После победы на выборах в ноябре 1933 года правые перешли в наступление как раз в тот момент, когда кризис безработицы достиг своего пика. В декабре того же года по всей Испании без работы оставались 619 000 человек, что составляло 12 % от общей численности рабочей силы. В отсутствие в Испании систем социального обеспечения эти показатели, хотя и были гораздо ниже, чем в Германии и Италии, означали повсеместные и огромные физические лишения. Поскольку лидер социалистов Франсиско Ларго Кабальеро больше не возглавлял Министерство труда, никакой защиты не было даже для тех, кто работал. В Хаэне, например, новый гражданский губернатор-радикал отменил существовавшие соглашения об условиях труда. В случае с turno riguroso (строгой ротацией рабочих мест среди безработных) во время сбора урожая оливок хозяева получили возможность предоставлять работу только самой дешевой рабочей силе, не состоявшей в профсоюзе. В результате многие семьи оказались на грани голодной смерти[227]. Ухудшение условий привело к увеличению давления со стороны рядовых членов профсоюзов на профсоюзных лидеров: они требовали от них активных действий, особенно в сельском хозяйстве, металлургии и строительстве – отраслях, работники которых были представлены значительными группами в UGT. На аграрном юге количество безработных было значительно больше, чем в промышленных районах. Серьезнее остальных пострадали провинции Хаэн, Бадахос и Кордова, где число безработных превышало средний показатель по стране на 50 %. Как только землевладельцы начали полностью игнорировать социальное законодательство и мстить за неудобства предыдущих двух лет, безработица стала еще выше. К апрелю 1934 года она достигла показателя в 703 000 человек[228].

В противовес всему этому Ларго Кабальеро отвечал на беды простых рабочих лишь пустыми революционными лозунгами. Однако тот факт, что у него не было конкретных планов восстания, не уменьшил опасений среднего класса, вызванных как его заявлениями, так и стремлением анархистов к революционному насилию. По сути, когда 8 декабря 1933 года CNT наивно призвала к новому общенациональному восстанию, социалисты демонстративно остались в стороне. В итоге на призыв откликнулось лишь несколько традиционно анархистских районов. Несмотря на то что сторонники CNT в Астурии и большей части Андалусии отказались действовать, по стране прокатилась волна эпизодческих забастовок с применением насилия, несколько поездов сошли с рельсов, а посты Гражданской гвардии подверглись нападениям. В Галисии, Риохе, Каталонии и Аликанте восстание быстро подавили и арестовали несколько сотен человек. По всей Испании были убиты 125 человек: 16 – из сил правопорядка, 65 анархистов и 44 – из числа невинных прохожих[229].

9 декабря в Бухалансе, в высококонфликтной Кордове, раздались отголоски Касас-Вьехас. Ситуация там все время накалялась из-за пренебрежения землевладельцами соглашением об оплате и условиях труда. Крестьяне-анархисты захватили часть города и попытались взять ратушу. В ответ Гражданская гвардия атаковала все дома, двери которых не были открыты. В результате тридцатишестичасовой борьбы погибли 1 гвардеец, 2 анархиста и 4 невинных мирных жителя, в том числе 1 женщина, 1 восьмилетний ребенок и 1 пожилой землевладелец. Двух предполагаемых зачинщиков гвардейцы схватили в соседней Поркуне и застрелили «при попытке к бегству». Было задержано 200 человек, многие из них подверглись жестоким избиениям со стороны Гражданской гвардии. Гражданский губернатор Мариано Хименес Диас возложил вину за события в Бухалансе на землевладельцев, которые игнорировали трудовые соглашения и накапливали огнестрельное оружие[230].

О масштабах социальной ненависти в Кордове можно судить по свидетельству профсоюзного лидера из Баэны:

Те же хозяева, которые тратят 400 000 песет на шаль для статуи Девы Марии или на распятие для церкви, жалеют оливкового масла на еду для рабочих и предпочитают заплатить адвокату 25 000 песет, чем лишние 25 центов поденщикам, чтобы не создать прецедента и не позволить рабочим добиваться своего. В Баэне был сеньорито[231], который загонял скот на засеянные поля, вместо того чтобы платить жнецам оговоренную зарплату. Один священник, у которого была ферма, когда парень спускался за оливковым маслом, делал вмятины в оловянном кувшине, чтобы в него помещалось меньше масла.

Далее этот профсоюзный лидер прокомментировал неуступчивость работодателей в вопросах какого-либо улучшения ужасного положения сельскохозяйственных рабочих:

У них были власть, влияние и деньги; у нас же за спиной было всего две-три тысячи поденщиков, и нам постоянно приходилось сдерживать их, поскольку отчаяние из-за невозможности прокормить своих детей превращало мужчин в диких зверей. Мы знали, что работодатели, хорошо защищенные силами правопорядка, не беспокоились о жертвах, потому что они просто подкупали чиновников, чтобы те меняли документы и делали черное белым. На самом деле, они были рады насилию, потому что оно служило удобным предупреждением для каждого мятежника о том, как опасно плыть против течения.

Его собственный опыт молодости был показателен:

В те несколько раз (два или три), когда я ходил с комитетом обсуждать условия с работодателями, единственным вопросом, который поднимался, была зарплата; о еде или количестве часов работы не могло быть и речи, поскольку все это считалось включенным в статью «Местные обычаи и нравы», что означало просто работу до ломоты в спине, от рассвета до заката, или в течение стольких часов, сколько добавляли бригадиры, лизавшие задницы своим хозяевам, – то есть с момента, когда едва светало, до наступления времени, когда становилось слишком темно, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Помню, во время одной жаркой дискуссии один из касиков назвал меня «сопливым пацаном, недавно вылезшим из скорлупы», и сказал, что, если бы мой отец знал, насколько я глуп, он бы не стал подбрасывать мне корм. Это истощило мое терпение, я встал и как можно серьезнее сказал ему: «Это правда, сеньор, что мне не раз приходилось есть не корм для скота, нет, но остатки жареного хлеба, которые вы выбрасываете на корм своим собакам, – очень христианский поступок в городе, где дети рабочих умирают от голода»[232].

В западном регионе Эстремадура, где преобладали крупные поместья, или латифундии, произошел ряд кровавых инцидентов с участием CNT. В провинции Касерес, в Навальмораль-де-ла-Мата, были подожжены две церкви[233]. Однако, поскольку социалистическая Национальная федерация землевладельцев (FNTT) не участвовала в этом, более южная провинция Бадахос осталась практически незатронутой, за исключением Вильянуэва-де-ла-Серена. Там сержант пехоты Пио Сопена Бланко вместе с 8 такими же анархистами захватил призывной пункт, убив 2 гвардейцев и ранив еще 1. Их окружили, но вместо того, чтобы подождать, пока они сдадутся, объединенные подразделения Гражданской гвардии, Штурмовой гвардии и армии обстреляли здание из крупнокалиберных пулеметов и артиллерии. Пио Сопена и 2 других анархистов погибли во время атаки, а еще 6 хладнокровно расстреляли. Хотя местные социалисты не были замешаны в этом, мэра и служащих Casa del Pueblo (клуба рабочих) арестовали. Casa del Pueblo в Вильянуэве и еще пять других таких клубов были закрыты[234].

Эти инциденты с участием CNT отвлекали внимание от усугублявшейся проблемы недоедания. Ее причина заключалась не только в том, что землевладельцы урезали зарплаты и отказывали в работе членам профсоюзов, но и в росте цен на товары первой необходимости. После того как новое радикальное правительство отменило контроль над ценами на хлеб, его стоимость выросла на 25–70 %. Демонстрации голодных женщин, детей и стариков, требовавших хлеба, стали частым явлением[235]. Таким образом, в конце 1933 года лидеры социалистов столкнулись с усилением агрессивных настроений среди масс, которые подпитывались поведением работодателей и горечью от мнимой несправедливости поражения на выборах. Удрученные решимостью правых уничтожить то, что они считали базовым гуманитарным законодательством, еще больше членов профсоюзного движения и молодежного крыла PSOE (Federación de Juventudes Socialistas, FJS, Федерации социалистической молодежи Испании) пришли к убеждению, что буржуазная демократия никогда не позволит установить даже минимальную социальную справедливость, не говоря уже о полноценном социализме. Боясь потерять поддержку, Ларго Кабальеро отреагировал еще бóльшим повышением своего революционного тона. В середине января 1934 года он заявил, что для преобразования общества необходимо вооружить народ и разоружить силы капитализма – армию, Гражданскую гвардию, Штурмовую гвардию, полицию и суды: «Нельзя вырвать власть из рук буржуазии, просто болея за социализм»[236].

Эта резкая риторика не подкреплялась какими-либо серьезными революционными намерениями, но, транслируемая правой прессой, она лишь усиливала страхи среднего класса. Словесный экстремизм Ларго Кабальеро был рассчитан на рядовых недовольных, но также имел целью оказать давление на президента Алькалу Самору, чтобы тот назначил новые выборы. Это было опасно безответственно. Если бы президент не отреагировал на давление, социалистам пришлось бы либо выполнить угрозы Ларго Кабальеро, либо отступить и потерять лицо перед своими активистами. Поскольку вероятность осуществления его угроз была невелика, из последствий могли извлечь выгоду только правые.

Непродуманная риторика Ларго Кабальеро являлась отражением как агрессивных нападок на социальное законодательство, последовавших за победой правых на выборах, так и страха перед фашизмом. Он чувствовал, что должен был ответить делегациям рабочих из провинций, которые приехали в Мадрид, чтобы умолять руководство социалистической партии (PSOE) организовать контрнаступление[237]. В то же время он и другие подозревали, что возможный фашистский переворот угрожал не только законодательству Республики, но и им самим. Уходивший в отставку министр юстиции Фернандо де лос Риос 22 ноября сообщил исполкому PSOE о планах подготовки правыми переворота, который предусматривал арест руководства социалистов[238]. В течение ноября и декабря в социалистической прессе часто появлялись материалы, указывавшие на фашистские амбиции Хиля Роблеса и CEDA. Среди перепечатанных документов были планы CEDA по созданию гражданского ополчения для борьбы с революционной активностью со стороны рабочего класса. Из других документов следовало, что при молчаливом одобрении полиции CEDA собирала досье на рабочих в каждой деревне с полной информацией о ведении ими «подрывной деятельности», что означало членство в профсоюзе. Появление ополченцев в форме молодежного движения CEDA (Juventud de Acción Popular) было воспринято как доказательство подготовки к установлению фашизма в Испании[239].

В рядах социалистической молодежи и среди младших, неопытных членов профсоюза неизбежно начался значительный подъем революционных настроений. Ларго Кабальеро был рад пойти навстречу их требованиям, чтобы они не переметнулись к более воинственной CNT. Хотя на совместном заседании руководства профсоюза (UGT) и партии (PSOE) 25 ноября предложения революции были отклонены, умеренный Индалесио Прието неохотно согласился с необходимостью «оборонительных действий». Оба руководителя пошли на компромисс, приняв декларацию, призывавшую рабочих быть готовыми начать мятеж и противостоять «реакционерам в случае, если они выйдут за рамки Конституции в своем публичном стремлении свести на нет работу Республики». Для подготовки этих «оборонительных действий» был создан совместный комитет PSOE-UGT[240]. Неучастие социалистов в восстании CNT двумя неделями позже показало, что их стремление к проведению реформ возобладало над новой революционной риторикой. Поддержка CEDA нападения на профсоюзы, а также заявленная ею решимость разгромить социализм и построить корпоративистское государство делали ее для большинства испанских левых неотличимой от итальянской фашистской партии или ранней нацистской партии. Лидеры социалистов хотели избежать ошибок, допущенных их немецкими и итальянскими товарищами, но у них не было реальных намерений организовать революцию. Вместо этого они надеялись, что угрозы революцией успокоят недовольство рядовых членов партии и сдержат агрессию правых.

