Через характер ведения войны и в своих заявлениях в частных и публичных интервью Франко демонстрировал: он сделал ставку в террор. В начале апреля 1939 года вся Испания уже была в его руках, но он все равно продолжил войну против Республики – другими способами: не на фронтах, а в военных судах, тюрьмах, концентрационных лагерях и трудовых батальонах и даже путем преследования изгнанников. Первоочередными задачами были классификация и наказание тех, кто собрался на восточном побережье, зачистка провинций, которые только что пали, и направление сотен тысяч заключенных в трудовые батальоны. Для долгосрочной институционализации победы Франко требовалось усовершенствовать механизм государственного террора, чтобы защитить и сохранить первоначальные вложения. По этой причине военное положение, объявленное в июле 1936 года, было отменено только в 1948 году.

О том, что Франко не был склонен к великодушию и рассматривал репрессии как долгосрочное мероприятие, стало ясно из его речи 19 мая 1939 года, в день, когда он возглавил впечатляющий парад Победы в Мадриде. «Давайте не будем обманывать себя: еврейский дух, который позволил заключить союз крупного капитала с марксизмом и который стоял за столькими соглашениями с анти-испанской революцией, не может быть уничтожен за один день и все еще бьется в сердцах многих»[1536]. Убеждение в том, что война велась против еврейско-большевистско-масонского заговора, снова отразилось в его послании по случаю окончания года 31 декабря 1939 года. Франко похвалил немецкое антисемитское законодательство, заявив, что преследование евреев католическими монархами XV века Фердинандом и Изабеллой указало нацистам путь:

Теперь вы поймете причины, побудившие другие страны преследовать и изолировать расы, отмеченные клеймом жадности и корысти. Доминирование таких рас в обществе причиняет беспокойство и представляет собой опасность для судьбы нации. Мы, освободившиеся от этого тяжкого бремени много веков назад по милости Божьей и благодаря ясному видению Фердинанда и Изабеллы, не можем оставаться равнодушными к современному расцвету алчных и эгоистичных умов, которые настолько привязаны к своим земным благам, что с большей готовностью жертвуют жизнями собственных детей, чем своими низменными интересами.

В той же речи он отверг любую идею примирения с побежденными:

Необходимо покончить с ненавистью и страстями нашей недавней войны, но не в манере либералов с их чудовищными и самоубийственными амнистиями, которые представляют собой скорее мошенничество, чем помилование, а в виде искупления вины трудом, раскаянием и епитимией. Любой, кто думает иначе, виновен в безответственности или предательстве. Такой ущерб был нанесен Родине, в такой степени пострадали от хаоса семьи и нравственность, столько жертв взывают к справедливости, что ни один честный испанец, ни одно мыслящее существо не может уклониться от мучительной обязанности наказать виновных[1537].

Репрессивная судебная система, применявшаяся после 1 апреля 1939 года, использовала как административный аппарат, так и псевдоправовую базу, разработанную в ходе войны. 28 июля 1936 года в своем указе о введении военного положения бургосская Хунта объявила о решимости наказать тех, кто, «ослепленный непостижимым сектантством, совершает действия или допускает бездействие, которые могут нанести ущерб этому Движению за освобождение Отечества». Любое подобное преступление считалось военным мятежом и, следовательно, рассматривалось военным трибуналом в упрощенном порядке. Софистика, лежавшая в основе этой юридической фикции, заключалась в том, что 16 и 17 июля (до фактического военного восстания) военные законно взяли власть в свои руки, и поэтому защита Республики представляла собой мятеж. Вся политическая деятельность левых партий или профсоюзов с начала октября 1934 года ретроспективно рассматривалась как «поддержка военного мятежа» на том основании, что она способствовала беспорядкам, которые якобы и спровоцировали захват власти военными[1538].

15 августа 1936 года в Бургосе генерал Мола заявил в эфире радиостанции Кастилии: «Мои слова обращены к нашим врагам, поскольку будет правильно, если они будут знать, чего ожидать, чтобы, когда придет время сводить счеты, они не прибегли к юридическому принципу: “Преступнику не может быть назначено наказание, которое не было установлено до момента совершения преступления”»[1539]. Франко повторил эту бессмысленную позицию в интервью, данном в первую годовщину военного переворота: «Национальное движение никогда не было восстанием. Мятежниками были и остаются красные»[1540].

Абсурдность этих заявлений подчеркнул автор конституции Республики и выдающийся адвокат по уголовным делам Луис Хименес де Асуа, когда назвал обвинение в военном мятеже «обратным мятежом», за который обвиняемый получал «приговор наоборот». Министр внутренних дел Франко, Рамон Серрано Суньер, назвал это позднее «правосудием наоборот». Хименес де Асуа заметил, что «более странное переворачивание истины немыслимо и может быть объяснено только с психологической точки зрения – как проекция вины»[1541].

Первоначальное основание для репрессий было оформлено указом, изданным 13 сентября 1936 года бургосской Хунтой, который объявил вне закона все политические партии, профсоюзы и общественные организации, поддерживавшие Народный фронт и выступавшие против «Национального движения». Указ предписывал конфискацию всей продукции, имущества и документов, а также зданий и другой собственности таких организаций. Он распространялся также на левые и либеральные партии и профсоюзы, масонов, евреев, Ротари-клуб, феминистские, вегетарианские, нудистские, эсперанто и гомеопатические общества, школы Монтессори и спортивные клубы. Кроме того, указ предписывал провести чистку всех государственных служащих, чиновников и школьных учителей, работавших в республиканских учреждениях. Были созданы специальные трибуналы для суда над теми, кто был признан достойным сохранения своей работы. Человеческие жертвы были колоссальными. Так, после оккупации Каталонии в конце войны из 15 860 государственных служащих 15 107 потеряли работу[1542]. Паранойя, стоявшая за огульным осуждением всего, что выходило за рамки правых католических ценностей, во многом была вызвана антиреспубликанскими кампаниями правой прессы, подпитывавшейся трудами Хуана Тускеса, Маурисио Карлавильи и Онесимо Редондо. Отец Тускетс, в частности, связывал все эти второстепенные организации с еврейско-масонско-большевистским заговором.

В основе всех упрощенных военных трибуналов лежала выдумка о том, что защита Республики являлась военным мятежом. Не считая случаев нескольких знаменитых подсудимых, обвиняемым обычно не давали возможности защищаться. Военные выбирали судью, прокурора и «адвоката» защиты, причем последний всегда был младшим офицером по отношению к судье и прокурору. Поскольку в Военно-юридическом корпусе попросту не хватало сотрудников, чтобы справиться с требованиями новой ситуации, судебные разбирательства обычно проводились офицерами, не имевшими никакой юридической подготовки. Группы заключенных, незнакомых друг с другом и обвинявшихся в совершенно разных преступлениях, судили совместно. Они не имели доступа к «делу» против них, которое состояло из обвинений, зачитанных без доказательств. Лишь изредка, после того как прокурор заканчивал излагать «дело», обвиняемым разрешалось побеседовать с адвокатом и обдумать свою защиту. В лучшем случае им давали час на подготовку своего дела, но не разрешали вызывать свидетелей или представлять какие-либо доказательства. Зачастую обвиняемым не разрешали выслушать «дело» против них либо потому, что их уже расстреляли, либо потому, что на «чрезвычайных упрощенных процессах» обвинения даже не зачитывались. Подавать апелляции не разрешалось ни в одном случае[1543].

Когда Хуан Каба Гихарро, член CNT из Мансанареса, предстал перед судом вместе с 19 другими людьми, прокурор заявил:

Меня не волнует и даже не интересует, виновны вы или нет в обвинениях, выдвинутых против вас. Я также не буду принимать во внимание какие-либо оправдания, алиби или смягчающие обстоятельства, о которых вы можете заявить. Как и в предыдущих военных трибуналах, я должен основывать свои обвинения на материалах, подготовленных следователями на основе доносов. Что касается обвиняемых, то я представляю правосудие. Их осуждаю не я, а их собственные города, их враги, их соседи. Я всего лишь озвучиваю обвинения, которые тайно выдвинули другие. Мое отношение жестоко и безжалостно, и может показаться, будто моя работа заключается просто в кормлении расстрельных команд, чтобы они могли продолжать свою работу по очистке общества. Но нет, здесь участвуют все, кто выиграл войну, и наше желание – уничтожить всю оппозицию, чтобы установить свой собственный порядок. Учитывая, что все обвинения связаны с кровавыми преступлениями, я пришел к выводу, что должен потребовать смертной казни, и я требую для первых восемнадцати человек в списке расстрела, а для двух остальных – гарроты. Ничего другого.

