства продолжит цитировать папские энциклики в поддержку своих проектов, то, уверяю его, в конце концов мы станем православными греками»[372]. Когда Хименес Фернандес в очередной раз стал причиной кризиса кабинета министров, Хиль Роблес тихо его отстранил.

3 июля 1935 года преемник Хименеса Фернандеса, Никасио Велайос Велайос, консервативный член Аграрной партии из Авилы, представил так называемую аграрную контрреформу. Она была настолько реакционной, что ее осудил Хосе Антонио Примо де Ривера, а также различные левые республиканцы и радикалы. Самым значительным изменением в ней стало упразднение описи экспроприируемой собственности. Это позволяло землевладельцам избежать экспроприации путем оформления своей собственности на другие имена. Отныне экспроприация распространялась только на тех, кто хотел, чтобы его собственность была приобретена в принудительном порядке. Кроме того, вопрос о компенсации в каждом конкретном случае должен был решаться судами, состоявшими из землевладельцев, которые должны были следить за ее соответствием полной рыночной стоимости[373]. В Эстремадуре местные землевладельцы начали выселять yunteros. В деревне Фрехеналь-де-ла-Сьерра в Бадахосе один только землевладелец выселил 20 семей[374].

Дальнейшее усиление социальной напряженности в Бадахосе стало очевидно 10 июня 1935 года, когда двадцатишестилетний депутат-социалист от провинции Педро Рубио Эредия был застрелен в ресторане Регино Валенсией, работавшим на Саласара Алонсо. Напомним, что Регино Валенсия проводил «испекцию», которая привела к смещению Хосе Гонсалеса Барреро с поста мэра Сафры. На похоронах Рубио присутствовали тысячи членов FNTT. В суде 27 июня Валенсию защищал Мануэль Бака Матеос, депутат CEDA от Севильи, который утверждал, что смерть наступила в результате ссоры. Социалист Хуан-Симеон Видарте, представлявший интересы семьи убитого, доказал суду, что нападение было неспровоцированным. Валенсию приговорили к двенадцати годам и одному дню тюремного заключения. Затем он подал апелляцию в Верховный суд, где его лично защищал Рафаэль Саласар Алонсо. Видарте писал позже: «Я, как и вся провинция, знал, что он [Саласар Алонсо] стоял за убийством, и эта твердолобая наглость шокировала меня и вызвала отвращение». На неудачном рассмотрении апелляции в конце декабря 1935 года поднялся шум, когда Видарте заявил, что Саласар Алонсо должен был быть одет не в адвокатскую мантию, а в комбинезон заключенного[375].

Несмотря на то что Саласар Алонсо стал мэром Мадрида, его политический успех резко сошел на нет после увольнения из министерства внутренних дел в начале октября 1934 года. Понимая, что включение в кабинет трех министров от CEDA вызовет ярость левых, Леррус не видел возможности оставить Саласара Алонсо на своем посту. Это был жест, призванный обеспечить одобрение нового кабинета министров президентом Алькалой Саморой[376]. В ходе парламентских дебатов о революционных событиях в Астурии и Каталонии и их последующем подавлении бывший премьер-министр Рикардо Сампер заявил, что ответственность за произошедшее лежала на Саласаре Алонсо. Потрясенный, Саласар Алонсо встал и вышел из кортесов[377].

И в личных письмах к Ампаро, и в своих мемуарах Саласар Алонсо хвастался тем, что спровоцировал восстание рабочих, поэтому его расстройство могло быть вызвано только тем, что все сложилось не так хорошо, как он надеялся. Послеоктябрьские репрессии обеспечили подобие социального мира, однако насилие было не за горами. В 1935 году юг страны сильно пострадал от засухи, безработица в некоторых местах превысила 40 %, а улицы городов заполонили нищие. Голодные сельскохозяйственные рабочие и зажиточные сельские представители среднего и высшего классов относились друг к другу со страхом и неприязнью. В рамках своей кампании перед выборами в феврале 1936 года правые пророчили, что победа левых будет означать «бесконтрольный грабеж и общее владение женщинами». Стихийные бедствия усиливали социальную напряженность даже и без таких апокалиптических провокаций. После продолжительной засухи 1935 года начало 1936 года принесло сильные ливни, которые уничтожили урожай оливок и повредили посевы пшеницы и ячменя. По всей Андалусии и Эстремадуре во время предвыборной кампании хозяева предлагали еду и работу тем, кто проголосует за правых. Отказ мог повлечь за собой избиение или потерю работы. Как в городских, так и в сельских районах, где царила безработица, местные отделения Acción Popular начали открывать бесплатные столовые и раздавать одеяла беднякам. Во многих местах правые намеревались покупать голоса[378].

В большинстве южных провинций Casas del Pueblo оставались закрытыми и через шестнадцать месяцев после октябрьской революции. В Гранаде, например, республиканские газеты таинственным образом исчезали по пути из Гранады в отдаленные города и деревни, в то время как газета CEDA, Ideal, всегда доходила до адресатов. Ideal призывала правых отказаться от «самоубийственной инерции» и рекомендовала поколачивать левых, чтобы заставлять их молчать. Во многих провинциях касики нанимали головорезов, которые, часто при содействии Гражданской гвардии, препятствовали распространению левой пропаганды. Республиканские плакаты срывали под угрозой применения оружия, а республиканских ораторов не пропускали в деревни на блокпостах или просто арестовывали. Распускались слухи, что крестьяне не могли голосовать, если у них не было специальных документов[379].

Эту картину со всей ее неприглядностью запечатлел Бальдомеро Диас де Энтресотос, чиновник, занимавшийся регистрацией прав собственности (registrador de la propiedad) в Пуэбла-де-Алькосере, районе на северо-востоке Бадахоса, известном как La Siberia Extremeña (Эстремадурская Сибирь[380]). Глубоко симпатизировавший фашизму Диас де Энтресотос был возмущен тем, что таксомоторная компания в Кастуэре использовала подержанные автомобили для перевозки местного рабочего класса по разумным ценам. Один землевладелец заметил ему:

что нам не нужно, так это выборы и терпимость. Это все хорошо и замечательно, когда у нас все это было и оставалось между нами, чтобы решить, кто будет у руля – либералы или консерваторы или такие-то или такие-то.

Но теперь, когда речь идет о законе и порядке или революции, нам не нужен весь этот вздор с парламентом и демократией. Решение здесь в том, чтобы заставить этот сброд подчиниться, любыми средствами, отрубив им головы, если понадобится, пока они не отрубили наши.

Одним из близких друзей Диаса де Энтресотоса был землевладелец Альфонсо Муньос Лосано де Соса, лейтенант пехоты, служивший в Штурмовой гвардии. В день выборов, 16 февраля, он приехал в Пуэбла-де-Алькосер с автоматическим пистолетом. В этот день деревню также посетил Рикардо Сабальса, генеральный секретарь профсоюза рабочих-земледельцев FNTT, который являлся кандидатом социалистов от Бадахоса. Сабальса ел в одиночестве в местном трактире, опустив голову, полностью осознавая враждебность представителей среднего класса, находившихся там же. Диас де Энтресотос обедал с лейтенантом Муньосом и позже написал о своей инстинктивной ненависти к Сабальсе (основываясь на этой единственной встрече и фактически не зная его лично). Сабальса, школьный учитель, был неизменно опрятно и чисто одет. Однако отвращение Диаса де Энтресотоса к левым было просто параноидальным:

Сабальса выглядел именно так, каким он был на самом деле. Неряшливо и отталкивающе, как и подобало его пагубной деятельности. Он разъезжал по деревням, подстрекая к бунту и грабежу. Ходили слухи, что во время крестьянской забастовки 1934 года он установил бомбу на железнодорожном пути. Я понятия не имел, правда ли это, но, глядя на этого мрачного и грязного человека, я мог бы счесть это вполне вероятным. Сколько раз в тот день я поглядывал на автоматический пистолет Муньоса, размышляя о том, какое удовольствие мне бы доставило открыть огонь по этому отвратительному существу!

Когда стали известны результаты выборов, Муньос зловеще сказал: «Это нужно уладить с помощью пуль»[381]. Их желание смерти Сабальсы будет удовлетворено через четыре года, когда его расстреляли во франкистской тюрьме[382].

Незначительность отрыва левых на выборах свидетельствовала о поляризации испанского общества. Рабочие массы, особенно в сельской местности, не были настроены на компромисс после так называемых двух черных лет мстительной политики правого правительства с 1933 по 1935 год. И сельские, и городские рабочие классы требовали возмещения ущерба за послеоктябрьские репрессии и скорейшей реализации программы реформ, разработанной лидерами предвыборной коалиции «Народный фронт». Средние слои населения были встревожены тем, что у тюрем в Астурии и других местах собирались толпы людей, требовавших освобождения тех, кого посадили после октября 1934 года, и что группы рабочих являлись на работу в крупные поместья. Во многих сельских поселениях происходили нападения на местные казино. В других местах сжигали церкви в отместку за то, что священники оправдывали репрессии и во время избирательной кампании использовали свои кафедры для правой пропаганды.

Новый премьер-министр Мануэль Асанья был потрясен масштабами народных волнений и быстро приступил к реализации программы примирения. 20 февраля 1936 года на своем первом заседании кабинет министров одобрил возвращение выборных городских советов и объявил амнистию для заключенных после октября 1934 года. На следующий день Асанья выступил по радио с обращением к народу, в котором обязался «залечить раны, нанесенные в последнее время», и пообещал, что его правительство не будет мстить за несправедливость предыдущих двух лет. Он был уверен, что народное брожение – временное явление, результат эйфории, сопровождавшей победу на выборах. Чтобы успокоить волнения, 29 февраля его кабинет издал указ, обязывавший работодателей принять обратно рабочих, уволенных за их взгляды или за участие в забастовках после 1 января 1934 года, и выплатить им компенсацию в виде заработной платы минимум за тридцать девять дней или максимум за шесть месяцев. Немедленной реакцией множества организаций работодателей стало заявление о том, что это означало «настоящую экономическую катастрофу». Как оказалось, правые в целом в краткосрочной перспективе ожидали от Асаньи, по выражению драматурга Рамона дель Валье-Инклана, «того же, чего больные ожидают от рыбьего жира»[383].

Однако Асанья столкнулся с серьезными проблемами. Несмотря на его радиообращения, волнения в сельской местности продолжались. Он был глубоко подавлен известиями о поджоге 7 церквей, 6 домов и архива земельного кадастра в Екле на севере Мурсии[384]. Его способность контролировать ситуацию сильно подорвал отказ Франсиско Ларго Кабальеро разрешить социалистам участвовать в работе кабинета министров. Не питая доверия к умеренности республиканцев, он был готов поддержать избирательную коалицию только для того, чтобы добиться политической амнистии для жертв репрессий. Озлобленный противодействием правых реформам в 1931–1933 годах, Ларго Кабальеро считал, что лишь исключительно социалистический кабинет сможет преобразовать испанское общество. Согласно его самонадеянной точке зрения, левые республиканцы должны были придерживаться своей собственной программы и фактически исчерпать себя в проведении буржуазного этапа революции. Затем они либо освободят место для социалистического кабинета, либо будут поглощены фашистским восстанием, которое само по себе приведет к успешной революции.