Ни одна социалистическая организация не приняла участия в акции CNT, хотя несколько отдельных активистов сделали это, полагая, что это и были «оборонительные действия», о которых договорились 26 ноября[241]. В кортесах Прието осудил «это пагубное движение». Однако, когда и Хиль Роблес, и лидер монархистов Антонио Гойкоэчеа с энтузиазмом предложили правительству помощь в подавлении подрывной деятельности, Прието отреагировал гневно. Его возмущало, что «враги Республики» поддерживали режим только тогда, когда речь шла о репрессиях против рабочего класса. Из-за их решимости заставить замолчать рабочие организации Прието проницательно сказал правым депутатам: «Вы закрываете нам все выходы и провоцируете нас на кровавый конфликт»[242].

16 декабря Леррус сформировал правительство при парламентской поддержке CEDA. Три дня спустя Хиль Роблес выступил в кортесах с программным заявлением, в котором объяснил, что в обмен на голоса CEDA он ожидает амнистии для тех, кого посадили за переворот Санхурхо в августе 1932 года, и тщательного пересмотра религиозного законодательства Учредительных кортесов (названных так потому, что именно этот парламент разработал и утвердил республиканскую конституцию). Наибольшую тревогу у левых вызывали его требования отменить реформы, улучшавшие положение безземельного крестьянства, – законы о муниципальных границах и об обязательной обработке земли, а также введение восьмичасового рабочего дня и смешанных судов присяжных (арбитражных комитетов). Также Хиль Роблес требовал сокращения площади земель, подлежавших экспроприации в соответствии с законопроектом об аграрной реформе, и осуждал социалистическую концепцию оседания крестьян на земле. Левых беспокоило его заявление о том, что его цель – возглавить правительство и изменить Конституцию: «Мы не торопимся, мы хотим, чтобы другие предложения провалились и непосредственный опыт показал испанскому народу, что может быть только одно решение, однозначно правое решение». За спокойным тоном скрывалась серьезная угроза: если события покажут невозможность развития инициатив правого крыла, Республика поплатится за последствия. Неудивительно, что социалисты расценили это выступление как фашистское[243]. В ответ Индалесио Прието ясно дал понять, что для социалистов законодательство, которое Хиль Роблес намеревался отменить, делало Республику стоящей того, чтобы ее защищать. Он пригрозил, что социалисты защитят Республику от диктаторских амбиций Хиля Роблеса, устроив революцию[244]. В этом обмене мнениями просматривалось закладывание основ для кровавых событий октября 1934 года.

О сложнейшей дилемме, с которой столкнулось руководство PSOE, Фернандо де лос Риос рассказал 2 января 1934 года, когда посетил бывшего премьер-министра Мануэля Асанью. Асанья записал в своем дневнике:

Он рассказал мне о невероятных и жестоких преследованиях, которым подвергались политические и профсоюзные организации рабочих со стороны властей и работодателей. Гражданская гвардия осмеливалась делать то, чего никогда не осмеливалась делать раньше. Сдержать возмущение масс было невозможно. Лидеры социалистов испытывали подавленность. Чем все это закончится? Вероятно, большим несчастьем. Я знал о варварской политике, проводимой правительством, о том, как землевладельцы обрекают сельских рабочих на голод, о мести и репрессиях в отношении других рабочих.

Я знаю лозунг «Пусть Республика кормит вас» [Comed República]. Но все это и многое другое, о чем рассказал мне де лос Риос, и меры правительства, и политика радикального большинства CEDA в кортесах, направленная только на то, чтобы свести на нет работу Учредительных кортесов, не делали ни целесообразным, ни оправданным начало социалистической партией и UGT силового движения.

Асанья категорически заявил де лос Риосу, что долг социалистического руководства – заставить своих сторонников понять, что восстание было бы безумием, – даже ценой собственной популярности. Он объяснил это тем, что «нет никаких оснований ожидать от правых спокойной реакции или даже ограничения их реакции лишь восстановлением закона и порядка. На самом деле они злоупотребят своей победой и выйдут далеко за рамки того, что уже происходит и о чем они заявляют». Вскоре после этого де лос Риос передал пророческие слова Асаньи исполнительному комитету PSOE. Однако, в силу неуступчивости работодателей, лидеры партии не могли сказать своим рядовым членам, чтобы те набрались терпения[245].

В отделения PSOE со всей Андалусии и Эстремадуры поступали сообщения о провокациях со стороны землевладельцев и гвардейцев. Новое правительство назначило несколько консервативных губернаторов провинций на юге, что вскоре привело к безнаказанному нарушению закона и росту «превентивной жестокости» Гражданской гвардии. В деревне Эль-Реаль-де-ла-Хара, расположенной в сьерре в северной части провинции Севилья, местные землевладельцы отказались нанимать рабочих, состоявших в профсоюзе. Последовавшая за этим забастовка продолжалась несколько месяцев, а в декабре 1933 года гвардейцы жестоко избили нескольких голодавших рабочих, которых поймали с желудями, украденными из свиных корыт. Когда мэр деревни выразил протест командиру местной Гражданской гвардии по поводу этих злоупотреблений, гражданский губернатор отстранил первого от должности. В Вента-де-Бауль (Гранада) вооруженные охранники одного из касиков, члена CEDA, избили местных профсоюзных лидеров[246].

В Фуэнте-дель-Маэстре, Фуэнте-де-Кантос, Кармоните и Алькончеле (Бадахос) именно Гражданская гвардия устраивала побоища, когда голодных рабочих ловили за сбором опавших оливок и желудей. В других районах Бадахоса, чтобы рабочие не могли таким образом утолить голод, хозяева выводили в поля свиней, которые поедали опавший урожай. Нескольких yunteros (пахарей), начавших распахивать заброшенное поместье, посадили в тюрьму, а в соседнем Орначосе Гражданская гвардия заняла Casa del Pueblo. А в связи с гибелью людей девятью месяцами ранее в том же городе ничего не было предпринято. Во многих населенных пунктах, особенно в Бадахосе, Хаэне и Кордове, землевладельцы игнорировали постановление о ротации рабочих мест среди тех, кто был зарегистрирован на местной бирже труда. Они давали работу только тем, кто проголосовал за правых, и систематически отказывали в найме членам FNTT. В Альмендралехо во время сбора винограда и оливок, несмотря на массовую безработицу среди местного населения, привлекли две тысячи сторонних рабочих. В Орельяна-ла-Вьеха и Оливенсе хозяева нанимали только женщин и детей, которым платили лишь часть зарплаты, обычно выплачивавшейся мужчинам[247].

Заработная плата снизилась на 60 %. Голод порождал отчаяние, и по обе стороны социальной пропасти нарастала ненависть. В Приего-де-Кордова делегация членов профсоюза, которые не работали в течение четырех месяцев, обратилась к мэру с просьбой вмешаться. Тот ответил, что не может никого обязать дать им работу, и посоветовал на коленях умолять землевладельцев нанять их. И эта проблема распространялась не только на юг. Один профсоюзный деятель из Вильянуэва-дель-Ребольяр в кастильской провинции Паленсия писал: «Caciques следует быть осторожнее в своем безрассудстве. Наше терпение истощается». Руководство FNTT неоднократно обращалось к новому министру труда Рикардо Самперу с просьбой обеспечить выполнение существовавшего социального законодательства, но все было безрезультатно[248].

В конце декабря 1933 года на рассмотрение кортесов уже был представлен законопроект о выселении крестьян, занявших земли в Эстремадуре годом ранее. В январе 1934 года был временно отменен закон о муниципальных границах. CEDA также представила проекты по свертыванию аграрной реформы 1932 года за счет уменьшения площади земель, подлежавших экспроприации, и по возвращению земель, конфискованных у участников военного восстания в августе 1932 года. Столкновения между Гражданской гвардией и braceros учащались ежедневно[249].

Длившиеся в течение января долгие и зачастую ожесточенные дискуссии между руководством PSOE и UGT о возможных революционных действиях в защиту Республики завершились поражением «осторожной линии». Лидерство в UGT перешло к Ларго Кабальеро и более молодым членам, которые поддерживали его «революционную» риторику. Поскольку PSOE, ее молодежное крыло – FJS, и теперь UGT находились в руках сторонников «радикальной линии», для подготовки революции был немедленно создан объединенный комитет. В организации PSOE, UGT и FJS в каждой провинции разослали семьдесят три наивных инструкции по созданию отрядов ополчения, приобретению оружия, установлению связей с сочувствующими в армии и Гражданской гвардии и организации технического персонала для управления основными службами. Полученные ответы показали абсурдно оптимистичный характер этих целей, и, если не считать потока сообщений, поступивших от комитета, почти никаких практических действий предпринято не было[250].

Однако эти многочисленные сообщения не были тайными. Действительно, революционная риторика самопровозглашенных «большевиков» была крайне неосмотрительной и давала правым достаточно оснований для преувеличения опасности революционного социализма. Буйный радикализм молодых социалистов использовался на протяжении весны и лета 1934 года для оправдания жестких репрессий против забастовок, далеких по своим намерениям от революционных. Согласно совершенно несекретному плану, революционеры собирались начать действовать в том случае, если CEDA позволят принять участие в работе правительства. Между невнятно обсуждавшимся «революционным моментом» и потребностями и деятельностью рабочего движения не было никакой связи. Не продумывалось даже то, как применить потенциал организованной рабочей силы для планировавшейся революции. Напротив, по своей привычке профсоюзного деятеля Ларго Кабальеро 3 февраля убедил новое руководство UGT ничего не предпринимать для прекращения обычных забастовок, которые власти в то время рассматривали как подрывные[251].

Одно из самых далекоидущих последствий неловкого поворота Ларго Кабальеро влево коснулось сельского пролетариата. На заседании национального комитета профсоюза земледельцев, Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT), 30 января 1934 года умеренный исполком подал в отставку и был полностью заменен молодыми радикалами во главе с представителем Наварры Рикардо Сабальсой Элоргой[252]. Новый генеральный секретарь Сабальса носил очки и был высоким, красивым и довольно застенчивым тридцатишестилетним профсоюзным деятелем. Он родился в Эрратсу на севере Наварры. Бедность его семьи вынудила его в возрасте пятнадцати лет эмигрировать в Аргентину. Там Сабальса работал в ужасающих условиях, что побудило его вступить в профсоюз. Всегда стремившийся к самообразованию, он сумел стать школьным учителем, а потом и директором школы. В Испанию вернулся в 1929 году. Живя в Хаке в Пиренеях, Сабальса стал активным членом UGT. В 1932 году он переехал в столицу Наварры, Памплону, где приложил немало усилий для создания местного отделения FNTT. Среди всех провинций Испании в Наварре правые были одними из самых влиятельных и жестоких и грубо нарушали республиканское социальное и трудовое законодательство. После победы на выборах правой коалиции в Наварре, как и на юге страны, местные землевладельцы отказывали в работе членам профсоюзов и игнорировали существовавшее социальное законодательство[253].

Новое радикальное правительство было вынуждено защищать интересы землевладельцев – как в силу настроений более консервативных его членов, так и в силу зависимости от голосов CEDA. Его приход к власти как раз в то время, когда в Германии и Италии набирал силу фашизм, укрепил в социалистическом движении веру в то, что только революционное восстание могло предотвратить установление правой диктатуры. Внутри FNTT Сабальса начал выступать за всеобщую забастовку, чтобы положить конец притеснениям со стороны работодателей. Более старшие руководители UGT не одобрили этой опрометчивой, по их мнению, инициативы, которая, кроме того, могла ослабить будущее восстание против возможной попытки создания авторитарного государства. Подозрения в намерениях правых усилились после назначения в начале марта тридцатидевятилетнего Рафаэля Саласара Алонсо министром внутренних дел.

Саласар Алонсо поспешил созвать подчиненных, отвечавших за общественный порядок, и изложить свои «антиреволюционные» планы. Главой Гражданской гвардии являлся бригадный генерал Сесилио Бедиа де ла Кавальерия. За полицию и Штурмовую гвардию отвечал генеральный директор службы безопасности капитан Хосе Вальдивия Гарси-Боррон, друг Алехандро Лерруса и человек твердых реакционных убеждений. Вальдивия заверил Саласара Алонсо, что они могут полностью положиться на главу Штурмовой гвардии, бескомпромиссного «африканца», подполковника Агустина Муньоса Грандеса, который впоследствии стал вице-президентом в правительстве Франко. Не менее благосклонно Вальдивия отзывался и о капитане Гражданской гвардии Висенте Сантьяго Ходсоне, яром противнике левых, руководителе разведывательной службы, созданной генералом Молой, и коллеге подлого Хулиана Маурисио Карлавильи. Наличие в его подчинении таких реакционных личностей вполне отвечало репрессивным амбициям Саласара Алонсо[254]. Он дал понять обрадованному генералу Бедиа де ла Кавальерии, что Гражданскую гвардию не нужно ограничивать в ее праве вмешиваться в социальные конфликты[255]. Неудивительно, что, когда весной 1934 года произошла серия забастовок отдельных профсоюзов, Саласар Алонсо воспользовался этим поводом для принятия жестких мер. Одна за другой забастовки в полиграфической, строительной и металлургической отраслях приводили в лучшем случае к тупику, а зачастую – к бесславному поражению.