Адвокат представлял интересы всех 20 обвиняемых сразу, не имея времени и возможности подготовить какую-либо внятную защиту. Он поднялся и сказал: «Выслушав серьезные обвинения, предъявленные всем тем, кого я здесь защищаю, я могу только просить о пощаде. Больше ничего». Затем судья приступил к вынесению приговора обвиняемым[1544].

Некоторые из тех, кого судили бесчисленные военные трибуналы, были виновны в реальных преступлениях в checas, хотя многие из них скрылись или покинули страну. Большинство же составляли мужчины и женщины, чье преступление заключалось лишь в том, что они не выразили активной поддержки перевороту. Большинство из них было осуждено на основании предположения о виновности, без необходимости предъявления доказательств. Типичным являлся случай одного железнодорожника, которого обвинили в причастности к кровавым преступлениям и которому вынесли обвинительный приговор на следующем основании: «Хотя нет никаких доказательств того, что он принимал непосредственное участие в ограблениях, кражах, арестах или убийствах, его убеждения позволяют обоснованно предположить, что он это делал». Членство в левом комитете в каком-либо городе или деревне, где были убиты правые, обычно гарантировало смертный приговор, даже если обвиняемый ничего не знал об этих убийствах или выступал против них. Мужчин и женщин приговаривали к смерти за участие в преступлениях не на основании прямых доказательств, а потому, что прокурор, исходя из их республиканских, социалистических, коммунистических или анархистских убеждений, о которых было известно, делал вывод, что «они должны были принимать в этом участие»[1545].

По мере того как территории переходили под контроль мятежников, и особенно после окончания войны, заключенных сгоняли в лагеря, часто избивали и пытали, чтобы они выдали имена других республиканцев. В их родных городах наводили справки. Если местный отчет был отрицательным, служащие лагеря обычно отправляли заключенного обратно в его родной город для дальнейшего расследования и судебного разбирательства. Из-за того, что судебные процессы проводились в городах, откуда они были родом, заключенные оказывались во власти своих соседей, предоставлявших необходимые доносы[1546]. Заявлений «надежных» граждан о том, что подозреваемый является нежелательным или придерживается левых взглядов, было достаточно, чтобы добиться ареста и, как правило, суда. Такие заявления принимались военными властями без дальнейшего расследования как убедительные «доказательства».

В военных инструкциях по восстановлению гражданской жизни в «освобожденных районах» местному населению оккупированных территорий предлагалось представить доносы о преступных деяниях, жертвами которых они стали в период правления левых[1547]. Когда была оккупирована Каталония, «всех добрых испанцев» призвали предоставить информацию о любых преступлениях или несправедливостях, совершенных «в период правления Компаниса»[1548]. В Лос-Педрочесе на северо-востоке Кордовы 70 % судебных процессов были инициированы доносами гражданских лиц[1549]. Там и в других местах это свидетельствовало о значительной поддержке франкистов обществом, гораздо большей, чем она была в 1936 году. Это неудивительно, если принять во внимание масштабы террора и антиреспубликанской пропаганды, которую проводили победители. Провал или успех доноса часто зависел от позиции местного духовенства.

Доносы часто исходили от убитых горем родственников тех, кто погиб в результате репрессий, последовавших за поражением военного восстания. Горе и жажда мести заставляли их обличать людей, которые, как предполагалось, относились к той же группе, что и настоящие убийцы. Таким образом, любой человек левых взглядов мог быть включен в группу, представленную как варварская и развращенная «красная орда». По совпадению многие из обличенных состояли в профсоюзах и партиях, угрожавших социальным, экономическим и политическим привилегиям доносчиков. Предприниматели и землевладельцы, стремившиеся возместить экономические потери, понесенные их предприятиями в революционный период, нередко доносили на своих конкурентов[1550].

С ноября 1936 года все больше гражданских юристов, судей и даже студентов юридических факультетов призывалось в Военно-юридический корпус. Главным требованием к ним было проявление правых симпатий. Находясь под бдительным надзором военных властей и зачастую опасаясь за свою безопасность, даже те, кто испытывал сомнения по поводу происходящего, были вынуждены действовать жестко, чтобы выжить[1551]. В начале 1938 года старший военный прокурор Фелипе Аседо Колунга подготовил отчет о деятельности Военного трибунала (Auditoría de Guerra), созданного в ноябре 1936 года, когда мятежники считали, что им вот-вот удастся захватить Мадрид. В этом отчете утверждалось, что военные суды должны работать безжалостно, чтобы расчистить почву для создания нового государства. Аседо Колунга настаивал на том, что обвинение и защита не должны быть равноценными и что предполагаемые намерения обвиняемых столь же предосудительны, как и их реальные поступки[1552].

Отчет Аседо Колунги показал промышленные масштабы работы этого одного суда вплоть до конца 1938 года. В нем было проведено 6770 процессов, в ходе которых благодаря одновременному рассмотрению дел целых групп обвиняемых удалось привлечь к ответственности 30 224 человека; из них 3189 получили смертные приговоры[1553]. Когда Республика окончательно пала, военные суды начали работать еще активнее. Они продолжали функционировать как в давно оккупированных регионах, так и на недавно завоеванных территориях, где им теперь приходилось иметь дело с большим количеством пленных солдат и гражданских лиц. В Гранаде, где после падения восточной части провинции многие из тех, кто бежал из удерживаемой мятежниками столицы, попали в плен, в 1939 году было рассмотрено 5500 дел; 400 обвиняемых приговорили к смертной казни и более 1000 – к пожизненному заключению. В период с 1939 по 1959 год по приговору военного трибунала в Гранаде был казнен в общей сложности 1001 человек. Указ от 8 ноября 1939 года увеличил количество военных трибуналов за счет создания многочисленных временных судов и расширения Военно-юридического корпуса[1554].

Репрессии получили послабление после того, как полковник Сехисмундо Касадо 4 марта 1939 года совершил военный переворот, чем предал Республику. Касадо, командующий республиканской армией Центра, надеясь остановить дальнейшую бойню, сформировал антинегринскую Хунту национальной обороны вместе с лидерами анархистов крайне антикоммунистических взглядов, такими как Сиприано Мера, интеллектуал-социалист Хулиан Бестейро и Мияха. Касадо и Бестейро проявили преступную наивность, поверив заверениям пятой колонны в том, что Франко рассмотрит возможность перемирия и что те, у кого не было крови на руках, могли ничего не бояться. Повсеместный голод и деморализация привели к тому, что Касадо получил неожиданно широкую поддержку. В последовавшей мини-войне против коммунистов погибли около 2000 человек. К радости Франко, для борьбы с коммунистами войска были отозваны с фронта[1555].

Многих коммунистов оставляли в тюрьмах, где их находили и вскоре казнили франкисты. Особенно это касалось центральных регионов, таких как Мадрид и Гвадалахара. Следует напомнить, что в Гвадалахаре в отместку за бомбовый налет мятежников 6 декабря 1936 года в местной тюрьме были убиты 282 правых. Теперь мятежники применили жестокие репрессии. Коммунистов, оставленных в тюрьме местным военным командиром Сиприано Мерой, немедленно расстреляли. Хосе Касорлу, гражданского губернатора, арестовали вместе с его женой Авророй Арнаис и их маленьким сыном, который умер во время заключения. Авроре и Касорле удалось бежать вместе с Рамоном Торресильей Гихарро, начальником полиции Касорлы. Не сумев попасть на судно в Али-канте, Касорла и Торресилья вернулись в Мадрид, где в течение нескольких месяцев работали над созданием подпольных сетей PCE. 9 августа 1939 года их арестовали франкисты и допросили под пытками. 16 января 1940 года они предстали перед судом и получили смертные приговоры. Касорла был казнен 8 апреля того же года, а Торресилья – 2 июля[1556]. Тем временем в Гвадалахаре, небольшой провинции с населением в 200 000 человек, были казнены 822 человека. Там находились 6000 заключенных, что составляло 3 % всего населения и около 10 % взрослого мужского населения. 143 человека умерли в тюрьмах из-за ужасных условий содержания, скученности, болезней и отсутствия гигиены. Пытки и жестокое обращение спровоцировали множество самоубийств, причем некоторые из них были инсценированы, чтобы скрыть чудовищные побои. Уровень недоедания был таков, что любой заключенный, не имевший семьи, которая могла бы приносить еду, был обречен на смерть[1557].