3 апреля 1936 года Ларго Кабальеро дал интервью американскому журналисту Луису Фишеру и самодовольно заявил ему: «Реакционеры могут вернуться к власти только через государственный переворот»[385]. Он просто озвучивал революционные банальности, но, к сожалению, средний и высший классы не восприняли характер его революционной риторики как фальшивый. Хотя их страх перед революцией был усилен правой пропагандой, политика Ларго Кабальеро сделала невозможной и революцию, и формирование сильного правительства. Вместо этого она поспособствовала тому, что, пока готовился военный заговор, у власти находилось неэффективное республиканское правительство.

Напряжение было таким, что Асанья чувствовал себя обязанным разрядить обстановку. Он писал своему шурину: «Левые каждую ночь боялись военного переворота, нацеленного на предотвращение коммунизма. Правые боялись, что на горизонте замаячит Советский Союз. Я никогда не видел такой паники и такой глупой ситуации. Социалисты создали систему разведки, опирающуюся на консьержей, уборщиков и шоферов, и прислушиваются ко всем сплетням от обслуживающего персонала». Когда фондовый рынок упал, а улицы опустели, 3 апреля Асанья произнес первую из двух важных речей перед новым составом кортесов. В ней он упомянул о волнениях и беспорядках, происходивших в сельской местности, и заявил, что его кабинет должен был иметь дело с так называемой национальной язвой.

Говоря об эксцессах первых шести недель своего правления, он спрашивал: «Можно ли требовать от масс, которых провоцируют и с которыми плохо обращаются, которых заставили голодать в течение двух лет, которые выходят из тюрем, чтобы они вели себя так, как мы стараемся, – не возмущаясь несправедливостью, которую мы слишком хорошо помним? Мы должны были ожидать, и правительство ожидало… что первый взрыв народного гнева приведет к крайностям, которые подорвут политический авторитет и нанесут ущерб правительству». Осуждая насильственные злоупотребления, он также осуждал тех, кто стремился нажить на них политический капитал. Асанья признал, что склонность испанцев решать проблемы с помощью насилия порождает «предчувствие катастрофы». «Многие люди испытывают подавленность, – заявил он, – воображая, будто однажды Испания проснется и обнаружит, что превратилась в Советский Союз». Понимая, что аполитичные граждане могли терзаться подобными опасениями, он считал недопустимым, чтобы политически осведомленные люди сеяли панику таким образом и создавали атмосферу, необходимую для государственного переворота.

Асанья поместил беспорядки в надлежащий контекст и заявил, что его правительство намеревалось устранить дисбаланс в самой основе испанского общества. Он признал, что это могло означать ущемление интересов тех, кто извлекал выгоду из «этого чудовищного перекоса», добавив, что они «пришли, чтобы ликвидировать любую неправомерную концентрацию богатства, где бы она ни находилась». Поскольку он не ожидал, что целый социальный класс совершит самоубийство, он призвал богатых пойти на жертвы, а не сталкиваться с последствиями отчаяния, вызванного социальной несправедливостью. Асанья закончил свое выступление пророчески – в большей степени, чем он думал в то время, – заявив, что это был последний шанс для Республики, потому что, если перераспределение богатства, за которое он выступал, будет встречено сопротивлением, как реформы 1931–1933 годов, тогда уже никакого законного пути вперед для страны не останется. Удивительно, но реакцией на этот ультиматум стало всеобщее облегчение – от коммунистов до крайне правых. Фондовый рынок снова начал расти, а Асанью стали считать национальным героем[386].

Несмотря на отсутствие социалистов, новое правительство Асаньи было полно решимости немедленно приступить к существенным аграрным преобразованиям. Задача также осложнялась ростом безработицы, которая к концу февраля 1936 года достигла показателя в 843 872 человека, или 17 % трудоспособного населения[387]. Новый министр сельского хозяйства Мариано Руис-Фунес объявил о своей готовности провести быструю аграрную реформу. Возродившийся профсоюз земледельцев намеревался заставить его сдержать свое слово. После жестоких репрессий в сельской местности, устроенных в предыдущие два года, в 1936 году FNTT начала расширяться с головокружительной скоростью. Ее воинственное руководство не желало терпеть задержки со стороны правительства или препятствование со стороны крупных землевладельцев.

Сразу после выборов Рикардо Сабальса написал Руису-Фунесу и попросил его ускорить возвращение земли арендаторам, выселенным в 1935 году, и восстановить смешанные суды присяжных (арбитражные комитеты), а также декрет об обязательной обработке земли. В письме к министру труда Энрике Рамосу Сабальса попросил ввести схему трудоустройства безработных у землевладельцев. В третьем письме, адресованном министру внутренних дел Амосу Сальвадору, он призвал к разоружению касиков. Всерьез встревоженная количеством оружия, имевшегося у землевладельцев и их подручных, а также поддержкой, которой они пользовались со стороны Гражданской гвардии, FNTT вскоре призвала своих членов сформировать ополчения, чтобы не допустить повторения преследований 1934 и 1935 годов. Требования Сабальсы еще до открытия кортесов в середине марта поддержали демонстрации крестьян по всей Испании[388]. Запросы FNTT не были революционными, но они все равно бросали серьезный вызов балансу экономической власти в сельской местности. Более того, события предыдущих двух лет обострили классовую ненависть в сельской местности до такой степени, что мирное введение желанного социального законодательства стало крайне маловероятным. Экономическая ситуация гарантировала, что реформы, которые были необходимы для облегчения страданий безземельных крестьян, не могли быть реализованы собственниками без значительного перераспределения сельских богатств. Постоянные дожди в период с декабря 1935 по март 1936 года нанесли серьезный ущерб урожаю зерновых и сократили прибыль крупных и мелких фермеров. Это стихийное бедствие лишь усилило нежелание как землевладельцев, так и рабочих идти на примирение.

Предвосхищая требования FNTT, пропаганда CEDA предсказывала, что успех левых на выборах станет прелюдией к самым жутким социальным катастрофам. Таким образом, поражение 16 февраля якобы означало, что интересы землевладельцев и Церкви нельзя было защитить законным путем и единственным выходом оставалось насилие. Начальник Генерального штаба Франсиско Франко считал: победа левых на выборах являлась первым этапом плана Коминтерна по захвату Испании. В этом его убедили бюллетени, которые он получал из женевской организации Entente Internationale contre la Troisième Internationale (Международный союз (антанта) против III Интернационала), а они, в свою очередь, основывались на надуманных отчетах приближенного Молы, коррумпированного полицейского Маурисио Карлавильи. С раннего утра 17 февраля Хиль Роблес вместе с Франко добивался введения военного положения, чтобы отменить результаты выборов. Им удалось склонить к этому несколько гарнизонов, но их усилия пошли прахом, когда генеральный директор Гражданской гвардии Себастьян Посас Переа остался верен Республике.

8 марта Франко и другие высокопоставленные генералы встретились в Мадриде для подготовки самого жестокого из всех возможных вариантов действий – военного переворота. Они решили назначить генерала Эмилио Молу главным руководителем заговора, а полковника Валентина Галарсу Моранте – начальником связи[389]. В этом не было ничего удивительного. В мае 1935 года, когда Хиль Роблес стал военным министром, он назначил Франко начальником Генерального штаба, и они тихо устроили Молу в уединенном кабинете Военного министерства для подготовки оперативных планов по использованию колониальной армии против левых на материковой части Испании[390]. Затем Мола был назначен командующим войсками в Мелилье, а вскоре после этого – главнокомандующим всего марокканского протектората. Франко позаботился о том, чтобы во многих подразделениях Марокко и самой Испании командовали надежные реакционеры. Позже он хвастался, что эти офицеры стали ключевыми пешками в перевороте[391].

Тем временем в Андалусии и Эстремадуре набирал обороты ожесточенный конфликт, поскольку землевладельцы нарушили соглашения о зарплате и условиях труда и выселили yunteros. После выборов радостные крестьяне, за которыми наблюдали закипавшие от злости правые, прошли парадом по городам, размахивая своими профсоюзными знаменами и красными флагами. Эти признаки народного ликования и нападения на казино привели представителей сельского среднего класса в ужас. Трудовое законодательство начало ужесточаться, а на юге рабочих «размещали» на необрабатывавшихся землях. Те, кого заключили в тюрьму после забастовки 1934 года и октябрьских событий, были освобождены и вернулись в свои города и деревни, к досаде местных гвардейцев, которые их арестовывали. В андалусских городах демонстранты нападали на центры и клубы правых[392].

Объявление указов Асаньи от 20 февраля 1936 года было встречено настороженно, но их реализация вызвала вопли возмущения. Правых мэров, назначенных в 1934 году Саласаром Алонсо, бесцеремонно изгнали из городских советов Бадахоса, а смещенных социалистов восстановили в своих должностях. Более того, сам Саласар Алонсо, некогда защитник бадахосских латифундистов, потерпел фиаско. В 1934 году он принимал непосредственное участие в мошенничестве с азартными играми, которое в итоге привело к краху Радикальной партии. Саласар Алонсо был одним из нескольких видных радикалов, бравших взятки, чтобы помочь легализовать использование поддельного колеса рулетки в испанских казино. Разразившийся в 1935 году скандал получил название Estraperlo – по фамилиям изобретателей механизма, Штрауса и Перловица. Саласар Алонсо получил золотые часы и 100 000 песет (около 35 000 фунтов стерлингов в современном исчислении), а его заместителю Эдуардо Бенсо и генеральному директору службы безопасности Хосе Вальдивии заплатили по 50 000 песет. Несмотря на санкционирование использования колеса, Саласар Алонсо, посчитав взятку недостаточной, организовал полицейский рейд во время открытия рулетки в казино Сан-Себастьяна. В отместку изобретатели передали документы по этому делу президенту Алькале Саморе. Благодаря поддержке CEDA на последовавших парламентских дебатах в октябре 1935 года Саласара Алонсо оправдали 140 голосами против 137. Когда об этом объявили, Хосе Антонио Примо де Ривера воскликнул: «Да здравствует Estraperlo!»[393] Хотя он все еще оставался мэром Мадрида, политическая карьера Саласара Алонсо была закончена. Во время предвыборной кампании в феврале 1936 года его выступления в Бадахосе прерывались выкриками шуток о рулеточных колесах и золотых часах. Он потерпел поражение и сразу же заявил, что результаты выборов сфальсифицировали. Леррусу он сказал, что испытывал серьезные финансовые трудности (несмотря на то что получал полную министерскую зарплату, как и все бывшие министры). В апреле 1936 года Саласар Алонсо стал президентом правой газеты Informaciones[394]. В первые дни Гражданской войны он скрылся, в конце концов был арестован, предан народному суду и расстрелян.

Почувствовав себя уязвимыми, самые богатые местные землевладельцы покинули свои особняки. По всему югу реанимировалось республиканское аграрное законодательство. Возвращались смешанные суды присяжных, вновь вводилась обязательная обработка заброшенных земель. Был задействован вариант законодательства о муниципальных границах, что не позволяло местным землевладельцам привлекать дешевую рабочую силу из других регионов для подавления профсоюзной активности. Во многих деревнях восстановленные городские советы издали указы о выплате муниципальным служащим зарплаты за все время с того дня, когда их уволили. Рабочих распределили по поместьям, владельцы которых должны были им платить. Нет необходимости говорить, что имущие классы были возмущены якобы несправедливостью подобных мер и наглостью тех, от кого они ожидали покорности и уважения. Запреты мэров некоторых деревень на традиционные религиозные шествия усиливали общее напряжение[395].