Правые вряд ли могли быть более довольны Саласаром Алонсо. 7 марта он ввел чрезвычайное положение и закрыл штаб-квартиры молодежного движения социалистов, коммунистической партии и анархо-синдикалистской CNT. Его действия одобрил Хиль Роблес, который заявил, что до тех пор, пока министр внутренних дел таким образом защищает социальный порядок и укрепляет принцип власти, правительству гарантирована поддержка CEDA. В серии статей в El Debate подчеркивалось, что это означало принятие жестких мер против так называемой подрывной деятельности рабочих, возмущавшихся снижением заработной платы. Когда пресса CEDA потребовала отменить право на забастовки, правительство Лерруса в ответ объявило, что забастовки с политическим подтекстом будут жестоко подавляться. И для правой прессы, и для Саласара Алонсо все забастовки были политическими. 22 марта El Debate объявила забастовки официантов в Севилье и транспортных рабочих в Валенсии «забастовками против Испании» и призвала к утверждению антизабастовочного законодательства, такого же безжалостного, как в фашистской Италии, нацистской Германии и Португалии Салазара[256]. Правительство расширило свой репрессивный арсенал, увеличив численность Гражданской и Штурмовой гвардии, а также восстановив смертную казнь, отмененную в 1932 году[257].

Не все правые были так довольны, как Хиль Роблес. Один из создателей JONS, Онесимо Редондо, не нашел утешения ни в победе правых на выборах в ноябре 1933 года, ни в действиях Саласара Алонсо. В январе 1934 года он писал: «Готовьте оружие. Учитесь любить металлический лязг пистолета. Ласкайте свой кинжал. Никогда не расставайтесь со своей дубиной мести!» «Молодежь должна быть обучена физической борьбе, должна полюбить насилие как образ жизни, должна вооружиться всем, чем только можно, и любыми средствами уничтожить несколько десятков марксистских мошенников, которые не дают нам жить»[258].

Слабость JONS заставила Онесимо и Рамиро Ледесму Рамоса искать партнеров-единомышленников. Это привело к тому, что в середине февраля 1934 года JONS объединилась с Испанской фалангой, небольшой фашистской партией, которую возглавлял аристократ Хосе Антонио Примо де Ривера[259]. Ни Редондо, ни Ледесму Рамоса не беспокоило, что за два месяца до своего официального открытия в воскресенье 29 октября 1933 года Испанская фаланга приняла финансирование от наиболее консервативных кругов старых правых патрициев. Соглашение, известное как Pacto de El Escorial, заключенное Хосе Антонио Примо де Риверой с монархистами из Renovación Española, связывало Фалангу с военным заговором против Республики[260] Монархисты были готовы финансировать Фалангу, поскольку видели в ней инструмент политической дестабилизации.

Редондо и Ледесма Рамос, вероятно, были успокоены тем, что, когда начался набор в Фалангу, новым активистам предлагали заполнить анкету, в которой спрашивалось, есть ли у них велосипед – эвфемизм для пистолета, – а затем выдавали дубинку. Подготовкой ополчения Фаланги руководил ветеран африканских войн, подполковник Рикардо де Рада, который также был национальным инспектором «Рекете» и активно участвовал в заговоре против Республики[261]. В своей инаугурационной речи Хосе Антонио заявил о приверженности новой партии насилию: «Если наши цели должны быть достигнуты с помощью насилия, давайте не будем останавливаться перед ним… Убеждение очень хорошо в качестве первого инструмента коммуникации. Но единственное допустимое убеждение, когда оскорбляется справедливость или Отечество, – это убеждение кулаков и пистолетов»[262]. Хотя насилие становилось обычным явлением в политике Испании 1930-х годов, ни одна партия не превзошла Фалангу в ее риторике о «музыке пистолетов и варварском барабанном бое свинца». Представление политического убийства как прекрасного акта, а смерти в уличных боях как славного мученичества занимало центральное место в похоронных ритуалах, которые, в подражание практике итальянских фашистских сквадр, следовали за участием фалангистов в уличном насилии[263].

О слиянии Фаланги и JONS под пространным названием Falange Española de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (Испанская Фаланга JONS) было объявлено в Вальядолиде 4 марта 1934 года в Teatro Calderón. В Вальядолид съехались фалангисты из Мадрида и других кастильских провинций. Местные левые объявили всеобщую забастовку, и конная полиция на улицах сдерживала враждебно настроенных рабочих. Внутри театра, украшенного черно-красными флагами FE de las JONS, лес простертых рук приветствовал ораторов фашистским салютом. Провокационные выступления Онесимо и Хосе Антонио Примо де Риверы подстегнули публику выйти на улицы и сразиться с рабочими. Началась стрельба, и к концу дня было много разбитых голов с обеих сторон, а 1 фалангист погиб. Тех левых, которых удалось опознать, мятежники расстреляли во время Гражданской войны[264].

Вскоре после этих событий в Вальядолиде в поисках финансовой помощи и оружия для своих попыток свергнуть Республику в Рим 31 марта прибыла совместная делегация альфонсистов и карлистов. В состав делегации входили Антонио Гойкоэчеа, глава недавно созданной партии Renovación Española, выступавшей за возвращение короля Альфонсо XIII, генерал Эмилио Баррера из заговорщического Unión Militar Española и Антонио Лисарса Ирибаррен, вербовщик карлистской «Рекете». Муссолини предложил финансовую помощь в размере 1 500 000 песет, а также 20 000 винтовок, 20 000 ручных гранат и 200 пулеметов, которые были доставлены через Триполи и Португалию. Кроме того, были достигнуты договоренности о том, что несколько сотен бойцов «Рекете» (карлистских ополченцев) пройдут обучение в итальянской армии в качестве инструкторов[265]. Под руководством своего новоизбранного лидера Мануэля Фаль Конде карлистское движение (Comunión Tradicionalista) формировало полноценную гражданскую армию. Для карлистской молодежной организации, «сытой по горло законностью», насилие являлось неотъемлемой частью образа жизни карлистов. Результатом работы Рикардо де Рады и полковника Хосе Энрике Варелы стало то, что к весне 1936 года Comunión Tradicionalista смогла предложить военным заговорщикам хорошо обученные и хорошо вооруженные силы в количестве 30 000 «красных беретов». Вместе с 8000 человек в Наварре и 22 000 в Андалусии и других местах «Рекете» представляла собой важнейший военный вклад в восстание[266].

22 апреля 1934 года молодежная организация CEDA, Juventud de Acción Popular, провела митинг в фашистском стиле в монастыре Филиппа II в Эль-Эскориаль – выбор места был провокационным антиреспубликанским жестом. Под проливным дождем 20 000 человек собрались на митинге, который в точности повторял нацистские митинги. Они клялись в верности Хилю Роблесу, «нашему верховному вождю», и скандировали: «¡Jefe! ¡Jefe! ¡Jefe!» – испанский эквивалент «Дуче» («вождь», «лидер»). Участники зачитали программу JAP из девятнадцати пунктов, сделав особый акцент на втором пункте – «наши лидеры никогда не ошибаются» – прямом заимствовании из лозунга итальянских фашистов «Il Duce sempre ha raggione»[267]. Лусиано де ла Кальсада, депутат CEDA от Вальядолида, говорил в манихейской манере, идентичной той, которая будет использоваться франкистами во время Гражданской войны. Он утверждал, что «евреи, еретики, протестанты, поклонники Французской революции, масоны, либералы и марксисты» находятся «вне Отечества и против него и являются его врагами»[268].

В апреле 1934 года летчик-монархист и повеса Хуан Антонио Ансальдо по приглашению Хосе Антонио вступил в Фалангу. Ему поручили организацию террористических отрядов. Хосе Антонио особенно хотел отомстить за нападения левых на продавцов газеты Фаланги, F.E. Лидеры JONS приветствовали попытки Ансальдо организовать предпринятие так называемой Кровавой фалангой более жестоких действий. Ледесма Рамос писал: «Его присутствие в партии принесло неоспоримую пользу, потому что он мобилизовал тот активный, склонный к насилию сектор, который реакционный дух порождает повсюду как один из самых плодородных ингредиентов для национальной вооруженной борьбы. Вспомните, какое значение имели подобные группы для немецкого гитлеризма, особенно на ранних стадиях его развития». 3 июня 2000 вооруженных escuadristas собрались на аэродроме в Карабанчеле, пригороде Мадрида. Два автобуса транспортной компании, отказавшейся довезти на собрание еще 300 человек, были сожжены[269].

По сути, на данном этапе правые не нуждались в агрессивной фашистской партии. Сторонники CEDA из числа землевладельцев одержали большую победу, окончательно отменив закон о муниципальных границах. Позиции CEDA укрепились 25 апреля 1934 года, когда Леррус заявил о намерении уйти в отставку в знак протеста против откладывания Алькалой Саморой подписания амнистии для тех, кто был заключен в тюрьму после «санхурхады». Леррусу и в голову не пришло, что президент может принять его предложение об отставке. Когда же он принял его, Леррус счел себя обязанным дать Рикардо Самперу разрешение сформировать правительство, чтобы избежать возможного назначения Алькалой Саморой новых выборов. Он сделал это, будучи уверенным, что нерешительность Сампера позволит ему продолжать управлять государством, оставаясь в тени. Поддержка Леррусом амнистии и общего правого уклона PRR привела к тому, что заместитель руководителя Диего Мартинес Баррио покинул ее, забрав с собой 19 наиболее либеральных депутатов парламента. Таким образом, PRR сдвинулась еще дальше вправо и оказалась в еще большей зависимости от Хиля Роблеса. Это сделало возможной отмену закона о муниципальных границах 23 мая[270].

Поскольку это произошло как раз перед сбором урожая, хозяева смогли завезти португальских и галисийских рабочих, чтобы снизить заработную плату местных рабочих, которым уже грозила голодная смерть. Последним оплотом защиты рабочих мест и заработной платы левых безземельных рабочих служило социалистическое большинство во многих городских и сельских советах. Мэры-социалисты были единственной надеждой сельских поденщиков на то, что землевладельцев обяжут соблюдать социальное законодательство или что муниципальные средства будут использованы для общественных работ с целью обеспечения хоть какого-то трудоустройства. Когда в конце 1933 года к власти пришли радикалы, первый министр внутренних дел Лерруса, Мануэль Рико Авельо, сместил 35 из них. Саласар Алонсо начал снимать многих других, обычно под такими надуманными предлогами, как «административные нарушения», которые часто касались долгов, унаследованных от их предшественников-монархистов. Как только Саласар Алонсо вступил в должность, в ответ на петиции местных касиков он приказал провинциальным гражданским губернаторам отстранять мэров, «не внушавших доверия в вопросах общественного порядка», что, как правило, относилось к социалистам. На место законно избранного мэра назначался «правительственный уполномоченный», обычно кандидат от местных консерваторов.

Некоторые самые радикальные вмешательства Саласара Алонсо были проведены в Эстремадуре, что отчасти объяснялось его привязанностью к местной аристократии. В своих мемуарах он признал, что в течение следующих шести месяцев сместил 193 городских совета на юге. Процедура выглядела так: после сообщения о каком-либо нарушении, пусть даже незначительном или неправдоподобном, «уполномоченный» гражданского губернатора в сопровождении Гражданской гвардии и представителей местных правых изгонял мэра-социалиста и членов совета. Большинство «уполномоченных» либо сами являлись касиками, либо были их ставленниками. Цель заключалась в том, чтобы покончить с ситуацией, при которой социалистические советы пытались обеспечить выполнение социального законодательства, в частности о разделении труда. После смены власти новые мэры ничего не делали для защиты рабочих ни от своенравной политики касиков по части найма, ни от нападок со стороны их подручных и Гражданской гвардии[271].