В случае с Хаэном франкистское командование договорилось с властями Касадо о том, что в обмен на то, что арестованных коммунистов оставят в тюрьме, войска мятежников войдут в город без кровопролития, а 200 республиканцам и социалистам будет предоставлен безопасный проход в Альмерию. Заключенных, которых надзиратели не отпустили по собственной инициативе, немедленно расстреляли. Колонна республиканцев и социалистов, направлявшаяся к побережью, попала в засаду фалангистов. Некоторые из них погибли в схватке, большинство же было арестовано и доставлено в Гранаду для расстрела. Четверых сбежавших позже поймали, судили и казнили в Хаэне. Впоследствии в Хаэне 1984 человека были казнены по приговору военного суда, 425 – убиты во внесудебном порядке и еще 510 умерли в тюрьме[1558].

Когда 11 апреля 1939 года Кейпо де Льяно посетил недавно завоеванную Альмерию, он заявил: «Альмерия должна совершить акт раскаяния». Это привело к нападению фалангистов на провинциальную тюрьму и убийству по меньшей мере 3 заключенных. Официальные казни начались через две недели, 25 апреля; в 1939 году перед судом предстали 1507 человек, в 1940-м – 1412, в 1941-м – 1717, всего с 1939 по 1945 год – 6269 человек, однако число казненных – 375 – было самым низким среди всех андалусских провинций. Это объясняется тем, что многие левые защищали правых от репрессий, и, как ни странно, правые теперь отплатили им тем же. Втискивание более 6000 заключенных в тюрьму, рассчитанную на 500 человек, неизбежно привело к недоеданию и проблемам с гигиеной. Однако это лишь отчасти объясняет заметно высокий уровень смертности заключенных – 227, – притом что многие из жертв были молодыми мужчинами, в качестве причины смерти которых указывалось подозрение на сердечную недостаточность[1559].

Такая переполненность тюрем была обычным явлением. В провинциальной тюрьме Сьюдад-Реаля, рассчитанной на 100 человек, в любой момент времени находилось от 1300 до 2200 заключенных. В общей сложности с 1939 по 1943 год через тюрьму прошли более 19 000 человек и более 2000 были казнены[1560]. В Мурсии также содержалось более 5000 заключенных и более 1000 – казнены. В дополнение к обычным лишениям многие заключенные подвергались избиениям. В отношении женщин-заключенных там, как и везде, применялось сексуальное насилие[1561]. В соседнем Альбасете, где, пока провинция находилась под контролем республиканцев, погибли 920 правых, франкисты в отместку убили вдвое больше левых. С 1939 по 1943 год более 1000 республиканцев были расстреляны по приговору суда и не менее 573 – убиты во внесудебном порядке, причем некоторые из них – в результате «изъятий» фалангистами из тюрьмы в Вильярробледо и замка в Йесте. Еще 291 человек умер в переполненных тюрьмах[1562]. В тюрьмах трех провинций валенсийского региона – Кастельона, Валенсии и Аликанте – находилось более 15 000 заключенных, из которых после допросов в конце 1939 года за решеткой все еще оставалось 7610 человек. В годы после франкистской оккупации в тюрьмах там в общей сложности умерли 1165 человек. Вместе с более чем 4700 казненными эти цифры в процентном отношении превышают масштабы репрессий в Каталонии вдвое. Разница объясняется бегством из Каталонии сотен тысяч потенциальных жертв в конце января 1939 года[1563].

Значительная часть страданий, перенесенных на недавно завоеванных территориях, стала прямым следствием переворота Касадо. Сиприано Мера дал бесполезное обещание, что если самопровозглашенный Совет национальной обороны не добьется достойного мира, то его люди продолжат борьбу. Однако, пока заключенных передавали франкистам, а другие бежали к восточному побережью, все члены Хунты Касадо, которые хотели бежать, были эвакуированы из Гандии на британском крейсере «Галатея» рано утром 30 марта 1939 года[1564]. Преданные переворотом Касадо, десятки тысяч отчаявшихся мужчин, женщин и детей 28 марта бежали из Мадрида, преследуемые фалангистами. Они направились в Валенсию и Аликанте. Им пообещали, что там их будут ждать корабли, на которых они смогут покинуть страну. На самом деле никаких шансов на это не было. Французская компания, чьими услугами обычно пользовалась Республика, отказалась от эвакуации, сославшись на то, что она не имела никаких дел с Касадо, а только с Негрином. Также она заявила, что ей задолжали деньги. Кроме того, республиканский флот покинул Испанию и высадился в Бизерте в Алжире. Поэтому никакой защиты от флота мятежников, который по приказу Франко блокировал испанские порты восточного Средиземноморья для того, чтобы не пропустить беженцев, не было.

Последними отплыли британские пароходы «Стэнбрук», «Мэритайм», «Ронвин», «Африкан Трейдер» и несколько рыбацких судов – эту эвакуацию организовала Социалистическая федерация Аликанте. На них находилось 5146 пассажиров. Больше всего их было на «Стэнбруке», а на «Мэритайме» – всего 32 важных политических деятеля[1565]. Самый последний из судов, покинувших Аликанте, «Стэнбрук», вместил слишком большое для своих параметров количество пассажиров – 2638 беженцев. Люди на нем заполнили всю палубу и трюмы, и грузовая отметка судна опустилась значительно ниже поверхности воды. Капитану парохода Арчибальду Диксону чудом удалось прорваться сквозь строй мятежников. «Стэнбрук» прибыл в Оран в Алжире. Почти месяц французские власти не разрешали капитану Диксону высадить пассажиров, хотя им не хватало еды и воды и они находились в условиях крайней скученности. Французы уступили только тогда, когда возникла опасность распространения инфекционных болезней, и в конце концов беженцы были отправлены в лагеря для интернированных[1566].

В Аликанте в течение следующих нескольких дней к тем, кто прибыл слишком поздно, присоединились тысячи других беженцев со всей оставшейся территории Республики. В отчаянии многие покончили с собой: кто-то утопился, кто-то застрелился[1567]. Кое-какие суда появлялись, но их капитаны, опасаясь перехвата повстанческим флотом, либо уходили пустыми, либо поворачивали назад, даже не достигнув причала. Уже признав Франко, ни Лондон, ни Париж не были готовы позволить своим военно-морским силам выступить против флота мятежников. Беженцы напрасно прождали три с половиной дня без еды и воды. От истощения начали умирать дети. Мексиканское правительство предложило принять всех беженцев, но Франко отказался, заявив, что все они являлись военнопленными и должны были понести наказание. В пятницу 31 марта город заняли итальянские войска. Повторилось то, что произошло с баскской армией в Сантонье. Итальянцы обязались организовать эвакуацию, если тысячи республиканцев сложат оружие. После того как они это сделали, вновь вмешался Франко. Когда прибыли два судна с франкистскими войсками, большинство беженцев забрали, а остальные последовали за ними на следующее утро[1568]. Семьи были безжалостно разлучены, а тех, кто протестовал, избивали или расстреливали. Женщин и детей перевезли в Аликанте, где в течение месяца их держали в переполненном кинотеатре, почти без еды, не давая возможности помыть или переодеть младенцев. Мужчин, в том числе мальчиков в возрасте от двенадцати лет, отводили либо на арену для боя быков в Аликанте, либо на большой участок за городом в саду миндаля, названный Кампо-де-лос-Альмендрос (Campo de los Almendros), «Лагерь среди миндальных деревьев»[1569].

По пути в импровизированный концлагерь заключенные натыкались на большое количество трупов мужчин, расстрелянных «при попытке к бегству». Один из пленников заметил: «Скоро мы будем завидовать мертвым». Франкистские войска отобрали у них ценные вещи, куртки и пальто[1570]. В течение шести дней 45 000 человек содержались практически без еды и воды, спали в грязи под открытым небом, на ветру и под дождем. Дважды за шесть дней их покормили: в первый раз выдали маленькую банку сардин на четверых и маленькую буханку хлеба на пятерых, а во второй – маленькую банку чечевицы на четверых и корку хлеба на пятерых. Заключенные питались молодыми незрелыми орехами, сорванными с деревьев, а затем перешли на листья и кору. Массовые побеги предотвращались пулеметными установками[1571].