Негодование землевладельцев по поводу прекращения рабской покорности крестьян часто выливалось в жестокие нападения на лидеров профсоюзов. В провинции Касерес с февраля по июнь 9 человек погибли от рук либо местных фалангистов, либо Гражданской гвардии[396]. Насилие правых было направлено на тех, кто должен был подчиняться, но теперь настойчиво демонстрировал свою решимость не позволить себя обмануть в вопросе проведения реформ. В Саламанке социальный конфликт исторически являлся повсеместным, поскольку преобладавшее там занятие животноводством требовало мало рабочей силы. Распространенная безработица возросла еще больше, когда значительная часть пахотных земель была отдана под охотничьи угодья. Хотя на западе и юге провинции, особенно в районе Ледесмы и Сьюдад-Родриго, были территории, занятые мелкими хозяйствами, в системе ее землеустройства преобладали огромные поместья – латифундии. Перспектива возобновления процесса раздела крупных поместий весной 1936 года заставила землевладельцев предпринять отчаянные попытки заблокировать реформу. Они быстро перешли к насилию и установили контакт с военными заговорщиками. Так было с Гонсало де Агилерой, который просто расстрелял своих рабочих[397].

Из шести победивших на февральских выборах в Саламанке кандидатов от правых сил (Хиль Роблес, Кандид Касануэва, Эрнесто Кастаньо и Хосе Симас Леаль из CEDA, а также карлисты Хосе Мария Ламамие де Клейрак и Рамон Ольерос) трое были обвинены в том, что добивались голосов провинциальных производителей пшеницы, предлагая им скупить излишки их запасов. После тщательного изучения результатов комиссия по проверке законности выборов, Comisión de Actas, дисквалифицировала троих – Кастаньо, Ламамие де Клейрака и Ольероса – и отдала их места в парламенте кандидатам, набравшим следующее по величине число голосов. В Гранаде правых также лишили мест из-за грубых фальсификаций. Заявив, что они стали объектом преследования, депутаты из CEDA массово покинули кортесы, хотя, ввиду их ценности в качестве пропагандистской трибуны, быстро вернулись. Председатель кортесов, консервативный республиканец Диего Мартинес Баррио, считал, что реакция правых на потерю мест, полученных мошенническим путем, предвещала переход к насилию. Кастаньо, видный землевладелец, отправился в Вальядолид, штаб-квартиру восьмого военного округа, к которому относилась Саламанка, чтобы поддержать военное восстание против Республики[398]. Хиль Роблес напрямую общался с генералом Молой, а его верный заместитель Кандид Касануэва выступал в качестве связного CEDA с генералами Годедом и Фанхулем[399]. Поведение Гонсало де Агилеры, возможно, представляло собой крайний случай, но такое отношение не было чем-то нетипичным для класса землевладельцев Саламанки.

Другой местный землевладелец, Диего Мартин Велос, искал военной помощи не менее активно. Он изо всех сил пытался убедить офицеров гарнизона Саламанки присоединиться к перевороту Санхурхо в августе 1932 года. Смуглый Мартин Велос родился на Кубе в 1875 году. Он служил на Филиппинах и Кубе и часто подвергался арестам за грубое нарушение дисциплины. После демобилизации по состоянию здоровья он без гроша в кармане вернулся в восточный район Саламанки, известный как Ла-Армунья. В столице провинции Мартин Велос зарабатывал на жизнь уличной торговлей самыми разными товарами – от контрабандных часов до овец. Также работал вышибалой в казино, пока в драке не убил клиента. Удача повернулась к нему лицом, когда он обнаружил в себе способности к азартным играм. Разбогатев в Монте-Карло, Мартин Велос купил землю и постройки в Саламанке. Он инвестировал в азартные игры и проституцию и стал ключевой фигурой в борделях, казино и игорных домах Саламанки, Вальядолида, Саморы и Паленсии. Он вкладывал свои доходы в недвижимость и сколотил целое состояние, став одним из богатейших людей Саламанки. Мартин Велос владел огромной территорией столицы провинции; его называли Боссом Саламанки. Его выходки варьировались от ребяческих, когда он, например, сорвал процессию на праздник Тела Христова, выпустив в толпу вереницу ослов, до кровавых, когда он в перестрелке убил несколько человек. Однажды, встретив на улице нищего военного офицера, он вошел в игорный дом и под дулом пистолета собрал для него деньги. В другой раз, когда Мартину Велосу отказали во входе в клуб, он запустил у его дверей фейерверки[400].

Сначала в Сантандере, а затем в Саламанке он приобрел репутацию головореза. В Сантандере его судили за убийство и отпустили только после того, как за него заступились многочисленные высокопоставленные военные. Эта внушительная, если не сказать гигантская, фигура славилась своими ненасытными аппетитами – как гастрономическими, так и сексуальными. В течение некоторого времени Мартин Велос был сказочно богат и крайне щедр, он заводил друзей среди военных, приглашая их на вечеринки с оргиями в свое поместье в Ла-Армунье и выплачивая их долги. Он был известен как своим вспыльчивым нравом, так и щедростью по отношению к друзьям. В круг его приятелей входили генералы Примо де Ривера, Кейпо де Льяно и Годед, а также Гонсало де Агилера. Когда правительство начало закрывать его казино, Мартин Велос создал политическую базу, купив газету La Voz de Castilla и основав Лигу фермеров и скотоводов, партию, получившую широкую поддержку по всей провинции. Его политическим доверенным лицом стал нотариус Кандид Касануэва, который выступал в роли его связного с Хилем Роблесом. Говорили, что Мартин Велос покупал голоса для Касануэвы, так же как позже говорили, что Касануэва покупал голоса для Хиля Роблеса. Опорным политическим пунктом Мартина Велоса являлся город Пеньяранда-де-Бракамонте на востоке Саламанки[401].

Будучи влиятельным касиком, он добился места в парламенте в 1919 году и был замешан в многочисленных инцидентах с применением насилия в кортесах. Мартин Велос угрожал другим депутатам, в том числе Индалесио Прието, а однажды направил пистолет на соперника из Саламанки. После того как диктатор Примо де Ривера закрыл казино и игорные притоны, Мартин Велос столкнулся с финансовыми трудностями и к моменту установления Второй республики оказался на грани банкротства. Тем не менее он поддерживал контакты со своими друзьями-военными и во время «санхурхады» тщетно пытался заставить гарнизон Саламанки присоединиться к мятежу. Весной 1936 года он и Кандид Касану-эва сотрудничали с местными военными в процессе подготовки восстания. В частности, Мартин Велос сделал все возможное, чтобы убедить своего друга Гонсало Кейпо де Льяно принять в нем участие. Он пригласил его в свое поместье в конце мая 1936 года и постарался объяснить ему необходимость переворота. Более того, когда началась война, Мартин Велос, как и другие землевладельцы Саламанки, приложил огромные усилия для вербовки крестьян в ряды мятежников[402].

В провинции Толедо насилие сдерживалось благодаря гражданскому губернатору, который приказал гвардейцам не стрелять, если на них не нападали. Он также распорядился конфисковать все огнестрельное оружие, и было собрано 10 000 ружей. Этот благонамеренный шаг нанес серьезный ущерб крестьянам, использовавшим свои ружья для охоты. Ружья, хранившиеся на постах Гражданской гвардии, были либо уничтожены, либо розданы правым, когда произошел военный переворот[403]. 9 марта в Эскалоне на северо-западе Толедо местные фалангисты застрелили 4 земледельцев-социалистов и ранили еще 12. 5 марта в Кинтанар-де-ла-Орден на юге провинции головорезы, нанятые местным касиком, ворвались в дом мэра-социалиста и избили пистолетами его жену и двоих маленьких сыновей. Затем они попытались убить его старшую дочь, сбросив ее в колодец. Ни в том, ни в другом случае виновные не были арестованы[404].

Под давлением FNTT 3 марта Руис-Фунес издал указ, разрешавший yunteros Эстремадуры вновь занять земли, которые они обрабатывали до того, как их выселили. Юридическая реализация этого указа была сложной и, очевидно, требовала времени. Но yunteros находились в отчаянии, а весенний сев не терпел отлагательств. Незадолго до заседания новых кортесов FNTT объявила о массовом собрании крестьян в воскресенье 15 марта, чтобы напомнить депутатам Народного фронта об их предвыборных обещаниях. Требования демонстрантов включали немедленную передачу земли в кредит крестьянским коллективам, возвращение общих земель, предоставление работы безработным, строгое соблюдение согласованных зарплат, условий труда и его разделения, освобождение оставшихся заключенных и разоружение крайне правых[405].

Призыв был услышан на большей части Кастилии, на севере и на юге. Транспаранты с этими требованиями и красные флаги возглавляли шествия рабочих, которые салютовали сжатыми кулаками и скандировали боевой клич астурийских шахтеров: «Объединяйтесь, братья-пролетарии!» Диас де Энтресотос, наблюдавший за этой и другими демонстрациями в Мериде, выразил свою горечь в связи с такой сменой ролей: «Стоя на тротуаре, опустошенными глазами и с неизбывной болью в сердцах почтенные люди смотрели, как шли демонстранты. Отчаянная ярость снедала меня. В моей голове роились кровожадные мысли, и я отдал бы жизнь за то, чтобы иметь возможность убить это отребье, само присутствие которого было унижением и вызовом»[406].

Демонстрация 15 марта прошла с успехом во многих деревнях Касереса, Леона, Саморы и Саламанки и даже в Наварре, Вальядолиде и Бургосе. В Саламанке шествия состоялись во многих маленьких городах. В большинстве мест, невзирая на гнев правых, обошлось без серьезных инцидентов. Однако в деревне Мансера-де-Абахо, расположенной неподалеку от базы Мартина Велоса, Пеньяранда-де-Бракамонте, на демонстрацию напали правые бандиты. Были застрелены молодой коммунист и ребенок, а в ходе последовавших беспорядков зарезали местного землевладельца. На похороны коммуниста в столице провинции собрались левые во главе с мэром Саламанки Касто Прието Карраско из партии Асаньи, Izquierda Republicana[407]. Возмущение местных правых еще больше усилилось, когда, опасаясь дальнейших беспорядков, новый гражданский губернатор Антонио Сепас Лопес, также из Izquierda Republicana, запретил религиозные шествия, запланированные на Страстную неделю. В последующие месяцы между фалангистами и левыми произошел ряд столкновений, в результате которых пострадали невинные прохожие[408].