Два значимых случая смещения популярных мэров в провинции Бадахос коснулись мэра Сафры Хосе Гонсалеса Барреро и мэра Фуэнте-де-Кантос Модесто Хосе Лоренсаны Макарро. Гонсалес Барреро был умеренным социалистом, которого уважали даже местные консерваторы, поскольку он владел местной гостиницей и служил мессу. Многие считали его добросовестным и терпимым мэром. Тем не менее Саласар Алонсо, хорошо помнивший их стычку в Орначосе несколькими месяцами ранее, твердо решил добиться его отстранения. В течение десяти дней после своего назначения на пост министра внутренних дел он направил в Сафру в качестве инспектора одного из своих приближенных, Регино Валенсию, который, как и ожидалось, подготовил ряд обвинений, чтобы оправдать увольнение Гонсалеса Барреро. Самое серьезное из них заключалось в использовании ненадлежащих методов сбора средств на программу строительства дорог, предназначенную для обеспечения трудоустройства местных безработных. Находясь в Сафре, Регино Валенсия признал, что обвинения были надуманными и что Саласар Алонсо оказывал на него давление, требуя представить нужные свидетельства и угрожая ему потерей работы. В результате 26 мая 1934 года весь городской совет распустили и заменили другим, специально составленным и никем не избранным. Его состав выявил тесные связи между PRR и землевладельческой элитой провинции. Новый мэр был членом Unión Patriótica Примо де Риверы и заботился о немалой заинтересованности в Сафре герцога Мединасели[272].

Мэр Фуэнте-де-Кантос, социалист Модесто Хосе Лоренсана Макарро, был известен своей гуманностью и стараниями ради улучшения города, особенно в плане водоснабжения. Он использовал муниципальные средства для закупки продуктов питания, чтобы помогать голодавшим семьям безработных. В июне 1934 года его сняли с должности за нецелевое использование этих средств[273]. Как видно из обоих случаев, цель заключалась в ослаблении защиты безземельных бедняков со стороны социалистических городских советов. Бесстыдная незаконность, с которой игнорировались демократические процедуры, и долгосрочные последствия предоставления землевладельцам свободы действий значительно усилили кипевшую социальную ненависть в сельской местности юга. Хосе Лоренсану убили в сентябре 1936 года. Хосе Гонсалес Барреро будет убит в апреле 1939 года.

Поскольку напряжение в сельской местности росло с каждым днем, правые в большинстве провинций использовали все возможные средства, чтобы оказать давление на гражданского губернатора. В провинциальных столицах они, хорошо одетые и красноречивые, могли чествовать губернатора обедами и ужинами и, опираясь на поддержку прессы, добивались значительного влияния. Когда это влияние превращалось в молчаливое согласие с урезанием зарплаты и дискриминацией членов профсоюза, голодным рабочим приходилось воровать оливки и другие плоды. Тогда землевладельцы и их представители начинали громко жаловаться на беспредел с целью оправдать вмешательство Гражданской гвардии. Даже El Debate отмечала жестокость многих землевладельцев, но при этом требовала, чтобы рабочие места предоставлялись только членам католических профсоюзов, появившихся после выборов. Для решения сразу двух задач – обеспечения дешевой рабочей силы и ослабления левых профсоюзов – Acción Popular создала во многих южных городах Acción Obrerista. Это была правая ассоциация, которая поддерживалась местными хозяевами и, таким образом, могла раздавать рабочие места (с уровнем заработной платы значительно ниже оговоренного в соглашениях о заработной плате) тем, кто был готов отказаться от членства в социалистической FNTT[274].

Результатом стало обострение лишений и ненависти. В Бадахосе голодавшие рабочие попрошайничали на улицах городов. Рахит и туберкулез были частым явлением. Монархист виконт де Эса, эксперт по аграрным вопросам, отметил, что в мае 1934 года более 150 000 семей Испании не имели даже самого необходимого для жизни. Рабочим, которые отказывались рвать свои профсоюзные билеты, не давали работу. Бойкот со стороны работодателей в отношении профсоюзной рабочей силы был призван восстановить существовавшие до 1931 года формы социального контроля и гарантировать, что республиканско-социалистический вызов системе больше никогда не повторится. В таких деревнях, как Орначос, эта решимость проявилась в непосредственных нападениях на Casa del Pueblo. Типичный случай произошел в Пуэбла-де-Дон-Фадрике, недалеко от Уэскара в провинции Гранада. На место мэра-социалиста пришел отставной военный, который намеревался покончить с тем, что он считал недисциплинированностью рабочих. Он окружил Casa del Pueblo отрядом Гражданской гвардии, и, когда рабочие вышли на улицу, гвардейцы и слуги местных хозяев избили их[275].

Ответные действия FNTT являлись наглядным примером того, как новоиспеченные социалисты-революционеры реагировали на усиливавшуюся агрессию со стороны работодателей. Газета FNTT, El Obrero de la Tierra, после смещения 28 января 1934 года умеренного руководства профсоюза заняла революционную позицию. Она утверждала, что единственным решением проблемы бедственного положения сельского рабочего класса являлось обобществление земли. Тем не менее новые руководители проводили ровно ту же примеренческую политику, что и их предшественники. FNTT направила министрам труда, сельского хозяйства и внутренних дел ряд аргументированных призывов к применению законов об обязательной обработке земли, трудовых соглашениях, строгой ротации рабочих мест и биржах труда, а также протест против систематического закрытия клубов для рабочих – Casas del Pueblo (буквально: «народные дома»). Это было на третьей неделе марта. Когда ответа не последовало, а перед сбором урожая притеснения в отношении левых рабочих стали усиливаться, почтительное обращение было направлено Алькале Саморе – и также безрезультатно. FNTT заявила, что тысячи людей медленно умирают от голода, и опубликовала длинные, подробные списки деревень, где членам профсоюза отказывали в работе и где их подвергали физическим нападениям. В провинции Бадахос, по оценкам FNTT, насчитывалось 20 000 безработных, и они и их семьи умирали от голода. Около 500 членов профсоюза находились в тюрьмах[276].

Наконец, в состоянии крайнего раздражения, FNTT неохотно приняла решение о забастовке. Первое объявление о ней сопровождалось призывом к властям обеспечить соблюдение трудовых соглашений и справедливое разделение труда[277]. Исполнительный комитет UGT посоветовал FNTT не объявлять всеобщую забастовку крестьянства по трем причинам. Во-первых, урожай в каждом регионе собирался в разное время, поэтому единая дата забастовки привела бы к проблемам координации действий. Во-вторых, всеобщая забастовка, в отличие от ограниченной только крупными землевладениями, создала бы трудности для арендаторов и издольщиков, которым нужно нанять одного-двух рабочих. В-третьих, существовало опасение, что провокации со стороны землевладельцев и Гражданской гвардии способны подтолкнуть крестьян к насильственным схваткам, а в них они могут только проиграть. На ряде совместных заседаний в марте и апреле руководство UGT пыталось убедить руководство FNTT перейти к менее масштабной стратегии поэтапных, частичных забастовок. UGT указал на то, что общенациональная крестьянская забастовка будет осуждена правительством как революционная и грозит страшными репрессиями, а Ларго Кабальеро четко дал понять, что забастовок солидарности со стороны промышленных рабочих не последует[278].

Руководство FNTT оказалось между двух огней. Сабальса и его товарищи полностью осознавали все опасности, но они находились под сильнейшим давлением голодных рядовых членов профсоюза, доведенных до крайности постоянными провокациями со стороны касиков и Гражданской гвардии. Например, в Фуэнте-дель-Маэстре в Бадахосе члены профсоюза, возвращавшиеся с празднования Первого мая, пели «Интернационал» и выкрикивали революционные лозунги. Когда в дома богатых землевладельцев начали бросать камни, гвардейцы открыли огонь, убив 4 рабочих и ранив еще нескольких. Еще 40 человек посадили в тюрьму[279]. В провинции Толедо членам FNTT было практически невозможно найти работу. Тем, кому все же удавалось устроиться, приходилось мириться с самыми ужасными условиями. Соглашение о зарплате и условиях труда устанавливало оплату в размере 4,5 песеты за восьмичасовой рабочий день. На деле хозяева платили 2,5 песеты за работу от рассвета до заката. В некоторых районах Саламанки зарплата составляла 75 сентимо[280].

Отчаяние голодных рабочих перед лицом, как они считали, бессердечного высокомерия хозяев вылилось в незначительные акты вандализма. Швыряние камней в клубы местных землевладельцев (casinos, казино) в нескольких деревнях свидетельствовало о бессильном разочаровании. Не было ничего удивительного в том, что руководство FNTT заявило UGT, что не может больше сопротивляться требованиям действий со стороны рядовых членов и не может просто бросить их в условиях нищенской зарплаты, политического преследования и изоляции. Как заявила El Obrero de la Tierra, «вся Испания превращается в Касас-Вьехас». 28 апреля FNTT обратилась к министру труда с просьбой исправить ситуацию, просто обеспечив соблюдение существовавших законов. Когда ничего не изменилось, 12 мая национальный комитет FNTT принял решение устроить забастовку с 5 июня. Объявление о ней было сделано в строгом соответствии с законом, с уведомлением за десять дней. В манифесте отмечалось, что «эта крайняя мера» стала результатом целого ряда бесполезных переговоров, направленных на то, чтобы убедить причастные министерства применить сохранившееся социальное законодательство. Сотни обращений с просьбой выплачивать за сбор урожая заработную плату уровня предыдущего года не были услышаны в Министерстве труда. По всей Испании условия труда, согласованные смешанными судами, попросту игнорировались, а протесты подавлялись Гражданской гвардией[281].

Подготовка забастовки была законной и открытой, а ее десять целей едва ли можно было назвать революционными. Две основные задачи заключались в следующем: добиться улучшения жестоких условий, в которых жили сельские рабочие, и защитить членов профсоюза от упрямых попыток работодателей уничтожить сельские профсоюзы. FNTT заявляла о десяти требованиях: (1) применения принятых трудовых соглашений; (2) строгой ротации рабочих мест независимо от политической принадлежности; (3) ограничения использования техники и сторонней рабочей силы с целью обеспечения сорока дней работы для рабочих каждой провинции; (4) принятия немедленных мер против безработицы; (5) временного использования земли, подлежавшей экспроприации Институтом аграрной реформы, техническим органом, ответственным за реализацию законопроекта об аграрной реформе 1932 года, с целью аренды для безработных; (6) применения закона о коллективной аренде; (7) признания права рабочих, в рамках закона об обязательной обработке земли, на обработку заброшенных земель; (8) расселения до осени тех крестьян, для которых у Института аграрной реформы имелись свободные земли; (9) создания кредитного фонда для помощи коллективным арендаторам; и (10) возвращения общих земель, приватизированных в XIX веке в результате юридических махинаций. Лидер FNTT Рикардо Сабальса надеялся, что угрозы забастовок окажется достаточно, чтобы заставить правительство сделать хоть что-то для исправления ситуации с массовым голодом в сельской местности на юге страны. Конечно, перспектива забастовки вынудила министра труда сделать символические жесты, призвав смешанные суды подготовить рабочие контракты, а правительственных уполномоченных по вопросам труда – сообщать о нарушениях закона со стороны работодателей. Также были начаты переговоры с представителями FNTT[282].

Однако Саласар Алонсо был полон решимости не упустить свой шанс нанести смертельный удар по крупнейшей секции UGT. На встречах с главой Гражданской гвардии генералом Сесилио Бедиа и генеральным директором службы безопасности капитаном Вальдивией он приступил к разработке конкретных планов по подавлению забастовок[283]. В итоге, как раз когда надежды Сабальсы на компромисс между FNTT и министрами сельского хозяйства и труда начали сбываться, Саласар Алонсо издал декрет, который криминализировал действия FNTT путем объявления сбора урожая национальной государственной службой, а забастовок – «революционным конфликтом». Все собрания, демонстрации и пропаганда, связанные с забастовками, объявлись незаконными.