Со всей Испании приезжали делегации правых в поисках левых из своих городов и деревень. 7 апреля 15 000 заключенных перевезли на арену для боя быков в Аликанте и в замки Сан-Фернандо и Санта-Барбара. Остальные 30 000 посадили в грузовики для перевозки скота и отправили в концентрационный лагерь, построенный республиканцами в Альбатере на юго-западе провинции. Многие погибли в пути[1572]. Место для лагеря было выбрано именно для того, чтобы заключенные могли работать на осушении солончака, который окружал лагерь. Он был рассчитан максимум на 2000 заключенных, но во времена Республики в нем никогда не содержалось более 1039 человек. С момента его создания и до окончания Гражданской войны умерли 5 заключенных[1573]. Теперь же в лагере находилось 30 000 узников. Сотни умерли от недоедания, еще больше было увезено для казни в их родные города. Также большое количество людей расстреливали каждую ночь за попытку бегства.

Еды и пресной воды там было так же мало, как и в Кампо-де-лос-Альмендрос или на арене для боя быков. В период с 11 по 27 апреля заключенных кормили всего четыре раза: 11, 15, 20 и 27 апреля им выдали примерно 65 граммов сардин и 60 граммов хлеба. Выжили только самые молодые и сильные, превратившись в призраков, преждевременно постаревших и похожих на скелеты. Первые две недели шли проливные дожди. Заключенные были вынуждены спать на земле, в промокшей одежде, в результате чего многие заболели и умерли. Под открытым небом, в грязи, которая становилась все глубже по мере того, как лил дождь, они страдали от нашествия комаров, блох и других паразитов. Из-за отсутствия санитарных условий многие умерли от малярии, тифа и дизентерии. Туалетов было мало, а ямы, над которыми они располагались, не опорожнялись и вскоре переполнились. Хотя среди заключенных оказалось много врачей, они не имели доступа к лекарствам. В дополнение к унижениям в виде диареи и запоров многие заключенные, мучимые цингой, чесоткой, блохами и другими паразитами, едва могли держаться на ногах во время ежедневных ритуалов, когда их заставляли стоять часами. Дважды в день они должны были петь франкистские гимны. За любые ошибки в тексте их избивали. Ежедневно, когда в поисках врагов из городов и деревень приезжали комиссии, заключенные должны были стоять по четыре часа, подвергаясь оскорблениям. Тех, кого забирали, часто расстреливали неподалеку сами же комиссии, которые не могли дождаться возвращения в свои родные города[1574]. Такие условия содержания создавались в лагерях по всей Испании.

Среди тех, кому грозила наибольшая опасность со стороны франкистов, были республиканские политики, политические комиссары и журналисты, которые, как считалось, поддерживали республиканские идеалы на протяжении всей войны. Пожалуй, теми, кого ненавидели и преследовали больше всего, являлись сотрудники Службы военных расследований (СВР), судебной системы, полиции и тюремной службы. Бывший начальник СВР в Мадриде Анхель Педреро, находившийся в Кампо-де-лос-Альмендрос с 200 своих людей, пророчески заметил, что они обречены из-за того, чтó им известно о пятой колонне и ее предательствах. Пустые бахвальства тех, кто называл себя представителем пятой колонны, были бы разоблачены, если бы Педреро остался жить. Чтобы оправдать скудость своих достижений, им пришлось преувеличить чудовищные страдания, которые он якобы им причинил. Десятки тысяч других людей, чьим единственным «преступлением» была поддержка Республики или служба в армии, а также их невинные жены и дети подвергались ужасному обращению[1575]. Пытавшихся бежать расстреливали, а остальных заключенных заставляли выстраиваться в ряд и наблюдать за казнями. Лишь немногие попытки побега увенчались успехом, и большинство беглецов быстро схватывали. Одним из тех, кому удалось скрыться, был Бениньо Мансебо, член CNT, который руководил трибуналами Провинциального общественного следственного комитета (ПОСК) в Мадриде. Его схватили в столице много месяцев спустя и казнили. В других тюрьмах организовывались «изъятия» по датам: третьего числа месяца убивали 3 человек, седьмого – 7, и так далее[1576].

Журналист-анархист Эдуардо де Гусман рассказывал, как в середине июня 1939 года его перевезли из Альбатеры в Мадрид вместе с группой людей, в том числе Рикардо Сабальсой, Хосе Родригесом Вегой, генеральным секретарем UGT, и Давидом Антоной, который, будучи секретарем мадридской CNT, пытался ограничить «изъятия», а позже стал гражданским губернатором Сьюдад-Реаля. Следует напомнить, что, будучи гражданским губернатором Валенсии, Сабальса сыграл ключевую роль в пресечении бесчинств анархистской «Железной колонны». Группу разделили, и людей распределили по всем полицейским участкам, в которых нашлось свободное место. Их набили по 20–30 человек в камеры, рассчитанные на двоих. В условиях отсутствия гигиены они страдали от блох и чесотки. Их почти не кормили: утром они получали немного грязной воды с солодом, которую им выдавали за кофе, а в полдень и вечером – миску такой же грязной воды с редкими кусочками моркови или репы, которую выдавали за суп или рагу. Их выживание зависело от посылок с едой от их семей. Семьи, чьи кормильцы погибли, были в изгнании, в бегах или в тюрьме, оказались в нищете. Их называли никчемным красным отребьем; они с большим трудом могли устроиться на работу. Но они все равно передавали посылки с едой, из-за чего им самим нередко приходилось голодать. У многих не было родственников в Мадриде или в том городе, где они находились в заключении, но дух солидарности преобладал, и те, кому повезло больше, делились с ними своими посылками.

Ужасные условия являлись лишь фоном для основных мучений большинства заключенных. В полицейском участке на улице Альмагро (Calle Almagro), где содержался Эдуардо де Гусман, их неоднократно подвергали жестоким избиениям в течение нескольких дней, не задавая при этом никаких вопросов. Это было частью процесса усмирения. Избиения устраивали не профессиональные полицейские, а люди, ранее работавшие в checas, но теперь утверждавшие, что они принадлежали к пятой колонне и действовали в качестве провокаторов. Заключенных также подвергали унижениям, например заставляли их избивать друг друга или опускали в туалеты, полные фекалий. Иногда избиения заходили слишком далеко, и заключенных убивали. Было много случаев, когда заключенные находили способ покончить с собой, чтобы не терпеть боль. Таким образом люди уходили от необходимости, сломавшись, признаться в том, что они совершили, или в том, чего не делали, также они боялись стать информаторами. Некоторые все же не выдерживали. В конце концов почти всех заключенных заставили подписать «заявления» и признания, причем им даже не позволили их прочитать. Так, на любого, кто был из Вальекаса, возлагалась ответственность за массовое убийство правых из поездов из Хаэна, а выходцев из Карабанчеля объявляли виновными в убийстве генерала Лопеса Очоа, даже если в то время они воевали на дальнем фронте[1577].

В Мадриде Сабальсу пытали, но он не написал никакого признания. Его судили 2 февраля 1940 года и расстреляли на рассвете 24 февраля. Одним из главных обвинений против него было то, что во время сбора урожая летом 1934 года он организовал забастовку, кстати, совершенно законную. Незадолго до того, как его вывели к расстрельной команде, он написал родителям:

Когда вы будете читать эти строки, я буду лишь воспоминанием. Люди, называющие себя христианами, пожелали этого, а я, никогда сознательно никому не причинявший зла, подвергаю себя этому испытанию с той же чистой совестью, что руководила мной на протяжении всей моей жизни. Вы, в простоте своей религиозной веры, никогда не сможете понять, как человек, который не совершил никакого преступления – это признал даже прокурор – и против которого нет никаких обвинений в каком-либо постыдном поступке, должен принять ожидающую его смерть[1578].