Ситуация серьезно обострилась на рассвете 25 марта 1936 года. В этот день под проливным дождем более 60 000 безземельных крестьян заняли 1934 преимущественно животноводческих поместья в Бадахосе и приступили к символической пахоте. Инициатива была тщательно продумана FNTT, деятели которой определили, какие семьи должны были отправиться в каждое поместье. По замыслу профсоюза, земли подлежали коллективной обработке[409]. Чтобы избежать насилия, Министерство сельского хозяйства быстро все узаконило и поселило 50 000 семей. В Кадисе, Толедо, Саламанке и горной местности Кордовы рабочие также вторгались в поместья, хотя и в меньших масштабах. В Толедо была самая большая доля экспроприированных поместий, а по количеству переселенных крестьян провинция занимала третье место после Бадахоса и Касереса. Когда в начале Гражданской войны сюда пришли франкистские колонны, крестьянство жестоко поплатилось за это. Объявив занятые поместья «общественно полезными», Министерство сельского хозяйства гарантировало землевладельцам компенсацию в размере потенциальной арендной платы. Но это спонтанное навязывание аграрной реформы разозлило местных собственников, и они послали в поместья своих вооруженных подручных, чтобы вернуть их. Когда смешанные суды отправляли рабочих на заброшенные земли, они отказывались платить им зарплату. Ситуация была сложной; многие мелкие фермеры, вынужденные платить ненужным работникам, столкнулись с серьезными трудностями. Неизбежно участились случаи краж урожая. С приближением сроков сбора урожая хозяева отказывались вести переговоры о зарплате и условиях труда с местными отделениями FNTT. Тех, кто отказывался платить рабочим, штрафовали, а если они все равно стояли на своем, в некоторых случаях их арестовывали[410].

Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами того, что аграрные реформы Республики будут пресекаться с помощью насилия, FNTT повторила призыв Сабальсы к созданию народных ополчений, заявив:

Политика правительства по разоружению всех граждан смешна. По сути, нас делают беспомощными перед нашими врагами. Последние два года Гражданская гвардия разоружает нас, оставляя нетронутыми арсеналы фашистских элементов, и когда мы говорим о фашистах, то имеем в виду как CEDA, так и Фалангу. Мы прекрасно знаем, что именно CEDA и другие землевладельцы платят отрядам фалангистов. Таким образом, нам противостоят, вооруженные до зубов, все землевладельцы, их подручные, нанятые ими головорезы, представители духовенства с ружьями, а также поддерживающие их Гражданская гвардия, буржуазное судоустройство и правительственные агрономы[411].

Одним из факторов, в наибольшей степени способствовавших росту социальной напряженности весной 1936 года, был антиклерикализм. Особой остротой религиозная ненависть отличалась в тех городах и деревнях, где духовенство активно поддерживало CEDA и репрессии 1934 года. Иногда месть выражалась в том, что восстановленные мэры препятствовали католическим погребениям, крещениям и свадьбам или взимали плату за звон колоколов. В Руте на юге Кордовы мэр-социалист оштрафовал приходского священника за то, что тот пронес по улицам виатикум[412], не получив на это специального разрешения. В нескольких местах религиозные статуи и монументальные распятия подверглись разрушению. Это было особенно характерно для Андалусии и Леванте, где произошла серия поджогов церквей и осквернений могил священнослужителей. В нескольких деревнях Ла-Манчи были прерваны религиозные процессии, а верующие подверглись преследованиям со стороны молодых рабочих, когда покидали мессу. В середине марта в Санта-Крус-де-Мудела, на юге Сьюдад-Реаля, Гражданская гвардия пресекла попытку поджога приходской церкви. В течение следующих двух месяцев мэр закрыл там две католические школы, запретил католические погребения, не разрешал детям ходить по деревне в их нарядах для первого причастия и даже вешал религиозные медали на ошейники собак, которых он выпускал среди людей, покидавших церковь после воскресной мессы. В июне в Кульяр-де-Баса (Гранада) мэр, как утверждалось, проник ночью в церковь и выкопал тело недавно умершего приходского священника, чтобы похоронить его на гражданском кладбище. Это были крайние случаи. В большинстве мест процессии на Страстной неделе прошли без инцидентов, и проявления антиклерикализма начали сходить на нет после конца мая. Тем не менее столкновения на религиозной почве, которые все же имели место, стали важным фактором политической поляризации и подстрекательства к насилию. Были случаи применения оружия священнослужителями. В Сеэхине (Мурсия) приходской священник, когда его резиденцию окружили, открыл огонь по демонстрантам, убив одного из них. В Пиньересе (Сантандер) священник открыл огонь по жителям деревни и ранил одного. У приходского священника Фрейхо (Оренсе) был винчестер, маузер и револьвер «Ремингтон»[413].

Конфронтация значительно усилилась, когда в апреле были проведены переговоры об условиях труда. Землевладельцы возмущались тем, что городские советы Народного фронта собирались накладывать существенные штрафы на тех, кто нарушал соглашения, достигнутые смешанными судами[414]. Эти соглашения в максимальной степени игнорировались в Бадахосе, Кордове, Сьюдад-Реале, Малаге и Толедо. В Бадахосе хозяева отказывались нанимать рабочих и собирали урожай по ночам с помощью техники. На юге провинции, в Альмендралехо, процветающем районе, более 2000 человек оставались без работы, потому что местные хозяева отказывались нанимать членов FNTT. Более того, единство землевладельцев там поддерживалось угрозой убийства любого из них, кто вступит в переговоры с профсоюзом. Тем не менее гражданский губернатор приказал арестовать 4 самых богатых собственников. С началом Гражданской войны напряжение в этом городе переросло в кровавое насилие[415]. В Сафре восстановленный в должности мэр Хосе Гонсалес Барреро возглавил смешанный комитет из землевладельцев и рабочих, который занимался трудоустройством местных безработных. Когда 7 августа франкистская колонна вошла в Сафру, 4 из 5 представителей рабочих в комитете были убиты[416].

В Хаэне во время сбора урожая зерновых землевладельцы завозили не состоявших в профсоюзе рабочих из Галисии и других мест. Эти штрейкбрехеры охранялись Гражданской гвардией, которая также действовала в сговоре с хозяевами, вооружавшими охранников своих поместий. Когда землевладельцы в Бадахосе обходили местные профсоюзы, привлекая дешевую рабочую силу из Португалии или используя машины, на рабочих-мигрантов совершались нападения, а машины выводились из строя. Поскольку сбор урожая оказался под угрозой срыва, местные власти организовали его с помощью рабочих, не входивших в профсоюз, под охраной полиции. Усмотрев в этом ущемление своих прав собственности, землевладельцы не согласились выплатить требуемые зарплаты и приказали своим вооруженным охранникам выгнать рабочих с полей. В некоторых случаях хозяева уничтожали посевы, чтобы помешать рабочим. Ассоциация владельцев сельских поместий утверждала, будто землевладельцы были обречены на уничтожение или самоубийство. На севере Паленсии, в Каррион-де-лос-Кондес, местные землевладельцы повесили председателя Casa del Pueblo. Во многих районах Кордовы организации рабочих пытались ввести строгий график распределения рабочих по поместьям. В Пальма-дель-Рио произошел серьезный конфликт, когда один из крупных землевладельцев, Феликс Морено Ардануй, отказался платить рабочим, «распределенным» по его поместьям. Его посадили в тюрьму и обязали выплатить задолженность в размере 121 500 песет. Когда он отказался, городской совет конфисковал у него 2450 свиней, коров и лошадей. После этого его сын и другие местные фалангисты устроили в городе беспорядки. Когда пришли военные мятежники, Морено Ардануй жестоко отомстил своим обидчикам. На юге Кордовы, в Паленсьяне, один гвардеец прервал собрание в Casa del Pueblo и попытался арестовать оратора. Завязалась драка, в результате которой гвардеец был зарезан. Его товарищи открыли огонь: 1 рабочего убили, 3 присутствующих ранили[417].

В провинции Севилья гражданский губернатор Хосе Мария Варела Рендуэлес заметил, что землевладельцы вызывали Гражданскую гвардию для изгнания тех, кто вторгался в поместья, только после того как те собрали урожай. Таким образом, когда Гражданская гвардия выполнила свою работу, владельцы получили свой урожай бесплатно[418]. Конфликт между навязанными рабочими и землевладельцами в Севилье был особенно острым. В небольших городах с населением менее 10 000 человек доминировала FNTT, в то время как крупные города находились в руках CNT. В одном из них, Лебрихе, 23 апреля рабочие-анархисты, протестовавшие против недостаточной оплаты труда, столкнулись с командиром местной Гражданской гвардии, лейтенантом Франсиско Лопесом Сеперо. В командира начали бросать камни, он упал, и толпа забила его до смерти. Это стало прелюдией к сожжению двух церквей, трех монастырей, штаб-квартиры Acción Popular и домов нескольких землевладельцев[419]. Конфликты в сельской местности были совершенно неорганизованными и не имели никакого скоординированного революционного плана по захвату власти. Однако это не уменьшало тревоги сельских средних и высших классов.

Насилие не ограничивалось сельской местностью. Действительно, маловероятно, что дестабилизация в одной лишь сельской местности обеспечила бы достаточную поддержку военному перевороту. Заговорщикам нужно было мобилизовать городское общественное мнение, а для этого требовалось спровоцировать уличное насилие, особенно в Мадриде. Столица, в которой находились дипломаты и корреспонденты газет, должна была быть использована для того, чтобы убедить международное сообщество в том, что вся Испания стала жертвой неконтролируемого насилия. Организация провокаций возлагалась на Фалангу, чей лидер Хосе Антонио Примо де Ривера не стеснялся никаких средств в осуществлении насилия в отношении левых. Раздраженный бурной радостью мадридских рабочих, праздновавших победу Народного фронта, он сказал своему другу Дионисио Ридруэхо: «С парой метких стрелков такую демонстрацию можно разогнать за десять минут». Хосе Антонио возмущался тем, что считалось само собой разумеющимся, будто Фаланга согласится «на роль партизан или легкой кавалерии других, более хитрых партий». Как он заметил Ридруэхо: «Будем надеяться, что они наконец поумнеют. Мы готовы рискнуть, не так ли? Пусть, по крайней мере, дают деньги»[420].

По сути, подрыв власти правительства с помощью уличного насилия шел рука об руку с военным заговором, для которого оно служило оправданием. Было очевидно, что Фаланга, набравшая на февральских выборах всего 0,4 % голосов (около 45 000 голосов), не пользовалась большой поддержкой населения. Хосе Антонио уже настроился на насильственный захват власти и, как показали его комментарии Ридруэхо, был готов внести вклад своей партии в виде ее стратегии по усилению напряженности в успех более широкого заговора[421]. В течение месяца после выборов видные левые и либеральные политики подверглись вооруженным нападениям в Мадриде. Были спровоцированы многочисленные инциденты, в ходе которых фалангисты и левые вступали в бои на улицах столицы. 11 марта был застрелен фалангист Хуан Хосе Олано, студент-юрист. На следующий день в отместку фалангистский отряд из трех человек, почти наверняка действовавший с ведома Хосе Антонио, попытался убить профессора права Луиса Хименеса Асуа, социалиста. Хименес Асуа выжил, но его телохранитель-полицейский погиб. В день его похорон левые в ответ подожгли две церкви и здание редакции газеты Renovación Española, La Nación, принадлежавшей одному из сторонников Фаланги Мануэлю Дельгадо Баррето. Следствием этого стало то, что 14 марта генеральный директор службы безопасности Хосе Алонсо Мальоль приказал арестовать Хосе Антонио и других членов высшего руководства FE de las JONS за незаконное хранение оружия[422].