В прессе ввели суровую цензуру. El Obrero de la Tierra была закрыта и возобновила свою работу только в 1936 году. В ходе парламентских дебатов по поводу жесткой линии Саласара Алонсо голоса CEDA, а также радикалов и монархистов обеспечили министру внутренних дел большинство. Тем не менее вопросы, поднятые в ходе дебатов, ярко высветили проблемы, стоявшие на кону.

Хосе Прат Гарсия, депутат PSOE от Альбасете, в своей аргументированной речи в кортесах указал на антиконституционность мер Саласара Алонсо. Он напомнил о том, что при объявлении забастовки FNTT следовала надлежащей правовой процедуре. Применения действовавшего законодательства было бы достаточно для урегулирования конфликта, утверждал Прат, но Саласар Алонсо отказался от мирного решения и прибег к репрессиям. Министр агрессивно ответил, что, поскольку FNTT ставила своей целью принуждение правительства к принятию мер, забастовка носила подрывной характер. На его ложное заявление о том, что правительство предпринимало шаги против хозяев, устанавливавших нищенскую заработную плату, Хосе Прат ответил, что он, напротив, сорвал все попытки примирения, отменив переговоры между FNTT и министрами труда и сельского хозяйства. В завершение Прат подчеркнул: забастовка была направлена исключительно на защиту сельских рабочих и прекращение ситуаций, подобных той, что сложилась в Гуадиксе (Гранада), где рабочим приходилось питаться травой. Хосе Антонио Трабаль Санс, представитель Левых республиканцев Каталонии[284], заявил, что Саласар Алонсо, похоже, рассматривал желания плутократии и национальные интересы как одно и то же. Каэтано Боливар, депутат-коммунист от Малаги, сказал, что провокация правительства закрывала двери законности и толкала рабочих на революцию. Когда Боливар упомянул о голоде рабочих, один из правых депутатов выкрикнул, что он и остальные представители большинства тоже были голодны, и дебаты закончились[285].

Как показали его первые приготовления, сделанные вместе с Бедиа и Вальдивией, примирение не являлось приоритетом для Саласара Алонсо. Его меры были быстрыми и безжалостными и имели своей целью ослабить левых в преддверии конфликта. Лидеров рабочих арестовали еще до начала забастовки. Других либеральных и левых деятелей в сельских районах задерживали в массовым порядке. 31 мая по сфабрикованному обвинению был арестован Хосе Гонсалес Барреро, недавно отстраненный от должности мэр Сафры. Также арестовали мэров Оливенсы и Льерены, расположенных в Бадахосе, как и многочисленных профсоюзных деятелей, школьных учителей и юристов, причем некоторые из них подвергались избиениям или пыткам. Саласар Алонсо фактически милитаризировал рабочих-земледельцев, когда объявил сбор урожая национальной государственной службой. Забастовщики, таким образом, стали мятежниками и тысячами заключались под стражу. Даже 4 депутата-социалиста, в том числе Каэтано Боливар, посещавший заключенных в Хаэне, были задержаны – в нарушение Конституции[286].

В тюрьме Бадахоса, рассчитанной на 80 заключенных, в ужасающих условиях содержалось 600 человек. В тюрьмах Альмендралехо, Дон-Бенито и других городов провинции наблюдалась такая же переполненность. Помимо арестованных, несколько тысяч крестьян под угрозой применения оружия погрузили на скотовозки и депортировали за сотни миль от их домов, а затем бросили, чтобы они сами добирались обратно, пешком и без гроша в кармане. 4 июля 200 голодавших крестьян из Бадахоса, находившихся в тюрьме в Бургосе, добрались до Мадрида и собрались на площади Пуэрта-дель-Соль, откуда их жестоко прогнала полиция. FNTT заплатила за их возвращение домой, где многие из них были повторно арестованы[287].

Закрыли рабочие центры; многие городские советы, особенно в Бадахосе и Касересе, сместили, а мэра и советников заменили правительственными кандидатами. Судя по всему, забастовка была почти полной в Хаэне, Гранаде, Сьюдад-Реале, Бадахосе и Касересе, а также довольно значительной в других южных районах. Во многих деревнях Хаэна и Бадахоса между забастовщиками и постоянными рабочими, вооруженной охраной крупных поместий и Гражданской гвардией происходили жестокие столкновения. Однако ни там, ни в других провинциях, где ситуация была менее напряженной, забастовщики не смогли помешать хозяевам привлекать под охраной Гражданской гвардии стороннюю рабочую силу из Португалии, Галисии и других мест. Для использования молотильных машин задействовали армию, и урожай был собран без серьезных перебоев. CNT не присоединилась к забастовке, что ограничило ее влияние в Севилье и Кордове, однако от последовавших репрессий рабочих-анархистов это не спасло. Хотя большинство рабочих, арестованных по обвинению в мятеже, освободили к концу августа, чрезвычайные суды приговорили видных рабочих лидеров, в том числе Гонсалеса Барреро, к четырем и более годам тюремного заключения[288].

Casas del Pueblo так и не были открыты, а FNTT оставалась фактически выведенной из строя до 1936 года. В этой неравной борьбе она потерпела страшное поражение. В нескольких провинциях оставшиеся социалистические городские советы были свергнуты и заменены выдвиженцами касиков. В Гранаде по приказу местных землевладельцев сняли гражданского губернатора за то, что после забастовки он пытался обеспечить выполнение сохранившегося трудового законодательства[289]. Таким образом, Саласар Алонсо практически перевел часы в сельской местности Испании на 1920-е годы. Больше не существовало ни сельских профсоюзов, ни социального законодательства, ни муниципальных властей, которые могли бы оспорить господство касиков. CEDA ликовала[290].

Приравняв забастовку с ограниченными материальными целями к революционной, Саласар Алонсо смог оправдать свою атаку на социалистические советы. Как уже отмечалось, он утверждал, что к концу конфликта ему удалось ликвидировать только 193 из них. Однако реальные цифры были гораздо выше. Только в Гранаде за время пребывания радикалов у власти сместили 127 советов. В Бадахосе этот показатель приближался к 150[291]. Своими агрессивно-жестокими действиями во время крестьянской забастовки министр внутренних дел нанес страшный удар по крупнейшему профсоюзу в рамках UGT и усилил кипевшую на юге страны ненависть. Местные землевладельцы быстро восстановили более или менее феодальные условия для рабочих, которых они считали крепостными. Заработная плата была снижена, а работу давали только тем, кто не состоял в профсоюзе и считался «лояльным».

Вскоре после вступления в должность министра внутренних дел Саласар Алонсо подавил забастовки в металлургической и строительной промышленности и прессе, сославшись на то, что они носили политический характер. Он сделал это, несмотря на мольбы лидеров рабочих о том, что все эти споры имели социально-экономическую подоплеку и не были революционными[292]. Летом 1934 года ему удалось усугубить забастовку сбора урожая и разгромить FNTT. Невзирая на успех, Саласар Алонсо был еще далек от своей глобальной цели – уничтожить всех, кого он считал вызовом правительству.

Об этом свидетельствует письмо, которое он написал своей возлюбленной Ампаро в конце июля:

Вы можете представить, что я переживаю. Можно сказать, что это начало революционного движения, гораздо более серьезного, чем может показаться легкомысленным людям. Осознавая огромную ответственность, которую я несу, я полностью посвящаю себя задаче его подавления. Правда, кампания против меня нарастает. На стенах пишут лозунги «Саласар Алонсо такой же, как Дольфус» [канцлер Австрии, подавивший революционную забастовку в Вене в феврале]. Экстремистская пресса нападает на меня и оскорбляет, призывает убить меня. Я спокоен как никогда. Я работаю не покладая рук.

Я все организовываю. Сегодня у меня были встречи с начальником полиции, генеральным директором службы безопасности, главой Штурмовой гвардии и генеральным инспектором Гражданской гвардии. Я готовлю все тщательно, технически, как командующий Генеральным штабом. Стоит ли говорить, что я не сплю. Даже лежа в кровати, я продолжаю продумывать свою антиреволюционную организацию. Общественное мнение меняется в мою пользу.

Люди верят в меня, они оборачиваются на мою маленькую фигуру и видят в ней человека Провидения, который может их спасти[293].

Саласар Алонсо называл Ампаро своей музой, а себя – вождем, используя слово «каудильо», которое позже перенял Франко. Он написал для нее автопортрет блестящего генерала, собирающегося в бой против могущественного врага. Однако комитет по связям PSOE-UGT-FJS под руководством Ларго Кабальеро ближе всего подошел к созданию ополчения, составив картотеку имен людей, которые, возможно, были готовы «выйти на улицы». Отсутствие централизованной координации проявилось в попустительстве Ларго Кабальеро тому, что сила профсоюзного движения ослабевала в результате одной провальной забастовки за другой. Молодые социалисты участвовали в воскресных тренировках по отработке военных маневров в парке под Мадридом, Каса-де-Кампо, вооруженные больше энтузиазмом, чем оружием, и легко контролируемые полицией. В результате беспорядочных вылазок на оружейный рынок социалисты потеряли свои скудные средства, отдав их недобросовестным торговцам, и получили лишь несколько пистолетов. Полиция была полностью осведомлена о закупках либо через шпионов, либо через самих торговцев оружием и часто приезжала в Casas del Pueblo и дома социалистов с точной информацией об оружии, спрятанном за фальшивыми стенами, под половицами или в колодцах. Единственная попытка крупной закупки оружия, предпринятая Индалесио Прието, закончилась нелепым провалом. Только в северном горнодобывающем регионе Астурии, где стрелковое оружие похищалось с местных фабрик, а динамит – из шахт, рабочий класс располагал существенным вооружением[294].

10 июня, пока на юге страны проходила крестьянская забастовка, в Мадриде произошли кровавые инциденты с участием фалангистских террористических отрядов Ансальдо. Они напали на воскресную тренировку социалистической молодежи в Эль-Пардо за пределами столицы. В результате последовавшей за этим схватки был убит молодой фалангист. Не дожидаясь разрешения от Хосе Антонио, Ансальдо реквизировал автомобиль Альфонсо Мерри дель Валя и отправился нанести ответный удар. Открыв огонь по другим молодым социалистам, возвращавшимся в Мадрид, они убили Хуаниту Рико и тяжело ранили еще двоих[295]. Маргарита Нелькен обвинила Саласара Алонсо в сокрытии убийства Хуаниты Рико и еще 1 социалиста, зная, что их совершили фалангистские террористические отряды[296]. В течение всего лета Ансальдо планировал взорвать штаб-квартиру социалистов в Мадриде. Для этой цели было похищено 50 килограммов динамита и прорыт туннель из канализации в подвал Casa del Pueblo. Люди Ансальдо убили одного из членов своего отряда, которого подозревали в работе на полицию. 10 июля, еще до того, как взрывное устройство было готово, полиция обнаружила в штаб-квартире Фаланги большое количество оружия, боеприпасов, динамита и бомб. 80 боевиков, в основном членов JONS и людей Ансальдо, задержали, но только на три недели[297]. Хотя Хосе Антонио официально исключил Ансальдо из партии в июле, его боевые отряды по-прежнему проводили репрессии против левых с той же частотой и результативностью. Фактически Ансальдо продолжал работать с ними.

Хиль Роблес и Саласар Алонсо считали авантюризм Фаланги бесполезным. Пустая угроза революцией со стороны социалистов играла им на руку. Их готовность воспользоваться этой риторикой для изменения баланса сил в пользу правых была жестоким образом продемонстрирована во время забастовок печатников и сельскохозяйственных рабочих. Хиль Роблес знал, что руководство социалистического движения, в котором преобладали последователи Ларго Кабальеро, связывало свои угрозы революцией конкретно с вхождением CEDA в кабинет министров. Он также знал, что благодаря Саласару Алонсо левые были не в состоянии добиться успеха в революционной попытке. Постоянная работа полиции в течение лета сорвала значительную часть нескоординированных приготовлений, сделанных революционным комитетом, и конфисковала бóльшую часть оружия, которое левым удалось приобрести. Позднее Хиль Роблес признался, что стремился войти в правительство скорее из-за, чем вопреки возможной реакции социалистов: «Рано или поздно нам бы пришлось столкнуться с революционным переворотом. Всегда предпочтительнее встретить его с позиции силы, пока враг не подготовился лучше»[298].