Одним из самых известных случаев признания, полученного под пытками, стало признание убийцы Фелипе Сандоваля из FAI. Его, уже страдавшего от прогрессирующего туберкулеза, безжалостно избивали несколько дней подряд. Он лежал со сломанными ребрами, стоная в агонии и кашляя кровью. Его снова били до тех пор, пока он не вытирал кровь. В конце концов, после многочасового избиения ногами и кулаками в грудь и живот, Сандоваль начал называть имена своих товарищей, которые были в бегах, и места, где их можно было найти. Под угрозой дальнейших избиений его, едва способного говорить, принудили выступить против других заключенных. Он повторял как попугай обвинения, которые ему поручили выдвинуть его мучители. Большинство заключенных и так относились к Сандовалю с отвращением, но, когда они узнали о его предательстве, это чувство переросло в ненависть. По общему мнению, отсутствие у него моральных устоев доказывало, что он был далеко не воином в социальной борьбе, а всего лишь вором и убийцей. Они стали уговаривать его покончить с собой. То ли в результате этих уговоров, то ли от собственного страдания 4 июля 1939 года Сандоваль выбросился из окна, выходившего во внутренний двор. Анархиста Амора Нуньо, который договаривался о заключении соглашения между CNT и JSU об эвакуации заключенных из Мадрида, приведшей к резне в Паракуэльосе, забили до смерти в Главном управлении безопасности[1579].

Когда Гусман и другие наконец подписали свои «признания», их перевели в тюрьмы. Водитель грузовика, перевозившего Гусмана, объехал девять тюрем, прежде чем смог найти ту, в которой заключенных согласились принять. В конце концов их поместили в тюрьму «Йесериас» (Yeserías) на южной окраине города, недалеко от Карабанчеля. Питание было скудным. После каждого приема пищи их выстраивали в галерее не менее чем на час и заставляли петь фалангистский, карлистский и монархический гимны – Cara al Sol («Лицом к солнцу»), Oriamendi («Ориаменди») и Marcha Real («Королевский марш»), – с вытянутыми в фашистском приветствии руками. Церемония заканчивалась тем, что они должны были выкрикнуть: «Да здравствует Франко! Да здравствует Фаланга!» – и проскандировать: «Испания единая, Испания великая, Испания свободная!» Тех, кто, как казалось, пел с недостаточным энтузиазмом, выводили и наказывали: брили голову, били, иногда даже расстреливали. Самым распространенным наказанием было принуждение стоять и петь с вытянутой рукой в течение четырех или пяти часов. Почти каждый будний вечер казнили приговоренных к смерти[1580].

Суд над Эдуардо де Гусманом был похож на суд над Хуаном Кабой Гихарро. Рассматривались дела сразу более чем 30 заключенных, обвиненных в различных «преступлениях». Для них всех был назначен один адвокат, с которым они не имели возможности пообщаться до самого кануна суда. Суд заранее предполагал, что они все были виновны в инкриминируемых им преступлениях.

Доказывать свою невиновность должны были сами обвиняемые, но им обычно не давали слова. Теоретически, если бы их обвиняли в убийстве конкретного человека в конкретный день в конкретном месте и если бы их не было в этом месте в это время, существовала бы небольшая вероятность того, что их могли бы выслушать и они, таким образом, могли бы попытаться доказать свою невиновность. Однако зачастую людей обвиняли в многочисленных убийствах без конкретизации имен жертв, времени и мест[1581].

Обвинения основывались на заявлениях, которые заключенные подписали после нескольких недель избиений и пыток, но которые им не дали прочитать. Соответственно, у них было мало шансов быть оправданными. Одна женщина рассказала Гусману о пытках, вынудивших ее подписать ложное признание в участии в убийствах Checa в кинотетре Europa. Она показала ему, как изуродовали ее грудь: ее жгли зажигалками и спичками до тех пор, пока участки плоти не сгорели.[1582].

В тот день, когда судили Гусмана, почти 200 мужчин и 16 женщин предстали перед судом в ходе четырех процессов. Каждый длился чуть более двух часов. Суд над Гусманом начался с того, что секретарь зачитал обвинения, предъявленные 29 подсудимым. Это было сделано почти неслышно, механически монотонно. Невнятность обвинений беспокоила только обвиняемых и их семьи. Судьи, прокурор и адвокат не проявляли ни малейшего интереса. Обвинения, которые удалось расшифровать, были крайне разнородными: от членства в checa до поджога церкви, службы в республиканской армии политическим комиссаром, наличия офицерского звания или просто участия в военных действиях в качестве добровольца. Вместе с Гусманом судили поэта Мигеля Эрнандеса, обвиненного в том, что он был комиссаром-коммунистом и писал оскорбительные для дела франкистов стихи. Самого Гусмана обвинили в том, что он был редактором газеты La Tierra и руководителем Castilla Libre – партийной газеты CNT, оскорблял лидеров мятежников и преувеличивал победы республиканцев, а также был ответственен за преступления, совершенные читателями обеих газет. После оглашения обвинений прокурор провел перекрестный допрос. Заключенным разрешалось отвечать только «да» или «нет». Свидетелей не вызывали. Затем члены трибунала объявили перерыв. Когда они вернулись, прокурор произнес двадцатиминутную речь, в которой назвал заключенных недочеловеками и отребьем, трусами, преступниками, неграмотными дикарями, ворами и убийцами.

Затем было заявлено, что Эрнандес и Гусман стали вдохновителями всех преступлений основной массы заключенных. Страницы La Tierra и Castilla Libre якобы спровоцировали победу Народного фронта на выборах в феврале 1936 года, пожар и дальнейшую резню в тюрьме «Модело» в августе того же года, а также сопротивление Мадрида в ноябре. Прокурор, казалось, не знал или не переживал о том, что La Tierra закрылась в мае 1935 года, а Castilla Libre была создана только в феврале 1937 года. Адвокат, которому не разрешали говорить с кем-либо из заключенных вплоть до вечера накануне, не получил дел всех 29 подсудимых, как и дел тех, кого ему предстояло защищать позже, и едва успел их просмотреть. В основном он просил вынести обвиняемым менее суровые приговоры, чем те, что требовал прокурор: пожизненное заключение вместо смертной казни, тридцать лет вместо пожизненного заключения и так далее. Когда обвиняемым давали слово, их прерывали, как только они открывали рты. Когда Гусман попытался указать на ошибку прокурора, обвинившего его в публикации в несуществующих газетах, ему велели сесть и сказали, что суд уже знал все, что он мог бы сказать.

Все разбирательство заняло менее двух часов, а если учесть перерыв, то менее девяноста минут. За это время – менее чем три минуты на каждого обвиняемого – 15 из 29 человек были приговорены к смертной казни, а остальные – к пожизненному или тридцатилетнему заключению. Одного мужчину, чье имя даже не фигурировало в списке обвинений, приговорили к смерти за неустановленное преступление. Одного сокамерника Гусмана, коммуниста Нарсисо Хулиана, осудили и приговорили к смерти вместе с 16 другими заключенными в ходе военного трибунала, длившегося всего одиннадцать минут. В Тортосе судебные процессы проходили под председательством печально известного Лисардо Доваля. 10 августа 1939 года на двух процессах над 14 и 15 подсудимыми он едва дал прокурору время зачитать обвинения. Обвиняемым не позволили встретиться с адвокатом до суда. Все разбирательства продлились менее получаса. В военном суде Таррагоны обычно судили по 20–30 мужчин и женщин одновременно[1583].

Одним из факторов, способствовавших государственному террору Франко, было все более тесное сотрудничество его служб безопасности со спецслужбами Третьего рейха. Оно началось в ноябре 1937 года, когда власти Бургоса обратились к немецкому правительству с просьбой прислать группу экспертов для обучения испанской полиции новейшим методам искоренения коммунизма. Эта группа была сформирована под командованием полковника СС Хайнца Йоста, начальника отдела внешней разведки службы безопасности (СД), которого на Нюрнбергском процессе приговорили к смертной казни за зверства, совершенные в России. Группа Йоста добралась до Вальядолида в середине января 1938 года и была прикреплена к недавно созданному Министерству общественного порядка Франко во главе с семидесятипятилетним генералом Севериано Мартинесом Анидо. Заработавший дурную славу как гражданский губернатор Барселоны в начале 1920-х годов, когда печально известный ley de fugas (расстрел «бежавших» заключенных) был нормой, Мартинес Анидо заслужил восхищение Франко своими беспощадными методами установления порядка во времена диктатуры Примо де Риверы. Он хотел усилить чистку левых на захваченной территории и был рад немецкой помощи в создании необходимых репрессивных инструментов. Йост вернулся в Германию в феврале 1938 года, но оставил в Испании команду СД из трех человек, которая помогла реорганизовать франкистское полицейское управление, политическую полицию и уголовную полицию. Ее долгоиграющим наследием стал в том числе анализ и систематизация захваченной республиканской документации для создания обширного хранилища политической информации в Саламанке[1584].