Асанья был шокирован тем, что Ларго Кабальеро не выразил никакого беспокойства по поводу Хименеса Асуа, – яркое свидетельство раскола социалистов. Тем не менее в отместку за арест Хосе Антонио террористический отряд фалангистов 16 марта атаковал дом Ларго Кабальеро. Это побудило Хиля Роблеса к проявлению расчетливого лицемерия. 17 марта он отправился к министру внутренних дел Амосу Сальвадору, чтобы выразить протест против беспорядков, сославшись на нападение на дом Ларго Кабальеро. CEDA также инициировала дебаты по этому вопросу в кортесах, обвинив правительство и левых[423]. Зная, что армия еще не была готова к захвату власти, и понимая, что серьезное препятствование правительству Асаньи могло привести только к формированию полностью социалистического правительства, Хиль Роблес сосредоточил все свои силы на создании атмосферы страха. Согласно его замыслу, средние классы, напуганные мнимой угрозой хаоса, в конце концов должны были обратиться к армии как к своему единственному спасителю.

Хосе Антонио задержали по формальным причинам, поскольку его причастность к покушению на Хименеса Асуа доказать не удалось. Однако мало кто сомневался в том, что он его одобрил. Бывший руководитель боевых отрядов Фаланги Хуан Антонио Ансальдо посетил его в мадридской тюрьме Cárcel Modelo, чтобы обсудить планы по вывозу трех несостоявшихся убийц из Испании. Ансальдо переправил их во Францию, но их арестовали и экстрадировали обратно в Испанию. 8 апреля преступников судили за убийство телохранителя и покушение на убийство Хименеса Асуа. Их главарь, Альберто Ортега, был приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения, а двое его сообщников – к шести годам каждый. На самом высоком уровне Фаланги, то есть среди заключенных руководителей, было принято решение отомстить судье Мануэлю Педрегалю, которого застрелили 13 апреля в качестве смертельного предупреждения всем судьям в любых будущих процессах над фалангистами[424]. 12 апреля Хосе Антонио отменил разработанный боевыми отрядами Фаланги план убийства Ларго Кабальеро в больнице, где находилась его неизлечимо больная жена. Поскольку он навещал ее без охраны, для фалангистов, переодетых в медицинский персонал, убить его в пустом коридоре у ее палаты было бы слишком простой задачей. Как Хосе Антонио объяснил другу, его осторожность проистекала из убеждения, что ответная реакция левых уничтожит Фалангу. Его также беспокоил общественный резонанс, который мог быть вызван убийством шестидесятишестилетнего мужчины, навещавшего умирающую жену[425].

Через два дня произошел инцидент, который сыграл на руку Фаланге и Unión Militar Española. На широкой Авенида-де-ла-Кастельяна в Мадриде проходил военный парад в честь пятой годовщины установления Республики. Громкий взрыв и звук пулеметной очереди у президентской трибуны встревожили собравшихся высокопоставленных лиц и их полицейские эскорты. На самом деле шум производили мощные фейерверки, запущенные фалангистами. Затем, когда маршировала Гражданская гвардия, послышались крики и скандирования. Среди них были «Долой гвардию!» и «Объединяйтесь, братья-пролетарии!» (в напоминание о жестоких репрессиях в Астурии). Раздались выстрелы, и в ходе этой суматохи неизвестные смертельно ранили лейтенанта Гражданской гвардии Анастасио де лос Рейеса Лопеса, одетого в штатское. Впоследствии левая пресса утверждала, что он был застрелен в результате «фашистской провокации». Но, кем бы ни являлся виновник, правые смогли извлечь из этого происшествия максимальную выгоду[426].

Правительство пыталось похоронить Рейеса незаметно, но глава его подразделения, подполковник Флорентино Гонсалес Вальес, превратил похороны в массовую антиреспубликанскую демонстрацию. Фернандо Примо де Ривера, брат Хосе Антонио, встретился с представителями UME, чтобы обсудить роль фалангистов, и ему сказали, что они должны иметь при себе оружие. Вопреки распоряжениям правительства Гонсалес Вальес, сам симпатизировавший фалангистам, в качестве антиреспубликанского жеста приказал, чтобы похоронная процессия прошла по тому же маршруту, что и военный парад 14 апреля. Хиль Роблес и Кальво Сотело возглавили кортеж, невзирая на неправомерность такого действия. Когда процессия спускалась по Кастельяне, по ней произвели несколько выстрелов. Неизвестно, кто это был – левые или же правые агенты-провокаторы. Когда фалангисты попытались превратить шествие в нападение на кортесы, произошла стычка со Штурмовой гвардией, в которой погиб Андрес Саенс де Эредия, двоюродный брат Хосе Антонио. После этого командиру гвардии, лейтенанту Хосе дель Кастильо Саенсу де Техаде, начали поступать угрозы убийством[427]. UME расценил события 16 апреля как толчок для вербовки новых членов. Прието отметил: «Вчера стало ясно, что фашизм действительно очень прочно укоренился в наших военных организациях»[428].

Весной 1936 года беспорядки, безусловно, росли, но их масштабы были сильно преувеличены правой прессой и парламентскими выступлениями Хиля Роблеса и Кальво Сотело, которые возлагали вину исключительно на левых. Но только две группы могли выиграть, даже теоретически, от распространения беспорядочного беззакония – крайне левые представители анархистского движения и правые «катастрофисты», поддерживавшие военный заговор. В рамках навязанной Москвой тактики Народного фронта у коммунистов не было планов по подрыву общественного порядка и захвату власти. В социалистической партии и El Socialista, газета крыла Прието, и Claridad, рупор Ларго Кабальеро, призывали своих читателей не обращать внимания на провокации правых[429]. Ни одной партии Народного фронта не нужно было провоцировать насилие, чтобы прийти к власти. С другой стороны, создание атмосферы смятения и беспорядков могло бы оправдать применение силы для установления диктатуры правых. Трудно провести различие между провокациями и попытками отомстить в уличных столкновениях коммунистов или социалистов и фалангистов или членов молодежного движения Хиля Роблеса JAP. Однако примечательно, что близкий друг Хосе Антонио Фелипе Сименес де Сандоваль хвастался, что во время беспорядков, последовавших за похоронами Рейеса, «на каждого нашего в морг отправлялись 10 из их числа»[430].

Любопытно, что состоятельные консерваторы, ранее финансировавшие Хиля Роблеса для защиты своих интересов, теперь переводили средства в Фалангу и профсоюз штрейкбрехеров Sindicatos Libres. В марте ABC открыла подписку на доселе неизвестную Federación Española de Trabajadores, за которой стоял Рамон Салес, самозваный фашистский агент-провокатор, прославившийся политическим гангстеризмом 1919–1923 годов. К концу апреля фонд достиг 350 000 песет, пожертвованных аристократами, землевладельцами, промышленниками и многими анонимными «фашистами» и фалангистами. Поскольку эти деньги никогда не использовались на профсоюзные цели, а значительное число арестованных за акты насилия были членами Sindicatos Libres, левые не сомневались, что этот фонд финансировал агентов-провокаторов. Правые нанимали профессиональных боевиков, и их операции рассчитывались на создание самого широкого резонанса[431].

Нападения на Хименеса де Асуа и Ларго Кабальеро явно предназначались для того, чтобы спровоцировать ответные действия левых. Самая успешная операция такого рода была проведена в Гранаде 9–10 марта. Отряд фалангистских боевиков открыл огонь по группе рабочих и членов их семей, ранив многих женщин и детей. Местные CNT, UGT, Partido Comunista de España (PCE, Коммунистическая партия Испании)[432] и Partido Sindicalista[433] объединились и объявили всеобщую забастовку, в ходе которой имело место значительное насилие. Были подожжены две церкви и штаб-квартиры Фаланги и Acción Popular, а также уничтожена Ideal, газета ACNP. В течение всего дня фалангистские снайперы стреляли с крыш по левым демонстрантам, а также по пожарным, чтобы помешать им выполнять свою работу. В Гранаде и других местах инциденты зачастую устраивались незнакомцами, которые исчезали так же быстро, как и появлялись. Когда в начале Гражданской войны власть захватили военные мятежники, некоторые из самых радикальных анархистов и коммунистов Гранады раскрыли себя как фалангистских агентов-провокаторов. Левые муниципальные власти по всей Испании прилагали все усилия для поддержания порядка. Им не помогал тот факт, что консервативные представители судебной власти симпатизировали действиям фалангистов. Судьи, занимавшие твердую позицию против правых боевиков, становились, в свою очередь, их мишенями[434].

15 апреля, когда Асанья представил в кортесах свою умеренную правительственную программу, Кальво Сотело заявил, что любой кабинет, опирающийся на голоса PSOE, фактически находится под господством России. Хиль Роблес, не столь прямолинейный, снова прибег к своему коварному лицемерию. Он покровительственно признал благие намерения Асаньи и не согласился, что сложная ситуация в сельской местности была как-то связана с политикой CEDA. Забыв об унижении, которому подвергся Хименес Фернандес, он заявил, что его партия стремилась к устранению социального неравенства и справедливому перераспределению богатств. Затем он поддержал утверждение Кальво Сотело о бессилии правительства перед волной беспорядков, вызванных исключительно левыми. Возложив вину за насилие, организованное агентами-провокаторами, на слабость правительства, Хиль Роблес упомянул, что его сторонники уже брались за оружие в целях самообороны. Он заявил, что вскоре ему придется сказать им, чтобы они ничего не ждали от закона и вступали в партии, которые предлагали им «соблазн отмщения». В апокалиптических выражениях он зловеще предупредил: «Половина нации не смирится с перспективой умереть. Если она не может защитить себя одним путем, она защитит себя другим… Когда в Испании разразится гражданская война, знайте, что оружие было заряжено в результате халатности правительства, которое не смогло выполнить свой долг по отношению к группам, остававшимся в рамках строжайшей законности». Он закончил свое выступление громким боевым кличем: «Лучше знать, как умереть на улице, чем быть растоптанным, как трус».

Хиль Роблес фактически угрожал войной, если Народный фронт не откажется от своих планов по основательному реформированию социально-экономической структуры общества. Поскольку парламентские выступления не подлежали цензуре, Хиль Роблес и Кальво Сотело щедро приправляли свои монологи преувеличениями беспорядков. Они знали, что их устрашающие предсказания будут полностью опубликованы в прессе и поспособствуют нагнетанию ужаса среди представителей средних и высших классов, которые будут искать спасения в армии. Заявления Хиля Роблеса в кортесах 15 апреля и его прилежное присутствие на похоронах фалангистских боевиков создавали впечатление, будто в политическом насилии были виновны только левые. Прикрываясь риторикой о заботе об общественном порядке, CEDA организовывала моторизованные пулеметные штурмовые группы, и по мере того, как продолжалась весна, все больше представителей правой молодежи, арестованных за акты насилия, оказывались членами Juventud de Acción Popular[435].