Одним из элементов стратегии Хиля Роблеса в конце лета 1934 года было расширение ополчения Juventud de Acción Popular под лозунгом «гражданской мобилизации». По сути, с учетом ожидавшихся революционных событий, ее целью являлась борьба с забастовками и обеспечение работы основных общественных служб[299]. Для организации «гражданской мобилизации» и подготовки военизированных подразделений он выбрал Лисардо Доваля, офицера Гражданской гвардии, уволенного со службы за участие в попытке переворота Санхурхо в августе 1932 года[300].

Летом 1934 года политическая напряженность усилилась из-за конфликта вокруг Каталонии, чем Хиль Роблес умело воспользовался, чтобы спровоцировать левых. Правые были глубоко возмущены тем, что в 1932 году Республика предоставила Каталонии региональную автономию. В результате Трибунал конституционных гарантий 8 июня отменил постановление каталонского парламента о продлении срока аренды для мелких землевладельцев. Это обрадовало крупных землевладельцев Каталонии и других регионов. Представляя парламенту закон в неизменном виде 12 июня, президент Женералитета (регионального правительства Каталонии) Луис Компанис назвал решение Трибунала очередной централистской попыткой «лакеев монархии и монархо-фашистских орд» ограничить автономию региона[301].

Саласар Алонсо выступил против тех членов кабинета, которые склонялись к компромиссному решению. Левые республиканцы и многие социалисты рассматривали Каталонию как последний оставшийся форпост «подлинной» Республики. Анти-каталонские заявления, звучавшие из уст представителей CEDA, не оставляли сомнений в том, что автономия Каталонии окажется под угрозой, если CEDA войдет в правительство. На собрании, организованном каталонской федерацией землевладельцев в Мадриде 8 сентября, Хиль Роблес выступил с провокационной речью. На этом собрании, как и на других, проводившихся аграрными финансистами CEDA, говорилось об ограничении прав профсоюзов, укреплении сил власти и, в частности, подавлении «мятежа» Женералитета[302].

На следующий день Juventud de Acción Popular провела митинг в фашистском стиле в Ковадонге в Астурии, то есть на месте битвы 722 года, которая считается отправной точкой долгой кампании по отвоеванию Испании у мавров. Выбор места был символическим: он связывал правое движение с ценностями традиционной Испании и отождествлял рабочий класс с мавританскими захватчиками. Местные социалисты объявили всеобщую забастовку и попытались перекрыть дороги в Ковадонгу, но Гражданская гвардия обеспечила проведение митинга в соответствии с планом. Лидер астурийского отделения Acción Popular, военный офицер в отставке Хосе Мария Фернандес Ладреда, упомянул Реконкисту, представляя Хиля Роблеса, который воинственно говорил о необходимости подавить «сепаратистское восстание» каталонцев и баскских националистов[303]. Хитрый Хиль Роблес прекрасно понимал, что подобные высказывания, ставившие под угрозу ключевые достижения республиканско-социалистической коалиции 1931–1933 годов, укрепят левых в их решимости не допустить прихода CEDA к власти.

Саласар Алонсо, как и Хиль Роблес, также понимал, что вхождение CEDA в правительство – это тот детонатор, который запустит революционные действия социалистов и оправдает нанесение по ним решительного удара. На крайне конфликтном заседании кабинета министров 11 сентября Саласар Алонсо предложил ввести военное положение именно для того, чтобы спровоцировать преждевременное начало революционной забастовки. И премьер-министр Рикардо Сампер, и министр сельского хозяйства Сирило дель Рио Родригес выразили протест против такого безответственного цинизма. Военный министр Диего Идальго призвал к отставке Саласара Алонсо.

Позже вечером Саласар Алонсо снова написал своей возлюбленной Ампаро письмо, в котором рассказал о произошедшем. Он объяснил, что, по его мнению, CEDA должна присоединиться к правительству и что его цель – спровоцировать реакцию левых именно для того, чтобы разгромить их.

Я объяснил план революционеров. Я рассмотрел каталонский вопрос, объективно и честно указав на все обстоятельства, возможности и последствия наших решений… Ситуация серьезная. Я не мог допустить необдуманных или недостаточно подготовленных действий. Мне нужно было проанализировать, чтó необходимо для оправдания объявления военного положения…

Правительство, против которого выступают революционные левые, не имеет поддержки парламентской группы [CEDA], на чьи голоса оно опирается…

Имело ли это правительство полномочия спровоцировать окончательное революционное движение?[304]

Также он писал о своей роли следующее: «Проблема заключалась не в чем ином, как в организации контрреволюционного наступления для того, чтобы начать работу решительного правительства и покончить со злом». Он стремился не просто подавить непосредственную революционную попытку, но и сделать так, чтобы левые больше не поднялись[305].

Вскоре после этого Хиль Роблес признался, что был в курсе провокационных намерений Саласара Алонсо и на самом деле разделял их. Он знал: социалисты намерены жестко отреагировать на попытку установления режима, подобного режиму Дольфуса. Он также прекрасно понимал, что шансы на успех революции были ничтожно малы. Во время своего выступления в отделении Acción Popular в декабре он самодовольно вспоминал:

Я был уверен, что наше появление в правительстве немедленно спровоцирует революционное движение… и когда я подумал о крови, которая будет пролита, я задал себе вопрос: «Я могу дать Испании три месяца видимого спокойствия, если не войду в правительство. Если мы войдем, начнется ли революция? Лучше пусть это произойдет до того, как она будет хорошо подготовлена, до того, как она сможет нас победить». Именно это и сделала Acción Popular: ускорила движение, выступила против и безжалостно разгромила революцию в рамках правительственных полномочий[306].

В конце концов военный министр Диего Идальго согласился с точкой зрения Хиля Роблеса и Саласара Алонсо. В конце сентября он организовал крупномасштабные военные маневры в Леоне, в районе, примыкавшем к Астурии и имевшем сходный рельеф местности, где, как он предполагал, должны были развернуться революционные действия[307]. Когда кабинет обсуждал вопрос об отмене маневров, Идальго настаивал на их необходимости именно из-за неизбежной революционной угрозы. Конечно, поразительная скорость, с какой Испанский иностранный легион был переброшен из Африки в Астурию, как только в начале октября там вспыхнула революционная забастовка, свидетельствует о некотором предварительном учете этой проблемы. Как позже Идальго признался в кортесах, за три дня до начала маневров он приказал 3-му полку из Овьедо остаться в астурийской столице, поскольку ожидал революционной вспышки[308]. В любом случае Хиль Роблес заручился конфиденциальными заверениями высокопоставленных военных в том, что армия сможет подавить любое левое восстание, спровоцированное присоединением CEDA к кабинету министров[309].

26 сентября Хиль Роблес выступил с коммюнике, в котором заявил, что ввиду «слабости» нынешнего кабинета в контексте решения социальных проблем – и независимо от последствий – необходимо сформировать сильное правительство с участием CEDA. В витиеватой речи в кортесах 1 октября, упомянув о том, что им движет стремление к национальной стабильности, он выразил недвусмысленную угрозу: «Мы осознаем свою силу и здесь, и в других местах». После неминуемой отставки кабинета президент Алькала Самора поручил Леррусу сформировать правительство, признавая неизбежность участия CEDA, но надеясь на ограничение его одним министерством. Хиль Роблес настаивал на трех, понимая, что это вызовет возмущение социалистов[310].

Провокация Хиля Роблеса была тщательно выверена. Его тремя кандидатурами в кабинет министров, объявленными 4 октября, стали Хосе Ориоль-и-Ангера де Сохо (Министерство труда), Рафаэль Айспун (Министерство юстиции) и Мануэль Хименес Фернандес (Министерство сельского хозяйства). Ангера де Сохо был католиком-интегралистом (Ватикан рассматривал вопрос о канонизации его матери), экспертом по каноническому праву и адвокатом бенедиктинского монастыря Монсеррат. Он выступал в качестве прокурора, ответственного за сотню конфискаций и многочисленные штрафы в отношении El Socialista. Кроме того, как каталонский правый, он был злейшим врагом Левых республиканцев Каталонии (Esquerra Republicana de Catalunya), руководящей партии Женералитета. Когда Ангера де Сохо занимал пост гражданского губернатора Барселоны в 1931 году, его бескомпромиссная политика по борьбе с забастовками ускорила переход CNT к повстанчеству. Выбор Ангеры вряд ли мог быть более оскорбительным. Левые республиканцы Каталонии послали депутацию к Алькале Саморе и ходатайствовали о его недопущении. Хиль Роблес наотрез отказался от предложений президента[311]. Айспун, депутат CEDA от Памплоны, был близок к карлистам. Хименес Фернандес, депутат от Бадахоса, по всей видимости, неизбежно должен был стать таким же верным представителем агрессивных землевладельцев этой провинции, каким являлся Саласар Алонсо, и, вероятно, в качестве министра сельского хозяйства усугубить ужасные репрессии в ответ на забастовку во время сбора урожая. Опасения по поводу министра не оправдались, поскольку он был умеренным христианским демократом, но предположения о землевладельцах Бадахоса оказались верными. Из-за его относительно либеральной политики его кандидатуру от Бадахоса на выборах 1936 года отклонили, и ему пришлось баллотироваться в Сеговии[312].

Социалисты имели все основания опасаться, что новый кабинет министров реализует намерение Саласара Алонсо установить реакционное правление. В конце концов, на двести двадцать два дня из трехсот пятнадцати правления радикалов до конца июля в стране было введено чрезвычайное положение, что означало приостановку действия конституционных гарантий. Шестьдесят из девяноста трех дней нормального конституционного порядка пришлись на избирательный период конца 1933 года. Цензура прессы, наложение штрафов на газеты и их закрытия, ограничение свободы объединений, объявление незаконными почти всех забастовок, защита фашистской и монархической деятельности, снижение заработной платы и смещение свободно избранных социалистических городских советов рассматривались как установление «режима белого террора». Эту политику Хиль Роблес в своей речи 1 октября назвал слабой. Вывод был однозначным: он намеревался ввести еще более репрессивные меры[313].

В последние дни сентября, все еще надеясь убедить президента разрешить кризис путем обявления новых выборов, социалистическая пресса прибегла к отчаянным – и пустым – угрозам.

El Socialista намекала, что подготовка к революционным действиям шла полным ходом: «У нас есть наша армия, ожидающая мобилизации, и наши международные планы, и наши планы по построению социализма»[314]. В конце месяца редакционная статья газеты риторически вопрошала: «Нужно ли нам сейчас, констатируя очевидное, говорить, что любой шаг назад, любая попытка вернуться к устаревшей политике неизбежно встретит сопротивление социалистов?»[315] Очевидно, Хулиан Сугасагоития, вдумчивый руководитель El Socialista, прекрасно понимал, что социалистическое движение совершенно не готово к революционной конфронтации с государством. Если его редакционные статьи не были бессмысленной безответственностью – а Сугасагоития, верный сторонник Прието, не являлся экстремистом, – то их следует рассматривать как последнюю отчаянную угрозу президенту.

Революционный комитет Ларго Кабальеро не провел никакой подготовки для захвата власти, а «революционное ополчение» не имело ни национального руководства, ни организации на местах. Он возлагал надежды на революционный блеф, гарантируя, что Алькала Самора не пригласит CEDA в правительство. Незадолго до полуночи 3 октября, когда до комитета дошли новости о формировании правительства с участием CEDA, Ларго Кабальеро отказался в это поверить и велел не предпринимать никаких действий для начала движения. Даже когда подлинность новостей уже нельзя было игнорировать, он с величайшей неохотой согласился с тем, что выбора не осталось и революцию, которой они угрожали, нужно было начать[316].

На протяжении всего 1934 года лидеры PSOE и CEDA вели маневренную войну. Хиль Роблес, опираясь на поддержку Саласара Алонсо, занимал более сильную позицию и умело и терпеливо использовал ее. Социалисты в силу своей относительной слабости были вынуждены прибегнуть к пустым угрозам революцией и в итоге попали в ситуацию, когда пришлось претворять их в жизнь. Результаты оказались катастрофическими.