Отец Хуан Тускетс еще до войны лихорадочно составлял списки предполагаемых евреев и масонов. С его помощью и при поддержке самого каудильо штаб Франко в 1937 году собирал материалы, изъятые из офисов политических партий и профсоюзов, масонских лож и домов левых на захваченных территориях. В основном этим занимался иудейско-масонский отдел Военной информационной службы под руководством отца Тускетса и майора Антонио Палау. Тускетс изучал документы, чтобы пополнить свои списки подозреваемых в масонстве. Задача была расширена 20 апреля 1937 года за счет создания дополнительного Отдела антимарксистских расследований и пропаганды (Oficina de Investigación y Propaganda Antimarxista), укомплектованного военными офицерами и добровольцами. Его официальная задача состояла в следующем: «Сбор, анализ и систематизация всех видов пропагандистских материалов, которые коммунисты и их марионеточные организации используют для своих кампаний в нашей стране, с целью организации контрпропаганды как в Испании, так и за рубежом». Соответственно, изымались все возможные материалы обо всех левых организациях – от консервативных республиканцев до анархистов, включая масонов, пацифистов и феминисток. Ограниченное количество копий печатных материалов сохранялось, а остальное уничтожалось. Важнее организации контрпропаганды было изучение корреспонденции и списков членов и подписчиков на наличие имен левых, которые можно было внести в обширную картотеку людей, подлежавших аресту и суду.

Параллельно 29 мая 1937 года Франко назначил Марселино де Улибарри Эгиласа главой Делегации специальных служб. В ее задачи входило «восстановление всей документации, связанной с тайными сектами и их деятельностью в Испании и находящейся в распоряжении частных лиц или официальных организаций, и тщательное хранение ее в безопасном месте, где она может быть систематизирована и классифицирована для создания архива, который позволит разоблачить и наказать врагов Отечества»[1585]. Улибарри, один из самых видных наваррских карлистов, впервые встретился с Франко в Сарагосе, когда тот был директором Главной военной академии. Он также сыграл важную роль в продвижении политической карьеры свояка Франко, Рамона Серрано Суньера, в этом городе. Назначение Улибарри было наградой за его участие в том, что в апреле 1937 года карлистское движение послушно согласилось на объединение с Фалангой в рамках единственной партии Франко – Falange Española Tradicionalista y de las JONS. Оно также являлось отражением навязчивого антимасонства, которое Улибарри разделял с Франко и, конечно же, с отцом Тускетсом. Давний поклонник отца Тускетса, он познакомился со своим единомышленником-антимасоном во время частых визитов в резиденцию Франко в епископском дворце в Саламанке. Ненависть Улибарри к масонам и евреям была настолько сильной, что его товарищи-карлисты называли его «молотом масонства»[1586].

В течение нескольких недель Улибарри создал Управление по восстановлению документации (УВД). Поскольку Страна Басков вот-вот должна была перейти под контроль франкистов, задачами УВД являлись систематическое изъятие и дальнейшая классификация захваченной документации. Их возложили на небольшую группу специально отобранных офицеров Гражданской гвардии. Вскоре Улибарри выступил за слияние УВД с Отделом антимарксистских расследований и пропаганды. Решимость заносчивого и авторитарного Улибарри централизовать все подобные инициативы в конечном счете привела к его столкновению с Тускетсом.

Учитывая перспективу падения Сантандера и Астурии вслед за Страной Басков, Улибарри призвал ускорить сбор документации, чтобы обеспечить максимальную эффективность дальнейших репрессий. Он заявил, что после каждой победы полиция должна быть снабжена «документами, указывающими на виновность тех лиц, которые должны быть немедленно преданы суду». Победа в Теруэле и последующее продвижение через Арагон к Средиземноморью открыли огромные возможности. Желаемое слияние отделов было официально оформлено 26 апреля 1938 года, когда Серрано Суньер, будучи министром внутренних дел, издал указ о создании Государственного отдела по восстановлению документации (Delegación del Estado para la Recuperación de Documentos, ГОВД). В его задачи входили сбор, хранение и систематизация всех документов, найденных у политических партий, организаций и отдельных лиц, «враждебных Национальному движению или даже не симпатизирующих ему», с целью облегчения их обнаружения и наказания[1587].

Сразу после слияния документация, собранная иудейско-масонским отделом Военной информационной службы, была передана УВД. Однако, стремясь централизовать всю информацию о масонах, Улибарри также попытался заставить Тускетса передать свой личный архив и картотеку, которая пополнилась материалами, собранными СВР. В ответ Тускетс заявил, что у него не было этих материалов и что все его бумаги находились в Барселоне. В конце концов архив священника, по-видимому, все же был передан в распоряжение ГОВД. Тускетс продолжал работать в значительно сокращенном иудейско-масонском отделе Военной информационной службы до оккупации Каталонии в январе 1939 года[1588].

Одним из самых влиятельных сотрудников Улибарри был полицейский Эдуардо Комин Коломер. В августе 1938 года все службы безопасности в зоне контроля франкистов были объединены в Службу национальной безопасности, которую возглавил подполковник Хосе Медина. Одним из ее главных отделов стала Полиция расследований и безопасности (Investigation and Security Police), состоявшая, в свою очередь, из различных подразделений. Одно из них, Антимарксистское, состояло из трех отделов: масонства, иудаизма и публикаций. Комин Коломер возглавлял отделы Масонства и Иудаизма, а также выпускал Boletín de Información Antimarxista («Бюллетень антимарксистской информации»). В январе 1939 года его временно назначили помощником Марселино де Улибарри в ГОВД. Там он сыграл ключевую роль в систематизации и сортировке захваченных материалов для подготовки их к использованию тайной полицией[1589]. Эти материалы стали основой его собственной знаменитой библиотеки, а также целого ряда книг и памфлетов, опубликованных им в течение следующих тридцати пяти лет, в которых он обличал всех представителей республиканского левого движения. В то время одним из его помощников был Маурисио Карлавилья[1590].

Поисковые группы ГОВД следовали за войсками Франко по мере их продвижения через Арагон в Каталонию. Мятежники оккупировали Барселону 26 января 1939 года, а на следующий день в ней было объявлено военное положение. Оперативники ГОВД начали обыскивать город 28 января и к 7 июня заполнили бумагой четырнадцать зданий. Двести тонн документов перевезли из Каталонии в Саламанку на поезде и грузовиках. Со всей территории, оставшейся от зоны контроля республиканцев, было собрано 800 тонн документов. С помощью немецких специалистов мятежники преобразовали эти материалы в массивный список из 80 000 подозреваемых масонов, несмотря на то что в 1936 году в Испании насчитывалось примерно от 5000 до 10 000 масонов, а после 1939 года их осталось менее 1000. Позднее эти данные использовались в чистках, проводившихся в 1940-х годах печально известным Специальным трибуналом, созданным для исполнения Закона о репрессиях против масонства и коммунизма от февраля 1940 года[1591]. 1 сентября 1940 года Улибарри назначили его первым председателем, но вскоре его сменил генерал Андрес Саликет, руководивший репрессиями в Вальядолиде[1592].

Труды Тускетса принесли свои плоды: во франкистской Испании подозреваться в принадлежности к масонам означало быть виновным в государственной измене, что, как правило, каралось казнью без суда и следствия. До конца 1936 года были расстреляны 30 членов масонской ложи Хельманти из Саламанки. Аналогичная участь постигла членов масонской ложи Констанция: 30 – из Сарагосы, 15 – из Логроньо, 7 – из Бургоса, 5 – из Уэски, 17 – из Сеуты, 24 – из Альхесираса, 12 – из Ла-Линеа, 54 – из Гранады.

Были расстреляны все масоны Виго, Луго, Ла-Коруньи, Саморы, Кадиса, Мелильи, Тетуана и Лас-Пальмаса. Параноидальные преувеличения в материалах, собранных в Саламанке, привели к тому, что, например, в Уэске, где до начала войны насчитывалось 5 масонов, по обвинению в принадлежности к ложе расстреляли 100 человек. В октябре 1937 года в Малаге были расстреляны 80 человек, обвиненных в масонстве[1593].