В своих мемуарах Хиль Роблес признался, что главная функция CEDA заключалась в ведении пропаганды в парламенте и выступлении в качестве ширмы для более агрессивных группировок. Он с одобрением процитировал высказывание о том, что исполнители правых террористических актов весной 1936 года были людьми «высочайшего благородства и духовного качества». В интервью для одной газеты Хиль Роблес одобрительно отозвался о тех, кто покинул CEDA, «чтобы встать на путь насилия, считая его способом решения национальных проблем»[436]. Почти сразу после выборов большинство членов одной из ключевых секций CEDA, Derecha Regional Valenciana (DRV, Валенсийская региональная правая), отвергли умеренность своего лидера Луиса Лусии в пользу непосредственного действия. Под руководством генерального секретаря партии Хосе Марии Косты Серрано DRV собирала оружие и формировала секретное ополчение. Она установила связи с местными Фалангой, Renovación Española и Unión Militar Española. Молодежное отделение DRV проводило учения и практиковалось в стрельбе. В течение весны не менее 15 000 членов JAP вступили в ряды Фаланги. Для того чтобы отговорить их, ничего не делалось, и не предпринималось никаких усилий для вербовки замены. Многие из тех, кто оставался в CEDA, активно контактировали с группами, нацеленными на насилие. А когда началась война, тысячи членов CEDA присоединились к карлистам[437].

По мере усиления конфликтов в сельской местности росли опасения по поводу военного заговора. 1 мая умеренный социалист Индалесио Прието изложил суть проблемы в своей речи в Куэнке, где проходили дополнительные выборы. Он отправился туда, «беспокоясь о скором фашистском восстании, о котором тщетно предупреждал и лишь навлекал на себя оскорбления и презрение». Было решено, что его будет сопровождать вооруженный эскорт, предоставленный группой социалистической молодежи, известной как «Моторизада». Накануне его приезда между местными левыми и правыми произошли столкновения, и в воздухе все еще летал пепел от сожженного казино, клуба местных землевладельцев[438]. Он подчеркнул неопределенность, вызванную беспорядками, и присутствовавшую опасность военного переворота. В своей эмоциональной патриотической речи Индалесио Прието озвучил план обеспечения социальной справедливости на основе хорошо организованного экономического роста, который должен был осуществляться сильным правительством. Он осудил провокации правых и волнение левых: «Ни одна нация не может выдержать ослабления своего правительства и собственной экономической жизнеспособности, будучи вынужденной жить в условиях беспокойства, нервозности и тревоги»[439].

Возможность укрепить правительство появилась в начале мая после импичмента Алькалы Саморы и замены его на посту президента Мануэлем Асаньей. Многие надеялись, что тандем сильного президента и столь же сильного премьер-министра сможет защитить Республику от военной диверсии. Однако, когда Асанья попросил Прието сформировать правительство, тот допустил тактическую ошибку, дважды проконсультировавшись с парламентской группой PSOE, председателем которой был Ларго Кабальеро. На встречах 11 и 12 мая Ларго Кабальеро и его сторонники выступили против него, и он тихо капитулировал. Несмотря на их противодействие, Прието мог бы сформировать правительство при поддержке республиканских партий и примерно трети депутатов PSOE. Однако он не был готов ее расколоть[440].

Заблокировав план создания правительства под руководством Прието, Ларго Кабальеро фактически уничтожил последний шанс избежать гражданской войны. Мнение о том, что, придя к власти, он распустит армию, было весомым аргументом в пользу переворота, бытовавшим в среде офицерского корпуса. Прието понимал (в то время как его соперник, по-видимому, нет), что попытки полномасштабных революционных социальных изменений подтолкнут средние классы к фашизму и вооруженной контрреволюции. Как всегда прагматичный, Прието был убежден: выход заключался в восстановлении порядка и ускорении реформ. Он планировал сместить ненадежных военных командиров, ограничить полномочия Гражданской гвардии, назначить генеральным директором службы безопасности доверенного человека и разоружить фашистские террористические отряды[441]. Ларго Кабальеро помешал этому и добился того, что сильнейшая партия Народного фронта не смогла активно участвовать в использовании государственного аппарата для защиты Республики. Асанья обратился к своему соратнику, левому республиканцу Сантьяго Касаресу Кироге, не имевшему достаточного авторитета для решения проблем, которые находились в его ведении. Прието писал позже: «Таким образом, моя роль сводилась к постоянным предупреждениям об опасности и попыткам сделать так, чтобы в нашем лагере наивное и слепое упрямство, характерное для жалкого революционного инфантилизма, не создавало атмосферу, благоприятную для фашизма, поскольку именно к этому приводили абсурдные акты беспорядков»[442].

19 мая Касарес Кирога, преемник Асаньи на посту премьер-министра, представил кортесам свою программу. Хиль Роблес отреагировал на нее с виртуозной двусмысленностью. Как и 15 апреля, его кажущийся призыв к умеренности на самом деле был оправданием насилия. Не называя имен, он со злорадством говорил о том, что Асанья не смог создать широко представленное правительство Народного фронта под руководством Прието, заявив, будто республиканское правительство было ограничено «печальной ролью этих групп [указывая на скамейки социалистов] сегодня быть слугами, а завтра – жертвами». В отношении упомянутой Касаресом Кирогой враждебности к фашизму он отметил, что беспорядки сделали фашистские решения актуальными. Критикуя фашизм в теории из-за его иностранного происхождения и элементов государственного социализма, он оправдывал насилие тех, кого называли фашистами, утверждая, будто у них не оставалось другого способа защитить свои интересы. Хиль Роблес ничего не сказал о том, как имевшие место политические беспорядки были спровоцированы репрессивной и мстительной политикой, проводившейся кабинетами радикалов и CEDA. Объявив демократию мертвой, он похвалил тенденцию к фашизму как проистекавшую из «чувства патриотизма, возможно плохо сфокусированного, но глубоко уязвленного тем, что направление политики диктуется не великими национальными интересами, а вами [обращаясь к депутатам-социалистам] по приказу из Москвы». По сути, Хиль Роблес одобрял массовое вступление членов JAP в Фалангу. Закончив провокационным вызовом последователям Ларго Кабальеро, он язвительно отозвался о них как о «свирепых революционерах, которые только и делают, что болтают»[443].

Обличения Хиля Роблеса по поводу нарушения общественного порядка были восприняты левыми как лицемерная попытка дискредитировать правительство и оправдать военный переворот. Эти выступления также подпитывались фалангистской стратегией усиления напряжения, которой из тюрьмы руководил Хосе Антонио Примо де Ривера. После его ареста его партия ушла в подполье, и кровавый цикл провокаций и ответных действий резко интенсифицировался. 7 мая отголоски похорон Рейеса тремя неделями ранее проявились в убийстве совместным отрядом UME и фалангистов капитана Карлоса Фараудо, республиканца, офицера инженерных войск, тренировавшего социалистические ополчения. На следующий день произошло неудачное покушение на консервативного республиканского экс-министра Хосе Марию Альвареса Мендисабаля. Хосе Антонио сказал своему другу Фелипе Сименесу де Сандовалю: «Я не хочу, чтобы кто-то еще из фалангистов оказался в тюрьме. Я использую всю свою власть как национального лидера Фаланги, чтобы выслать любого, кто приедет сюда без веской причины вроде убийства Асаньи или Ларго Кабальеро». Последовавшие за этим беспорядки послужили основанием для призывов Хиля Роблеса и Кальво Сотело к вмешательству военных[444].

В правительственном аппарате человеком, которого больше всего беспокоила связь между военным заговором и насилием фалангистов, являлся генеральный директор службы безопасности Хосе Алонсо Мальоль. С момента своего назначения в феврале Алонсо Мальоль неустанно работал над борьбой с фалангистским терроризмом и следил за деятельностью враждебно настроенных офицеров. Одним из его нововведений было установление телефонных прослушек в домах и казармах, где готовился переворот.

Переписка Хосе Антонио с заговорщиками также перехватывалась. К маю Алонсо Мальоль смог передать президенту Асанье и премьер-министру Касаресу Кироге список с именами более чем 500 заговорщиков, которых, по его мнению, требовалось немедленно арестовать. Испугавшись возможной реакции, Асанья и Касарес не предприняли никаких действий, и переворот состоялся[445].

По сути, как хвастался Хосе Антонио монархисту Антонио Гойкоэчеа 20 мая 1936 года, пребывание в тюрьме не мешало ему руководить Фалангой в подготовке к гражданской войне. Из своей камеры он поддерживал связь с карлистами и Renovación Española[446]. 8 марта он уже встретился с генералом Молой, чтобы предложить ему услуги Фаланги. Также в начале марта друг Хосе Антонио Рамон Серрано Суньер познакомил его с другими высокопоставленными военными, в том числе Ягуэ, ключевой фигурой генерала Молы, – все ради привлечения представителей Марокканской армии[447]. Роль Фаланги должна была заключаться в совершении террористических актов, чтобы спровоцировать ответные действия левых, и все вместе служило бы оправданием бесконечных жалоб правых на беспорядки. Из тюрьмы Хосе Антонио 20 мая выпустил первую из трех подпольных листовок с заголовком No Importa. Boletín de los Días de Persecución («Неважно. Бюллетень о днях преследования»). Призывая своих последователей усилить нападения на левых, он писал 6 июня: «Завтра, когда наступят светлые дни, Фаланга получит лавры, заработанные тем, что она была первой в этом священном крестовом походе насилия». В той же листовке он призвал к убийству судьи, отправившего его в тюрьму, и депутата парламента социалистов от Касереса Луиса Ромеро Солано за его участие в аресте Хосе Луны, лидера Фаланги в Эстремадуре[448].

Главный организатор переворота, генерал Мола, был отправлен в Наварру в марте. Правительство надеялось таким образом нейтрализовать его, но, имея тесные связи с наиболее влиятельными марокканскими офицерами и своей полицейской сетью, он по-прежнему контролировал ключевые рычаги мятежа. Предполагалось, что Мола не будет взаимодействовать с глубоко реакционными местными карлистами. На деле уже через три дня после его прибытия в Памплону 14 марта местные офицеры познакомили его с Б. Феликсом Маисом, тридцатишестилетним бизнесменом, который должен был стать его связным с карлистами. Обнаружив общий горячий интерес к «Протоколам сионских мудрецов», они тут же поладили. К радости Маиса, Мола, который все еще получал параноидальные антикоммунистические сообщения от русских белоэмигрантов Парижа, сказал ему: «Мы противостоим врагу, который не является испанцем». Маис, принимавший «Протоколы» за чистую монету, считал, что война не на жизнь, а на смерть между христианами и марионетками евреев, «огромным зверем – сплоченными ордами, идущими из трясины зла», была неизбежна. Его взгляд на политическую ситуацию был еще более тревожным: «По всей Испании снуют банды зараженных бешенством существ, которые ищут христианской плоти, чтобы вонзить в нее свои зубы»[449].

Фантазии Маиса представляли собой лишь гипертрофированную версию тщательно подготовленного вымысла, призванного оправдать военный переворот и дальнейшие репрессии. Чтобы «доказать» неизбежность захвата Советским Союзом власти в Испании, были состряпаны «секретные документы». Эти «документы», своего рода испанский эквивалент «Протоколов сионских мудрецов», должны были вызвать страх и возмущение, не в последнюю очередь потому, что в них содержались черные списки правых, которых планировалось убить, как только предполагаемый коммунистический захват власти будет завершен[450]. Подобные выдумки выставляли военный переворот как патриотический акт во имя спасения Испании от нападения, организованного темной рукой иудаизма. С таким представлением о враге до первых секретных инструкций Молы своим соратникам-заговорщикам, выданных в апреле, оставалось совсем немного. Он писал: «Необходимо помнить, что действия должны быть в высшей степени жестокими, чтобы как можно скорее подчинить себе сильного и хорошо подготовленного врага. Само собой разумеется, что все лидеры политических партий, обществ и профсоюзов, не участвующих в движении, будут заключены в тюрьму и подвергнуты наказаниям в назидание, чтобы задушить любое восстание или забастовку»[451]. Как закаленный «африканец», Мола придавал большое значение парализующему влиянию террора на противника. Однако это был не только вопрос завоевания власти, но и первый шаг к «очищению» Испании от вредоносных левых элементов.