После провала одной забастовки за другой в течение первых девяти месяцев 1934 года намерения социалистов в событиях, начавшихся утром 4 октября 1934 года, были неизбежно ограниченными. Они ставили своей целью защитить концепцию Республики, сформированную в 1931–1933 годах, от авторитарных амбиций CEDA. За вхождением CEDA в кабинет министров последовало установление на десять часов независимой Каталонской республики, бессистемная всеобщая забастовка в Мадриде и создание коммуны рабочих в Астурии. За исключением астурийского восстания, которое продержалось против вооруженных сил в течение двух недель ожесточенных боев и было обязано своим «успехом» горной местности и особым навыкам шахтеров, основным принципом испанского Октября стала его половинчатость. Ничто в событиях того месяца, даже в Астурии, не указывает на то, что левые тщательно готовились к восстанию. По сути, лидеры социалистов на протяжении всего кризиса сдерживали революционный пыл своих последователей[317].

Чтобы дать президенту время передумать, 4 октября руководство UGT уведомило правительство о мирной всеобщей забастовке в Мадриде за двадцать четыре часа. Предложения анархистов и троцкистов об участии в революционном (силовом) захвате власти было решительно отвергнуто. Соответственно, новому правительству с относительной легкостью удалось арестовать лидеров рабочих и задержать подозреваемых представителей полиции и армии. Не получив никаких указаний об обратном, члены социалистических и анархистских профсоюзов Мадрида просто не выходили на работу, вместо того чтобы устраивать какую-либо демонстрацию силы на улицах. Армия взяла на себя отправление основных служб – призывников распределили в соответствии с их гражданскими профессиями, – и пекарни, правые газеты и общественный транспорт функционировали практически в нормальном режиме. Те лидеры социалистов, которые смогли избежать ареста, либо скрылись, как Ларго Кабальеро, либо покинули страну, как Прието. Их последователи остались стоять на углах улиц в ожидании инструкций, и в течение недели забастовка сошла на нет. Все разговоры о захвате власти ополченцами-революционерами ни к чему не привели. Надежды на сотрудничество сочувствующих в армии не оправдались, а те немногие активисты, у которых было оружие, быстро его бросили. В столице разрозненные снайперские выстрелы и многочисленные аресты стали итогом развязанной революционной войны[318].

В Каталонии, где анархисты и другие левые группы сотрудничали с социалистами в Рабочем альянсе[319], события развивались гораздо драматичнее. Многие местные комитеты взяли под контроль свои деревни, а затем ждали указаний из Барселоны, которые так и не поступили[320]. В столице Каталонии в знак протеста против того, что было расценено как предательство Республики, плохо подготовленный Компанис неохотно провозгласил независимое государство Каталония «в составе Федеративной Республики Испания». Мотивы его героического поступка отличались сложностью и противоречивостью. Он, безусловно, был встревожен происходившим в Мадриде. Кроме того, на него оказывали давление крайние каталонские националисты, призывавшие выполнить требование народа и выступить против центрального правительства. В то же время Компанис хотел предотвратить революцию. Поэтому он не стал мобилизовывать собственные силы Женералитета против генерала Доминго Батета, командующего военными силами в Каталонии. Рабочему классу также отказали в оружии. В результате Батет, проведя артиллерию по узким улочкам, смог договориться о капитуляции Женералитета всего через десять часов после объявления независимости, ранним утром 7 октября[321]. Правые в целом и Франко в частности так и не простили Батету, что он не сделал из каталонцев кровавый пример в назидание остальным[322].

В Астурии все было иначе. Как только новость о вхождении CEDA в правительство достигла шахтерских долин вечером 4 октября, рядовые рабочие взяли инициативу в свои руки. Там солидарность шахтеров преодолела партийные разногласия, и UGT, CNT и, в гораздо меньшей степени, коммунистическая партия объединились в Рабочий альянс. О том, что лидеры социалистов никогда всерьез не задумывались о революционных действиях, свидетельствует тот факт, что даже в Астурии движение началось не в цитадели партийной бюрократии, в Овьедо, а было навязано ей из отдаленных районов – Мьереса, Сама-де-Лангрео и Поладе-Лена. Аналогично в Стране Басков рабочие захватили власть только в небольших городах, таких как Эйбар и Мондрагон. Мондрагон был исключением, но в Бильбао и остальных городах региона рядовые ополченцы тщетно ждали указаний от своих лидеров. На протяжении всего восстания председатель астурийского профсоюза шахтеров Амадор Фернандес оставался в Мадриде, а 14 октября, без ведома рядовых членов, попытался договориться о мирной капитуляции[323].

Неуверенность, которую демонстрировало руководство социалистов, резко контрастировала с решимостью Хиля Роблеса.

Действительно, его поведение в период и сразу после октябрьского восстания подтвердило его признание в дальнейшем, что он намеренно спровоцировал левых. В то время как колебания социалистов 5 октября свидетельствовали о стремлении к компромиссу, новое правительство с радикалами и членами CEDA в составе не проявляло никакого желания примирения, а только твердое намерение подавить левых. На встрече со своими тремя министрами Хиль Роблес четко дал понять, что не доверял ни начальнику Генерального штаба генералу Карлосу Маскелету, которого он считал опасным либералом, ни генералу Эдуардо Лопесу Очоа, назначенному ответственным за наведение порядка в Астурии. Тем не менее на заседании кабинета министров 6 октября их предложение направить Франко для руководства операциями в Астурии было отклонено, и возобладало мнение Алькалы Саморы, Лерруса и его более либеральных коллег по кабинету[324]. Однако в итоге Франко смог сыграть роль, обеспечившую подавление восстания с особой жестокостью.

Хиль Роблес требовал проведения самой жесткой политики в отношении мятежников. 9 октября он выступил в кортесах, чтобы выразить свою поддержку правительству и внести удобное предложение закрыть парламент до окончания репрессий. Таким образом, ожидавшееся подавление революции должно было пройти в тишине. В кортесах нельзя было задавать вопросы, а на левую прессу распространялась тотальная цензура, хотя правые газеты публиковали множество ужасных историй – ничем не подтвержденных – о варварстве левых. Новый министр сельского хозяйства Мануэль Хименес Фернандес, один из немногих искренних социал-католиков в CEDA, внес диссидентскую ноту, заявив 12 октября сотрудникам своего министерства: «Беспорядки, устроенные против государства, начались не на стороне мятежников, а на нашей, потому что государство само создало себе много врагов, постоянно пренебрегая своими обязанностями перед всеми гражданами»[325]. Насилие с обеих сторон во время октябрьских событий и жестокие преследования, инициированные после поражения левых, обострили существовавшую социальную ненависть до немыслимого предела.

Изначально из-за репутации Франко как свирепого «африканца» президент Алькала Самора отклонил предложение официально назначить его командующим войсками в Астурии. Тем не менее военный министр, радикал Диего Идальго, настоял на своем и передал Франко неформальный контроль над операциями, назвав его своим «личным техническим советником», отодвинув на второй план собственный Генеральный штаб и покорно подписывая составлявшиеся им приказы[326]. Решение министра было крайне нестандартным, но вполне объяснимым. Франко хорошо знал Астурию, ее географию, инфраструктуру и военную организацию. Он служил там, участвовал в подавлении всеобщей забастовки 1917 года и часто приезжал туда после женитьбы на астурийке Кармен Поло. К радости испанских правых – и как опасался Алькала Самора, – Франко поступил с шахтерами Астурии как со строптивыми племенами Марокко.

На подход Франко к событиям в Астурии влияло его убеждение, подпитывавшееся регулярными бюллетенями, которые он получал от женевской Entente Anticommuniste, что восстание рабочих было «тщательно подготовлено агентами Москвы» и что социалисты, «получив технические инструкции от коммунистов, думали, что смогут установить диктатуру»[327]. Это убеждение оправдывало для Франко и для многих крайне правых использование войск против гражданского населения Испании, как если бы оно было иностранным врагом.

С помощью небольшого командного пункта, созданного в телеграфном зале Военного министерства в Мадриде, Франко контролировал передвижение войск, кораблей и поездов, предназначавшихся для подавления революции[328]. Не скованный соображениями гуманности, которые заставляли более либеральных высших руководителей колебаться при использовании всей мощи вооруженных сил против гражданского населения, Франко подошел к решению проблемы с той же хладнокровной беспощадностью, что лежала в основе его успехов в колониальных войнах. Одним из первых его шагов стал приказ о бомбардировке и артиллерийском обстреле рабочих районов шахтерских городов. Не обращая внимания на то, что главным символом ценностей правых являлось отвоевание Испании у мавров, он отправил марокканских наемников в Астурию, единственную часть Испании, где никогда не было полумесяца. Франко не видел противоречий в их использовании, поскольку относился к левым рабочим с тем же расистским презрением, которое мотивировало его использовать наемные войска, набранные из местных жителей, – «Регуларес» – против рифийцев. Посещая Овьедо после поражения восстания, он говорил с журналистом в выражениях, повторявших настроения Онесимо Редондо: «Эта война – пограничная, и ее фронты – социализм, коммунизм и все, что атакует цивилизацию, чтобы заменить ее варварством»[329]. Без всякой иронии, несмотря на использование Франко на севере колониальных войск, правая пресса изображала астурийских шахтеров как марионеток иностранного еврейско-большевистского заговора[330].

Методы колониальной армии были направлены, как и в Марокко, на то, чтобы парализовать гражданское население с помощью террора. Африканская армия прибегла к насилию, которое имело больше общего с ее обычной практикой вхождения в марокканские деревни, чем с какой-либо угрозой со стороны побежденных астурийских мятежников. Войска использовали захваченных левых в качестве живого щита, чтобы прикрыть свое наступление. Марокканские подразделения под командованием подполковника Хуана Ягуэ Бланко, приближенного Франко, расстреливали без разбора невинных мужчин, женщин и детей. Это способствовало деморализации плохо вооруженных революционеров. Более 50 пленных мужчин и женщин, многие из которых были ранены, допросили и тут же расстреляли во дворе главной больницы Овьедо, а их тела сожгли в печи крематория. Еще несколько человек казнили без суда и следствия в казармах Пелайо. Других заключенных подвергли пыткам, а женщин изнасиловали. В шахтерском поселке Карбайин были закопаны 20 тел, чтобы скрыть следы пыток. Дома и магазины ограбили, забрав часы, драгоценности и одежду, а все, что нельзя было унести, уничтожили[331].

Поведение колониальных подразделений вызвало серьезные трения между генералом Лопесом Очоа с одной стороны и Франко и Ягуэ – с другой. Строгого Лопеса Очоа назначили оперативным командующим войсками в Астурии. Он справедливо считал поручение Франко (стоявшему ниже его по старшинству) общего руководства подавлением восстаний 1934 года неправомерным, поскольку единственным основанием для этого была его дружба с Диего Идальго. Франко, Ягуэ и многие правые опасались, что Лопес Очоа, будучи республиканцем и масоном, постарается подавить восстание с минимальным кровопролитием. Их подозрения оправдались. Хотя Лопес Очоа допускал использование грузовиков с пленными для прикрытия своих выступлений, в основном он проводил свои операции сдержанно. Ягуэ отправил в Мадрид своего эмиссара с жалобой Франко и Хилю Роблесу на его гуманное отношение к шахтерам. Все трое пришли в ярость из-за договора Лопеса Очоа с лидером шахтеров Белармино Томасом, согласно которому легионеры и «Регуларес» не вмешивались и позволяли провести организованную и бескровную капитуляцию[332]. Недоверие Франко к Лопесу Очоа сочеталось с его уверенностью в Ягуэ и одобрением казней без суда и следствия после взятия Хихона и Овьедо[333].