В апреле 1938 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер связался с министром общественного порядка генералом Мартинесом Анидо и предложил расширить испано-германское соглашение о полицейском сотрудничестве. Гестапо было заинтересовано в репатриации немецких евреев, коммунистов и социалистов, воевавших в составе Интернациональных бригад и попавших в плен к войскам Франко. Соглашение, подписанное 31 июля, позволило быстро обменивать левых, пойманных двумя службами безопасности. Членов Интернациональных бригад передавали дознавателям гестапо, находившимся в Испании, а затем отправляли в Германию без соблюдения даже минимальных судебных процедур. В отдельных случаях для репатриации требовалось только разрешение Франко, в котором он никогда не отказывал. Взамен штурмбаннфюрер СС Пауль Винцер, атташе гестапо при посольстве Германии в Саламанке, возглавил программу подготовки сотрудников политической полиции Франко. Незадолго до конца 1938 года умер Мартинес Анидо, и функции его министерства были поглощены Министерством внутренних дел. Генеральным директором службы безопасности Серрано Суньер назначил своего приятеля Хосе Фината-и-Эскриву де Романи, графа де Маяльде. По предложению Маяльде Гиммлер был награжден высшей наградой режима – Большим крестом Императорского ордена Ярма и стрел (Grand Cross of the Imperial Order of the Yoke and Arrows) – в знак признания его роли в борьбе с врагами франкистской Испании[1594].

Франко получил свою награду, когда после падения Франции тысячи испанских эмигрантов попали в руки немцев. В тот самый день, 22 июня 1940 года, когда в Компьене было подписано франко-германское перемирие, Министерство иностранных дел Испании сообщило французскому посольству в Мадриде, что Асанья, Негрин и «другие красные лидеры» запросили визы для выезда из Франции в Мексику. В попытках экстрадировать из Франции видных республиканцев франкисты столкнулись с меньшим количеством проблем в оккупированной Германией зоне, чем на территории недавно установленного режима Виши. Серрано Суньер попросил французского посла графа Робера Ренома де ла Бома сообщить вишистскому премьеру маршалу Филиппу Петену, что Испания с нетерпением ждет, когда Франция «нейтрализует» испанских красных лидеров, находившихся на ее территории. Затем, 24 июля, испанское правительство попросило графа де ла Бома помешать отъезду в Мексику семидесятичетырехлетнего экс-премьер-министра, консерватора Мануэля Портелы Вальядареса, и нескольких членов баскского правительства[1595]. Правительство Франко проявляло интерес к экстрадиции Портелы потому, что он занимал видное место в списках отца Хуана Тускетса.

За этими запросами 27 августа последовало категоричное требование о безотлагательной выдаче 636 известных республиканцев, которые, по мнению мадридского правительства, находились в вишистской Франции. Испания пригрозила тем, что, если ее требования не будут выполнены, она воспользуется своими особыми отношениями с нацистской Германией для выдвижения своих территориальных претензий на французскую Северную Африку. Маршал Петен ненавидел испанских республиканцев, поскольку считал большинство из них коммунистами, но ему не хотелось нарушать право на убежище. Поэтому, к большому раздражению Мадрида, Виши настаивал на том, что запросы о выдаче должны пройти через суд в соответствии с франко-испанским договором об экстрадиции от 1877 года и законом от 1927 года, который требовал индивидуального рассмотрения каждого дела. Тем не менее вишистская французская полиция, используя имена и адреса, предоставленные Хосе Феликсом де Лекерикой, послом Франко, начала арестовывать видных республиканцев или, по крайней мере, установила за ними тщательное наблюдение. Французы понимали, что выдать этих людей значило отправить их на верную смерть. Серрано Суньер был возмущен тем, что некоторым из них, в том числе Прието и Негрину, удалось бежать, тайно сговорившись с французскими властями[1596].

1 июля 1940 года президент Мексики Ласаро Карденас сообщил своему полномочному министру во Франции Луису Игнасио Родригесу Табоаде, что Мексика готова принять всех испанских беженцев, находившихся на тот момент во Франции. Более того, он поручил ему проинформировать французское правительство о том, что до тех пор, пока не будет организована их транспортировка, все испанские республиканцы во Франции находятся под дипломатической защитой Мексики. 8 июля Петен принял Родригеса Табоаду в Виши. Предупредив его, что испанцы были нежелательными, Петен в общем и целом согласился. Для проработки деталей был создан совместный комитет, и 23 августа мексиканское правительство и Виши подписали соглашение. Многие вишистские чиновники отнеслись к этому соглашению с подозрением, и они, а также немцы в оккупированной зоне, выполнили просьбы Испании о недопущении отъезда многих республиканцев из Франции. Все же мексиканская инициатива помогала тысячам республиканцев вплоть до ноября 1942 года, когда Германия оккупировала вишистскую Францию и разорвала дипломатические отношения между двумя странами[1597].

Если на территории режима Виши франкистским властям мешали юридические угрызения французов и гуманитарные усилия мексиканцев, то с испанцами, оказавшимися в оккупированной немцами Франции, у них таких проблем не возникало. После взятия Парижа группировки фалангистов разграбили здания, в которых располагались различные организации испанских республиканцев. Их фонды и архивы были конфискованы и вывезены в Испанию. Лекерика быстро установил теплые отношения с немцами, и те помогали испанским полицейским в оккупированной зоне. Как следствие, в местах проживания эмигрировавших республиканцев проводились обыски, их вещи, деньги и документы конфисковывались, а их самих подвергали жестокому обращению, даже если они не были арестованы или выданы.

В конце августа 1940 года граф де Маяльде посетил Берлин, чтобы обсудить судьбу захваченных республиканских беженцев. Ему показали новейшие полицейские объекты и технику, он встретился с Гиммлером и другими высшими руководителями различных немецких полицейских структур и органов безопасности, в том числе с Рейнхардом Гейдрихом, начальником Главного управления исперской безопасности (РСХА). Гиммлер предложил Испании и Германии обменяться полицейскими-координаторами, которые обладали бы дипломатическим иммунитетом и правом арестовывать граждан своих стран. Таким образом, Гиммлер смог бы расширить сеть гестапо в Испании, чтобы вести наблюдение за немецкими беженцами, а испанцы получили бы быстрый доступ к республиканским изгнанникам. Маяльде сказал, что ему придется посоветоваться со своим министром, но предположил, что Гиммлер, возможно, сам захочет посетить Испанию.

Еще до этого визита, как только пала Франция, Франко и Серрано Суньер поспешили воспользоваться достигнутой ранее договоренностью Гиммлера и генерала Мартинеса Анидо. Сотрудники Главного управления безопасности были направлены в Париж, чтобы организовать экстрадицию из оккупированной Франции нескольких недавно арестованных республиканских лидеров. За их передачу и доставку к испанской границе отвечал полицейский атташе при посольстве в Париже Педро Уррака Рендуэлес. Немцы арестовали видных деятелей по спискам, предоставленным Лекериком, в том числе Луиса Компаниса Жовера, президента каталонского Женералитета. 10 июля в Пила-сюр-Мер, недалеко от Аркашона, немецкая полиция в сопровождении испанского агента арестовала Сиприано Риваса Черифа, шурина Асаньи, а также двух близких друзей изгнанного президента, Карлоса Монтилью Эскудеро и Мигеля Сальвадора Каррераса. На следующий день в Бордо немцы задержали 2 социалистов, Теодомиро Менендеса, лидера восстания астурийских шахтеров в октябре 1934 года, и журналиста Франсиско Круса Салидо. 27 июля 1940 года гестапо арестовало в Париже бывшего редактора газеты El Socialista и министра внутренних дел времен войны Хулиана Сугасагоитию Мендьету. Все они были переданы испанской полиции во Франции и доставлены в Мадрид. Судебные процедуры не проводились. По словам самого Франко, немцы выдали заключенных «спонтанно»[1598].

Компанис упустил несколько возможностей сбежать из Франции, потому что его сын Луис был тяжело болен и находился в одной из парижских клиник. Его арестовали 13 августа 1940 года в Ла-Боль-ле-Пен недалеко от Нанта, доставили в Париж и посадили в тюрьму Ла-Санте. Однако 26 августа Ла-Санте получила приказ от графа де Маяльде передать Компаниса Педро Урраке Рендуэлесу. В начале сентября его перевезли в Мадрид и посадили в подвалы Главного управления безопасности. В течение пяти недель Компаниса держали в одиночной камере, пытали и избивали. Высокопоставленные деятели режима приходили к нему, оскорбляли его и бросали в него монеты и корки сухого хлеба. 3 октября его, в тяжелых кандалах и окровавленной одежде, перевели в Монтжуикскую крепость в Барселоне.