Ночью 5 июня Хосе Антонио перевели в тюрьму в Аликанте, и он немедленно отправил связного в Памплону, чтобы заверить Молу в своей приверженности перевороту и предложить 4000 фалангистов в качестве ударной силы для первых дней восстания[452]. Еще одним свидетельством связи между военными и уличным насилием стало то, что 14 июня политик-монархист Антонио Гойкоэчеа направил итальянскому правительству письмо от имени Фаланги, Renovación Española и Comunión Tradicionalista с просьбой о финансировании террористических отрядов. Отмечая, что военный переворот активно продвигался, он писал о «неизбежной необходимости организовать атмосферу насилия»[453].

Несмотря на рост насилия в сельской местности, FNTT удавалось сохранять дисциплину своих членов, даже после кровавого инцидента, произошедшего в конце мая вблизи города Йесте на юге Альбасете. Мошеннический захват местными касиками общинных земель обрек крестьян на ужасную нищету. Многие лишились средств к существованию в результате строительства в 1931 году неподалеку водохранилища, которое вывело плодородные земли из оборота и помешало местным лесорубам перевозить древесину по рекам Тус и Сегура. Весной 1936 года попытки недавно восстановленного республиканско-социалистического городского совета по размещению безработных в поместьях были встречены яростным сопротивлением. 28 мая группа рабочих и их семьи из деревушки Ла-Грайя срубили деревья ради древесного угля, а затем начали вспахивать землю в поместье под названием Ла-Умбрия. Некогда общая земля, Ла-Умбрия теперь принадлежала самому влиятельному касику, Антонио Альфаро. По его приказу туда прибыли 22 гвардейца.

Большинство жителей деревни сбежали, но шестеро остались. После избиения гвардейцы доставили их в Ла-Грайю, где подвергли еще более жестокому обращению. На рассвете следующего дня толпа рабочих из окрестных деревень сопровождала перемещение заключенных в соседний город Йесте с целью проследить, чтобы их не расстреляли за «попытку к бегству» (ley de fugas). Толпа росла, и, когда они достигли Йесте, было решено передать задержанных под стражу мэра. Когда толпа двинулась вперед, чтобы поприветствовать их, один гвардеец запаниковал и выстрелил. В ходе завязавшейся драки был убит гвардеец. Его товарищи начали стрелять по людям, а затем пустились в погоню за ними по окрестным холмам, убив 17 человек, включая заместителя мэра, и ранив многих других. Опасаясь, что гвардейцы вернутся и сожгут Ла-Грайю, многие жители укрылись в близлежащих деревнях. 50 членов FNTT арестовали, в том числе мэра-социалиста Йесте[454]. Стычки в Йесте и других местах могли привести к крупномасштабному кровопролитию. Однако руководство FNTT сдерживало рядовых членов, призывая их верить в ускоренное проведение правительством аграрной реформы. Столкнувшись с новой решимостью Народного фронта, крупные землевладельцы начали искать защиты у военных.

Не менее агрессивными были землевладельцы в Бадахосе, когда 20 мая гражданский губернатор предпринял экстраординарный шаг – закрыл провинциальную штаб-квартиру Ассоциации владельцев сельских поместий, которая координировала саботаж уборки урожая и локаут профсоюзной рабочей силы[455]. Это было бесполезно; многие землевладельцы предпочли оставить урожай зерновых гнить, чтобы вынудить рабочих подчиниться. К их ярости, гражданский губернатор постановил, чтобы рабочие собрали урожай и взяли себе его часть вместо зарплаты[456]. В провинции Касерес хорошо вооруженные фалангисты систематически устраивали провокации. Среди правых, арестованных там за нарушения общественного порядка весной и летом 1936 года, было несколько членов JAP[457].

От отчаяния голодавших рабочих до беспорядков был один шаг. Масштабы голода в сельской местности Испании в 1936 году сегодня почти невозможно представить. 21 апреля гражданскому губернатору Мадрида сообщили, что единственным доступным белком для крестьян в провинции являлись ящерицы, а дети в школах падали в обмороки от недоедания. Гражданский губернатор Сьюдад-Реаля сообщил, что на юге провинции крестьяне выживали за счет вареных сорняков. В Кинтанар-де-ла-Орден в Толедо мужчин и женщин находили на улицах без сознания от истощения. Во многих деревнях, и не только на юге, голод приводил к массовым вторжениям в поместья с целью кражи урожая или скота. Нередки были и нападения на продовольственные магазины. В Фуэнте-де-Кантос в Бадахосе в мае 1936 года на собрании, посвященном безработице, выступил лидер местных социалистов. Пораженный очевидным бедственным положением мужчин, женщин и детей из числа своих слушателей, он призвал их следовать за ним туда, где имелась еда для всех. Он привел их в одно из поместий крупнейшего в округе собственника, графа де ла Корте. Эти земли использовались в основном в качестве пастбищ для свиней и овец. Голодные горожане набросились на свиней и, убив их палками и ножами, вернулись в Фуэнте-де-Кантос, окровавленные и пошатывавшиеся под тяжестью убитых животных. Дальше к северу от Бадахоса, в Кинтана-де-ла-Серена, поденщики, чтобы накормить свои семьи, проникли в поместье и угнали овец[458].

В совершенно иных условиях консервативной Старой Кастилии устроить беспорядки было гораздо труднее. Сеговия являлась преимущественно аграрной провинцией, где организованный рабочий класс был сравнительно небольшим, а его незначительная сила опиралась главным образом на железнодорожников[459]. 8 марта в столице провинции произошло столкновение, спровоцированное нападением членов JAP и нескольких фалангистов на рабочих, отдыхавших на воскресных танцах. По маршу протеста рабочих открыли огонь снайперы JAP. В ответ левые напали на штаб-квартиру Acción Popular. Несмотря на участие JAP в инцидентах с применением оружия, большинство столкновений не выходили за рамки словесных оскорблений. В городе Куэльяр на севере провинции члены UGT не позволили работать строителям, отказавшимся вступить в профсоюз. На юге, в деревне Отеро-де-лос-Эррерос, рабочие, возвращавшиеся с демонстрации, заставили местного фалангиста поцеловать их красный флаг. Позднее «жертва» возглавила местные репрессии и инициировала бритье голов левых девушек.

Несмотря на незначительные антирелигиозные диверсии, например в виде петард, запущенных у дверей монастыря отцов-кармелитов, празднование Страстной недели в начале апреля прошло в большинстве церквей столицы провинции. Правая газета Сеговии El Adelantado даже отметила уважение, проявленное некатоликами к участникам различных церемоний и религиозных служб. Однако в июне церковные власти отменили традиционную процессию в честь праздника Тела Христова, вместо этого проведя торжественное празднование в соборе. Причиной стало простое возмущение тем, что левые имели наглость вывешивать свои плакаты и организовывать демонстрации с флагами и выкрикиванием лозунгов. Несмотря на относительное спокойствие, позже эту напряженность использовали для оправдания репрессий[460]. На самом деле, еще в апреле военные заговорщики в Сеговии обратились к местному лидеру фалангистов Дионисио Ридруэхо с просьбой подготовить своих людей, пусть и немногочисленных, к участию в перевороте[461].

На национальном уровне усугубить напряжение постарался Хиль Роблес, осудив 16 июня в кортесах правительство под видом призыва к «скорейшему принятию мер, чтобы положить конец состоянию подрывной деятельности, в котором пребывает Испания». На первый взгляд сформулированная как призыв к умеренности, его речь была, по сути, сообщением среднему классу, что от демократического режима нечего ждать. Зная об успешно продвигавшейся подготовке армии, Хиль Роблес зачитал перечень беспорядков, которые якобы произошли после выборов. Он возложил на правительство всю ответственность за список из 269 случаев убийств, избиений, ограблений, поджогов церквей и забастовок (к этой статистике 15 июля он добавит еще 61 погибшего). Кое-что из этого было правдой, кое-что – выдумкой, но все это подавалось в леденящих кровь выражениях. Он не указал, что правые играли какую-либо роль в описанных им инцидентах или что многие из погибших были рабочими, убитыми Гражданской гвардией или другими силами правопорядка. Наоборот, он протестовал против заключения в тюрьму фалангистов и террористов JAP и наложения штрафов на непокорных работодателей. Пока правительство опиралось на голоса социалистов и коммунистов, громогласно заявил Хиль Роблес, в Испании не могло быть ни минуты покоя. В конце он сказал: «Сегодня мы являемся свидетелями похорон демократии»[462].

Точность приведенных Хилем Роблесом цифр вызывает много споров. В самом полном последнем исследовании – Эдуардо Гонсалеса Кальехи – указывается 351 погибший. Примечательно, что самые высокие показатели – 67 в Мадриде и 34 в Севилье – были отмечены в городах, где фалангистские боевики действовали наиболее активно. Следующими по количеству жертв стали Сантандер – 23 убитых, и Малага – 20. В других южных провинциях также оказалось немало погибших: в Гранаде – 14, в Мурсии – 13, в Кордове – 11, в Касересе – 10, в Уэльве – 8. В других высококонфликтных провинциях количество жертв было на удивление низким: в Хаэне – 1, в Бадахосе и Кадисе – по 4, в Альмерии – 3. Тем не менее сосредоточенность на количестве смертей, как бы важна она ни была, упускает из виду более масштабную проблему повседневного насилия, связанного с крайней нищетой и социальными притеснениями. В другом исследовании, проведенном Рафаэлем Крусом, утверждается, что виновниками 43 % всех смертей стали представители сил правопорядка. Они явились следствием чрезмерно жесткой реакции при подавлении мирных демонстраций, жертвами которых оказались почти исключительно левые. Те же силы порядка поддерживали военное восстание, несмотря на то что наибольшее число погибших пришлось на март и что в дальнейшем уровень смертности постепенно снижался[463].

Беспорядки были частыми, но эпизодическими и едва ли повсеместными. Картина полной анархии создавалась в прессе и выступлениях Хиля Роблеса и других – просто путем объединения всех драк, потасовок и забастовок, какими бы незначительными они ни были, в категорию «социальные беспорядки». Инциденты преувеличивались, а статистика раздувалась. В Мадриде американскому послу Клоду Бауэрсу рассказывали истории о том, как неуправляемые толпы зверски убивали монархистов и скармливали их тела свиньям[464]. Страх перед насилием и беспорядками порождался тем, что люди читали о других местах. Некоторые из тех, кто возмущался нарушением правопорядка, также говорили о своем облегчении от того, что, к счастью, это не коснулось их собственных городов[465].

Статистические данные бессмысленны без социального контекста. Например, в Торревьехе (Аликанте) в начале марта сообщалось, что «экстремисты» сожгли хижину, гостиницу, клуб Радикальной партии и муниципальную канцелярию. Произошло это потому, что с балкона гостиницы по проходившей мимо мирной демонстрации с участием духового оркестра были произведены выстрелы, и одного из демонстрантов ранили. Это спровоцировало нападение на гостиницу и другие преступления. Среди арестованных и обвиненных в стрельбе оказались владелец гостиницы, приходской священник и двое его братьев, а также учитель городской католической школы[466].