Однажды Ягуэ угрожал Лопесу Очоа пистолетом[334]. Несколько месяцев спустя Лопес Очоа говорил с Хуаном-Симеоном Видарте, заместителем генерального секретаря PSOE, о своих проблемах в сдерживании смертоносной деятельности Иностранного легиона:

Как-то ночью легионеры забрали 27 рабочих из тюрьмы в Сама. Они застрелили только троих или четверых, потому что, поскольку выстрелы эхом отдавались в горах, они боялись, что появятся партизаны. Поэтому, чтобы избежать опасности, они прибегли к еще большей жестокости и обезглавили либо повесили заключенных. Они отрезали им ноги, руки, уши, языки и даже гениталии! Через несколько дней один из моих самых доверенных офицеров сообщил мне, что легионеры носят на шеях проволочные ожерелья, с которых свисают уши жертв Карбайина. Я немедленно приказал их задержать и казнить. Это и послужило причиной моего конфликта с Ягуэ. Я приказал ему забрать своих людей из шахтерских долин и держать их в Овьедо. И я возлагал на него ответственность за любые возможные смерти. Для суда над мятежниками существовали судебные органы. Мне также пришлось разбираться с деяниями «Регуларес» из батальона Сеуты: изнасилованиями, убийствами, грабежами. Я приказал казнить шестерых мавров. Это создало мне проблемы. Военный министр, весь взволнованный, потребовал объяснений: «Как вы смеете приказывать кого-либо расстреливать без военного трибунала?» Я ответил: «Я подверг их тем же процедурам, которым они подвергли своих жертв»[335].

События октября 1934 года обострили вражду между левыми и силами правопорядка, особенно Гражданской гвардией и частью армии. Астурийские мятежники понимали, что для установления контроля над шахтерскими долинами им нужно было одолеть Гражданскую гвардию. Поэтому они атаковали различные местные казармы, чтобы нейтрализовать их перед нападением на столицу провинции, Овьедо. Эти схватки были ожесточенными и затяжными. Самые кровопролитные произошли в Сама-де-Лангрео, в 17 милях к востоку от Овьедо, и в Кампоманесе, в 50 милях к югу. В Сама битва продолжалась 36 часов, в результате чего погибли 38 гвардейцев. В бою в Кампоманесе 12 гвардейцев были убиты и 7 ранены[336]. В общей сложности потери гвардейцев в Астурии составили 86 человек убитыми и 77 ранеными. Штурмовые гвардейцы потеряли 58 человек убитыми и 54 ранеными. В армии число жертв составило 88 человек убитыми и 475 ранеными. Другие силы безопасности потеряли 24 человека убитыми и 33 ранеными. Эти цифры можно сравнить с почти 2000 погибших гражданских лиц, большинство из которых были рабочими[337].

В других районах Испании в октябре 1934 года происходили лишь единичные столкновения. Однако в Альбасете, Вильярробледо и Тарасона-де-ла-Манча были жертвы во время штурма мэрий и других общественных зданий. В Вильярробледо убили 4 человек, когда Гражданская гвардия (которая не понесла потерь) восстанавливала порядок. Ранее летом гражданский губернатор Альбасете, радикал Хосе Апарисио Альбиньяна, сместил в Тарасоне мэра-социалиста. Теперь же его сменщика, придерживавшегося правых взглядов, тяжело ранили в бою. Апарисио Альбиньяна отреагировал на ситуацию, отправив в подкрепление отряд Гражданской гвардии. Во время обороны ратуши погиб 1 гвардеец и несколько муниципальных полицейских. Остальные районы провинции практически не пострадали от революционного движения[338].

В провинции Сарагоса призыв к всеобщей забастовке был проигнорирован CNT и, следовательно, провалился. Тем не менее кровавые столкновения произошли в Мальене, Эхеа-де-лос-Кабальерос, Таусте и Ункастильо в районе, известном как Лас-Синко-Вильяс, одном из частей Арагона, где в республиканские годы социальный конфликт характеризовался крайней ожесточенностью. Это был район, занимавшийся производством зерновых культур, с огромными земелевладениями, где нескольким хозяевам принадлежало много участков, а местные поденщики зависели от доступа к общим землям, которые были приватизированы в XIX веке с помощью юридических уловок. Ожесточенность избирательных кампаний в ноябре 1933 года и июньская забастовка во время сбора урожая способствовали усилению классовой ненависти в этом районе, что нашло свое отражение в столкновениях 5 и 6 октября[339]. В Мальене были убиты 1 гвардеец и 1 житель деревни, а 1 человека ранили. В Эхеа были ранены гвардеец и житель деревни. В Таусте революционный комитет захватил деревню и напал на казарму Гражданской гвардии. Революционеров разгромил армейский полк, который открыл по ним огонь из пулеметов и артиллерийского орудия. 6 жителей деревни были убиты[340].

Самые жестокие события в Синко-Вильяс произошли в Ункастильо, изолированной деревне с населением всего в 3000 человек. Ранним утром в пятницу 5 октября из отделения UGT в Сарагосе с инструкциями по проведению всеобщей революционной забастовки прибыли эмиссары. Мягкий мэр-социалист Ункастильо Антонио Плано Аснарес сказал им, что это будет безумием. Он вообще не был революционером; скорее необычайно культурным человеком, умевшим ориентироваться в сложных бюрократических механизмах аграрной реформы. Местные землевладельцы ненавидели Плано Аснареса за то, что ему удалось ввести справедливое разделение труда, создать приемлемые условия для рабочих, вернуть некоторые общие земли, отнятые у деревни в результате крючкотворства в прошлом веке, и улучшить местную школу. Однако теперь, вопреки его советам, призывы людей из Сарагосы с энтузиазмом подхватили местные рабочие, многие из которых не имели работы и не могли прокормить свои семьи.

В 6:00, когда забастовщики потребовали сдать казармы Гражданской гвардии, расположенной в деревне, командир, сержант Викторино Киньонес, отказался. Плано сам поговорил с Киньонесом, и тот сказал, что его люди верны Республике, но сдаваться не собираются. Их разговор был душевным, и Плано, хотя и без особой надежды на успех, попытался переубедить рабочих. На деле, когда он выходил из казармы, забастовщики, окружившие здание, открыли огонь, и в последовавшей перестрелке 2 из 7 гвардейцев были убиты, сержант Киньонес и его сослуживец – тяжело ранены, а еще 1 человека ослепили. Двое оставшихся гвардейцев сражались до прибытия подкрепления. Антонио Плано вышел из своего дома с белым флагом и попытался заговорить с ними, но, когда они начали стрелять, он скрылся в окрестностях. В ходе боев на дом Антонио Молы, одного из самых влиятельных землевладельцев, совершили нападение после того, как он отказался передать оружие кое-кому из бастующих. В последовавшей стычке ранили его племянницу, а сам Мола застрелил одного из нападавших, который сжег его гараж и уничтожил машину. Остальные пытались сжечь его, когда прибыла Гражданская гвардия и отогнала их. Один из многих раненых забастовщиков умер 8 октября[341].

По всей Испании потери Гражданской гвардии в ходе подавления восстания в октябре 1934 года составили 111 убитых и 182 раненых, причем большинство из них пришлось на Астурию[342]. Память об этом наложит отпечаток на роль Гражданской гвардии в Гражданской войне. В более краткосрочной перспективе это серьезно повлияло на то, как были наказаны революционеры. После капитуляции астурийских шахтеров дальнейшими репрессиями руководил Лисардо Доваль Браво, сорокачетырехлетний майор Гражданской гвардии, который имел репутацию человека, крайне враждебно настроенного по отношению к левым в Астурии. Более того, в кругах гвардейцев он считался экспертом по подрывной деятельности астурийских левых. С 1917 по 1922 год Доваль служил в Овьедо, а с 1926 по 1931 год, дослужившись до звания капитана, командовал гарнизоном Хихона. Благодаря своей жестокости при подавлении забастовок и беспорядков он заработал дурную славу. 15 декабря 1930 года, во время неудавшейся всеобщей забастовки, целью которой являлось свержение диктатуры генерала Беренгера, Доваль стал участником кровавого инцидента в Хихоне. Забастовщики попытались снять со стены иезуитской церкви мемориальную доску в честь диктатора генерала Мигеля Примо де Риверы. Иезуиты открыли огонь по демонстрантам, убив 1 рабочего. Еще 1 человек получил ранение. В ответ толпа подожгла церковь, и была вызвана Гражданская гвардия. Доваль возглавил кавалерийскую атаку на рабочих. После этого он санкционировал жестокие избиения забастовщиков, стремясь определить зачинщиков. В апреле 1931 года он планировал отразить нападение рабочих на его казармы с помощью пулеметов. Хорошо знавший его человек, консервативный республиканец Антонио Оливерос, редактор хихонской газеты El Noroeste, писал: «По моему мнению, Доваль – человек исключительных талантов на службе государству. Смелый до безответственности, он со своим представлением о долге доходит до худших перегибов, и этим объясняются его частые издевательства над подозреваемыми, когда он пытается получить доказательства вины»[343].

Впоследствии Доваль участвовал в сорвавшемся перевороте Санхурхо в Севилье в августе 1932 года. Хотя его и отстранили за это, он воспользовался амнистией для заговорщиков, объявленной 24 апреля 1934 года. До 19 сентября того же года, когда его направили в Тетуан, он был прикомандирован для подготовки ополченцев JAP. 1 ноября Доваля назначили «специальным уполномоченным Военного министерства по вопросам общественного порядка в провинциях Астурия и Леон». Это назначение было произведено Диего Идальго по особой рекомендации Франко, который прекрасно знал о методах Доваля и его репутации мучителя. Они познакомились в детстве в Эль-Ферроле, а затем пересеклись в Пехотной академии в Толедо и в Астурии в 1917 году[344]. С помощью разрешения, подписанного самим Идальго, Доваль получил карт-бланш на обход любых судебных, бюрократических и военных препятствий для своих действий в Астурии. Его слава борца с левыми сделала его чрезвычайно популярным среди представителей высшего и среднего классов этого региона.

Как Франко и ожидал, Доваль выполнял свою задачу, наслаждаясь применявшейся жестокостью, что вызвало ужас в международной прессе[345]. Вскоре появились сообщения о его злоупотреблениях. Генеральный директор службы безопасности, глубоко консервативный Хосе Вальдивия Гарси-Боррон, направил 15 ноября одного из своих подчиненных, инспектора Адровера, для расследования. Доваль жестко выслал Адровера из Астурии. В связи с этим и потоком информации о бесчинствах Доваля капитан Вальдивия добивался от нового министра внутренних дел, радикала Элоя Вакеро, отстранения Доваля от должности. 8 декабря особые полномочия были отменены, а через пять дней его отправили обратно в Тетуан[346].

Тем временем в Сарагосе, после подавления восстания в Ункастильо, гвардейцы схватили и сильно избили сбежавшего мэра Антонио Плано. По возвращении в деревню 110 человек были арестованы Гражданской гвардией и подвергнуты пыткам, после чего их доставили в столицу провинции для проведения судебного разбирательства[347]. Достижения Плано на посту мэра были перечеркнуты. В течение следующего года или около того Гражданская гвардия мстила Ункастильо. Многочисленные задержания и избиения по малейшему поводу вынудили нового правого мэра подать официальную жалобу. Официальное расследование – что неудивительно – не нашло никаких оснований для принятия мер. Суд над 110 жителями деревни, обвиненными в участии в событиях 5–6 октября, продолжался в течение февраля и марта 1935 года. Разбирательство проходило с большим перевесом в пользу Гражданской гвардии и местного касика Антонио Молы. Цель обвинения состояла в том, чтобы окончательно возложить вину за все на мэра. Для этого уважаемого и миролюбивого Плано выставили как полного ненависти предателя Республики. Его адвокат указал, что если Гражданская гвардия не смогла подавить революционные события, то ожидать, что Плано сделал бы это в одиночку, было абсурдом.

Тем не менее 29 марта 1935 года суд постановил, что Плано являлся зачинщиком и виновным в военном мятеже. Соответственно, его приговорили к смертной казни. 14 жителей деревни, включая заместителя мэра, были приговорены к пожизненному заключению. 48 жителей деревни получили сроки от двенадцати до двадцати пяти лет. После оглашения приговоров столкновения между жителями и гвардейцами стали еще более ожесточенными. Когда на выборах в феврале 1936 года победила леволиберальная коалиция Popular Front («Народный фронт»), Антонио Плано и других амнистировали, а сам он был восстановлен в должности мэра и возобновил свои реформы[348]. Местные касики пришли в ярость, и их месть после начала Гражданской войны была ужасной.