Уже 1 июля Мола жаловался: «Совершались попытки спровоцировать насилие между правыми и левыми, которые мы могли бы использовать как повод для дальнейших действий, но пока – несмотря на помощь определенных политических деятелей – они не реализовались в полной мере, потому что все еще есть идиоты, верящие в сосуществование с представителями масс, преобладающими в Народном фронте»[467]. Возможно, идеальные условия для переворота, которые удовлетворили бы Молу, и не были достигнуты, однако насилие правых боевиков, подстрекательские выступления Кальво Сотело и Хиля Роблеса и акцент, делавшийся правой прессой на событиях, во многом подтолкнули средний класс в объятия военных заговорщиков.

Публичные высказывания Хиля Роблеса следует рассматривать в свете его тайной поддержки военного заговора, который он описывал как «законное движение сопротивления анархии, угрожавшей самому существованию страны». В конце мая он посоветовал американскому журналисту Эдварду Ноблау взять отпуск в начале июля, чтобы успеть вернуться вовремя и осветить военный переворот[468]. 27 февраля 1942 года он отправил из Лиссабона франкистским властям подписанное заявление о своей роли в перевороте, в котором говорилось, что он «помогал советами, моральным стимулированием, тайными приказами о сотрудничестве и даже экономической помощью в виде значительных сумм, взятых из избирательных фондов партии». Последнее было отсылкой к 500 000 песет, переданным им Моле в уверенности, что первоначальные жертвователи одобрили бы его действия. Часть этих денег ушла на выплаты фалангистам и карлистской «Рекете», присоединившимся к военным мятежникам в Памплоне 19 июля[469]. Хиль Роблес также пытался помочь Моле в переговорах об условиях участия в восстании карлистов. В начале июля он сопровождал владельца ABC Хуана Игнасио Луку де Тену в Сен-Жан-де-Люз в тщетной попытке убедить лидера карлистов Мануэля Фаль Конде отказаться от своего требования к мятежникам использовать монархический флаг и исполнять монархический гимн[470].

В течение июня и июля Хиль Роблес инструктировал провинциальных лидеров CEDA о том, что после начала восстания все члены партии должны будут немедленно поддержать военных, партийные организации – оказывать всестороннее содействие, молодежные секции – присоединиться к армии и не создавать отдельных ополчений, членам партии не следует участвовать в репрессиях против левых, борьбы за власть с другими правыми группами нужно будет избегать и оказывать властям максимальную финансовую помощь. Было проигнорировано только указание о репрессиях, и члены CEDA приняли в них активное участие, особенно в Гранаде и городах Старой Кастилии. Первой секцией CEDA, присоединившейся к мятежу, стала Derecha Regional Valenciana. Ее умеренный лидер Луис Лусия, христианский демократ, был оттеснен на второй план генеральным секретарем Хосе Марией Костой Серрано. Когда в июне генерал Мола завершал подготовку участия гражданского населения, Коста Серрано предложил 1250 человек на самое начало восстания и пообещал еще 10 000 человек через пять часов и 50 000 человек через пять дней. Наряду с местными отделениями Фаланги, Renovación Española и карлистов, радикальное крыло DRV было отдано Костой Серрано в распоряжение военной хунты. В начале войны Лусия выступил с заявлением, осудившим переворот. Будучи правым политиком, он скрывался от анархистов, но его поймали и посадили в тюрьму в Барселоне. Тем не менее в 1939 году франкисты предали его суду и приговорили к смертной казни за участие в так называемом военном мятеже. Позже приговор заменили тридцатью годами тюремного заключения[471].

В результате кампании социалистов по возвращению общих земель, которая пользовалась поддержкой министра сельского хозяйства Мариано Руиса-Фунеса, военное вмешательство стало казаться землевладельцам все более насущной необходимостью[472]. Риторика землевладельцев и их прессы порождала ощущение полной катастрофы и апокалипсиса. 10 июля ABC сетовала на то, что 80 % земель окажется в руках муниципалитетов и что появятся города, где частная собственность исчезнет[473]. Молодые члены семей землевладельцев вступали в Фалангу. Предвидя переворот, многие собственники переезжали в свои дома в крупных городах провинций, или в Мадрид или Севилью, или, в случае очень богатых, даже в Биарриц или Париж, где они перечисляли взносы и с нетерпением ждали новостей о военном заговоре. За собой они оставляли банды фалангистов, которые нападали на местных социалистов под защитой Гражданской гвардии. В Дон-Бенито Гражданская гвардия помогала местным фалангистам, когда те забрасывали зажигательными бомбами Casa del Pueblo[474]. FNTT часто жаловалась, что жертвами гвардейцев всегда становились рабочие, и осуждала накопление землевладельцами оружия. Утверждалось, что в Пуэбла-де-Альморадьель на юге Толедо у местных правых находилось 200 ружей, 300 пистолетов и более 50 винтовок[475]. Когда рабочие пытались взыскать с землевладельцев не выплаченную ими зарплату, они часто сталкивались с гвардейцами. Те, кто выдвигал такие требования, неизменно оказывались в числе жертв колонн правых, захватывавших их города в первые месяцы Гражданской войны[476].

Ненависть между безземельными крестьянами и владельцами и их управляющими была частью повседневной жизни на юге. Один крупный землевладелец из Севильи, Рафаэль де Медина, писал о «непонимании имущих и зависти неимущих», о тех, кто ходил в веревочных сандалиях, и о тех, кто передвигался на автомобиле. Когда они с отцом проезжали мимо рабочих, шедших по проселочной дороге, то замечали их «мрачный взгляд, выражавший такое глубокое презрение и такую неприкрытую горечь, что это было подобно удару грома». Медина всегда носил с собой пистолет на встречи с профсоюзными лидерами, на которых обсуждались условия труда[477].

Эту ненависть объяснил гражданский губернатор Севильи Хосе Мария Варела Рендуэлес. Многие из действительно крупных собственников, герцогов, графов и даже очень богатых владельцев неаристократического происхождения жили в Париже, Биаррице или Мадриде. Они изредка наведывались в свои владения, чтобы поохотиться и показать их друзьям. Там их презрение к рабочим было очевидным. Они, как и менее знатные землевладельцы, жившие в своих поместьях, часто ради забавы пользовались женами, сестрами и дочерьми своих работников. Их управляющие вели хозяйство, творя произвол: при найме и увольнении работников они игнорировали закон. После злоупотреблений 1933–1935 годов возвращение к власти левых городских советов в результате выборов в феврале 1936 года привело к ухудшению обстановки. Преобладал дух не примирения, а откровенной ненависти. По словам Варелы Рендуэлеса, безземельные батраки хотели последовать примеру своих «благодетелей»: «Все, чего они желали, – это лишь воплотить то варварство, которое они усвоили в качестве преподанного ранее им урока»[478].

Ключевой составляющей ненависти между бедными и богатыми слоями сельского населения, как отмечал Варела Рендуэлес, было то, как использовали женщин-пролетариев и издевались над ними. Бальдомеро Диас де Энтресотос выразил снисходительное и эксплуататорское отношение сельских средних классов, когда с возмущением писал о тех, кто пытался освободиться от проституции, к которой их принуждали:

Вы жили за счет романтических приключений сеньорито… Эти сеньорито, некогда ваши друзья, жили для вас так же, как вы жили для них. Вы считаете, что они крали муниципальные средства? Не думаю, но если и крали, то народные деньги возвращались к народу в лице хорошеньких пролетарских женщин.

Сеньорито не могли оставаться в стороне. Во время сиесты они приходили в ваши бордели, сидели в одних рубашках в тени разросшихся виноградных лоз и оставляли вам банкноты на пивных ящиках. Они скрашивали скуку ваших ночей вином и музыкой. Они были настоящими демократами. А есть ли что-то более демократичное, чем спать в объятиях дочерей народа? Щедрые, истинно андалусские сеньорито[479].

Проницательность и сочувствие, с которыми Варела Рендуэлес интерпретировал напряженность в сельской местности, были редкостью. В примечаниях к своей незаконченной автобиографии генерал Санхурхо сделал показательный комментарий: «В действительности аграрная проблема, во имя которой совершается столько ошибок в ущерб землевладельцам и в ущерб всей экономике Испании, существует только в Мадриде на устах демагогов, использующих ее как способ возбуждения сельского населения и манипулирования им. Аграрная проблема – это изобретение таких людей, как Маргарита Нелькен»[480].

1 июля Мола пожаловался, что запланированная череда провокаций и репрессий не убедила общественное мнение посчитать военное восстание законным. Менее чем через две недели эта цель была достигнута. Вечером 12 июля фалангисты убили лейтенанта Штурмовой гвардии Хосе дель Кастильо Саенса де Техаду[481]. Это преступление во многом объяснялось катастрофическими последствиями того, что двумя месяцами ранее, 7 мая, отряд фалангистов застрелил друга Кастильо капитана Карлоса Фараудо де Мичеса. В тот же день премьер-министр и военный министр Сантьяго Касарес Кирога показал своему адъютанту, майору ВВС Игнасио Идальго де Сиснеросу, правый черный список из 14 членов Unión Militar Republicana Antifascista (UMRA, Республиканский антифашистский военный союз)[482], который был создан в конце 1935 года для борьбы с деятельностью UME. Фараудо шел в нем под номером 1, Кастильо – под номером 2, а Идальго де Сиснерос – под номером 4[483].

После убийства Фараудо призывы к возмездию затихли. Однако, когда убили и Кастильо, его товарищи по Штурмовой гвардии из казармы Понтехос, расположенной за зданием Главного управления безопасности на мадридской площади Пуэрта-дель-Соль, твердо решили отомстить. Ранним утром следующего дня они отправились свести счеты с каким-нибудь видным правым политиком. Не сумев задержать Хиля Роблеса, отдыхавшего в Биаррице, они похитили Кальво Сотело, а вскоре после того, как он сел в грузовик, один из гвардейцев застрелил его. Затем они отвезли тело на муниципальное кладбище, где его обнаружили на следующее утро[484]. Лидеры республиканцев и социалистов пришли в ужас, а власти немедленно начали тщательное расследование. Для правых это была возможность совершить переворот, длительная подготовка к которому близилась к завершению.

На похоронах Кальво Сотело Антонио Гойкоэчеа поклялся подражать его примеру, отомстить за его смерть и спасти Испанию. Еще более воинственной была речь, произнесенная 15 июля в постоянном комитете кортесов графом де Вальельяно от имени карлистов и Renovación Española. Вальельяно, довольно неточно сославшись на «это беспрецедентное преступление в нашей политической истории», утверждал, что Кальво Сотело выступал против любого насилия. Возложив коллективную ответственность за происшествие на депутатов Народного фронта, он объявил об уходе монархистов из парламента. Хиль Роблес в том, что должно было стать его последним выступлением в парламенте, выразил согласие с Вальельяно и обвинил правительство в насилии последних месяцев и убийстве Кальво Сотело. Прекрасно зная о целях неминуемого военного восстания, он упомянул, что партии Народного фронта станут первыми жертвами грядущего ответного удара[485].