Обвиненный в военном мятеже, 14 октября он предстал перед упрощенным военным трибуналом. Пока военный прокурор готовил дело, Компанису не дали возможности поговорить с офицером, назначенным для его «защиты», и не позволили ему вызвать свидетелей защиты. Адвокат, капитан артиллерии Рамон де Колубри, отметил, что Компанис спас сотни жизней правых в Каталонии, среди которых было несколько военных офицеров, включая его самого. По завершении процесса, продлившегося менее часа, Компаниса приговорили к смертной казни. Приговор был быстро утвержден генерал-капитаном 4-го военного округа Луисом Оргасом. Ранним утром следующего дня глубоко верующий католик Компанис прослушал мессу и причастился. Отказавшись надеть повязку на глаза, он предстал перед расстрельной командой, состоявшей из офицеров Гражданской гвардии, и, когда они открыли огонь, крикнул: «За Каталонию!» Согласно его свидетельству о смерти, он умер в 6:30 15 октября 1940 года. В качестве причины смерти цинично указали «травматическое внутреннее кровоизлияние»[1599].

Генерал Оргас был недоволен тем, что ему пришлось подписать этот смертный приговор, но не из моральных или гуманитарных соображений, а потому, что его возмущала необходимость делать то, что он считал грязной работой фалангистов. До начала 1940 года все смертные приговоры требовали одобрения генерала Франко. Однако из-за того, что он не всегда мог рассмотреть большое количество открытых дел, возникали длительные задержки. Поэтому 26 января того же года, чтобы ускорить процесс, был издан указ, согласно которому подпись Франко больше не требовалась. Кроме того, было решено, что в случаях, когда приговоренными являлись министры, депутаты парламента, гражданские губернаторы или лица, занимавшие другие высокие посты в республиканской администрации, никаких прошений о помиловании подаваться не могло[1600].

Через четыре дня после смерти Компаниса в Испанию прибыл Генрих Гиммлер. Приглашение, направленное Маяльде, было подтверждено Серрано Суньером, недавно назначенным министром иностранных дел. По мнению британского посла, Серрано Суньер хотел получить «экспертный совет по ликвидации противников и поимке политических беженцев». Гиммлера интересовало как полицейское сотрудничество, так и обеспечение охраны для предстоявшей встречи Гитлера и Франко на французской границе.

Прибыв утром 19 октября 1940 года, он был удостоен пышного приема сначала в Сан-Себастьяне, а затем в Бургосе. Улицы обоих городов украсили флагами со свастикой. 20 октября его встретили в Мадриде Серрано Суньер и высокопоставленные члены Фаланги. Гиммлер расположился в отеле Ritz, затем встретился с Серрано Суньером в Министерстве иностранных дел, после чего они оба отправились в Эль-Пардо на встречу с Франко. Серрано Суньер был особенно заинтересован в местонахождении нескольких захваченных видных республиканцев, так же как Гиммлера заботили эмигрировавшие немцы. Они пришли к соглашению, согласно которому гестапо создаст свой отдел в немецком посольстве в Мадриде, а СД будет иметь свои отделы в главных немецких консульствах по всей Испании. Таким образом, немецкие агенты получали право действовать с полным дипломатическим иммунитетом. Та же привилегия распространялась на испанских агентов в Германии и, что более важно, в оккупированной немцами Франции[1601].

Граф де Маяльде, который также был мэром Мадрида, устроил в честь Гиммлера на украшенной свастикой площади де Вентас (Plaza de Ventas) внесезонный бой быков, а также пригласил его на охоту в свое поместье в Толедо. В следующие несколько дней Гиммлера возили в Прадо и Археологический музей в Мадриде, к историческим памятникам Толедо, в Эль-Эскориаль и монастырь Монсеррат в Каталонии. Посещение археологического музея и Монсеррата было связано с его покровительством «Аненербе» СС («Наследие немецких предков»). Гиммлер все время искал талисман, который помог бы выиграть войну. Основываясь на «Парсифале» Вагнера, он считал, что Монсеррат – это Монсальват, гора, где, по мнению Вольфрама фон Эшенбаха, а затем Вагнера, хранился Святой Грааль. В великолепной библиотеке Монсеррата Гиммлер потребовал показать ему архивы о местонахождении Святого Грааля. Когда ему сообщили, что он ошибся, он в грубой форме заявил о немецком языческом происхождении всего, что связано с Монсерратом, а также о том, что Иисус Христос был не евреем, а арийцем[1602].

Наряду с этими культурными мероприятиями были организованы посещения тюрем и концентрационных лагерей. По словам Рамона Гарриги, одного из ближайших помощников Серрано Суньера, Гиммлер испытал от увиденного шок. Ему показалось абсурдным, что сотни тысяч трудоспособных испанцев содержались в ужасных условиях, причем многим из них грозил смертный приговор, в то время как страна отчаянно нуждалась в рабочей силе для восстановления дорог, зданий и домов, разрушенных в период Гражданской войны. По-видимому, на него произвела впечатление работа республиканских изгнанников в трудовых батальонах во Франции. Гиммлер сказал Франко и Серрано Суньеру, что они тратили ценные ресурсы впустую и что разумнее было бы включить ополченцев из рабочего класса в новый порядок, а не уничтожать их. По его мнению, режиму следовало расстрелять небольшое количество видных республиканцев, посадить еще нескольких в тюрьму, а остальных отпустить на свободу под пристальным наблюдением полиции. Гиммлер провел важное различие между идеологическими и расовыми врагами. Однако Франко это не убедило[1603].

Пока Гиммлер все еще находился в Испании, начался судебный процесс над другими видными республиканцами, переданными немцами в конце июля. 21 октября Сиприано Ривас Чериф, Франсиско Крус Салидо, Карлос Монтилья, Мигель Сальвадор, Теодомиро Менендес и Хулиан Сугасагоития предстали перед судом по обвинению в военном мятеже. Признав, что они не совершили никаких преступлений, прокурор заявил, что не собирался приводить конкретные факты или вызывать свидетелей, поскольку было ясно, что все обвиняемые способствовали «подстрекательству к революции». Их должности до и во время Гражданской войны считались более чем достаточным доказательством. По мнению прокурора, каждый, кто занимал пост в правительстве, которое организовывало, терпело или не могло предотвратить кровавые преступления, был виновен в этих преступлениях. Так как Теодомиро Менендес отошел от политики после октября 1934 года и, что еще более важно, в его защиту выступил Рамон Серрано Суньер, он избежал смертной казни и был приговорен к тридцати годам тюремного заключения. Остальные получили смертные приговоры. Несколько видных франкистов, в том числе писатель Венсеслао Фернандес Флорес, фалангист Рафаэль Санчес Масас и Антонио Лисарра, лидер карлистской «Рекете», свидетельствовали, что Сугасагоития, вовсе не терпевший кровавые преступления, спас многих людей, особенно священников и монахинь. Амелия де Асарола, вдова Хулио Руиса де Альды, рассказала о том, как Сугасагоития помог ей. Но все было безрезультатно. Круса Салидо и Сугасагоитию казнили на мадридском Восточном кладбище (Cementerio del Este) 9 ноября 1940 года вместе с 14 другими республиканцами. 21 декабря Ривас Чериф, Монтилья и Сальвадор узнали, что Франко заменил их смертные приговоры на пожизненное заключение[1604].

Многие стали жертвами представления о том, что, независимо от намерений и усилий, каждый, кто работал на правительство, не мог предотвратить кровавые преступления и поэтому был виновен в них. 10 июля 1940 года гестапо арестовало во Франции Хосе Антонио Фернандеса Вегу, занимавшего пост гражданского губернатора Малаги с начала Гражданской войны до середины сентября 1936 года. Его доставили в Испанию вместе с Компанисом, Сугасагоитией, Крусом Салидо, Сиприано Ривасом Черифом, Теодомиро Менендесом и другими политическими фигурами. В марте 1942 года он предстал перед судом в Малаге по обинению во всех убийствах, совершенных в период его пребывания у власти. Несмотря на многочисленные свидетельства о тысячах спасенных им людей и тот факт, что над ним взяли верх местные анархистские комитеты, он был приговорен к смерти и казнен 18 мая 1942 года[1605].

В рамках процедуры экстрадиции из вишистской Франции старший прокурор Верховного суда Блас Перес Гонсалес готовил ордера на арест и передавал их в Министерство иностранных дел, которое затем направляло соответствующий запрос в Виши. В ноябре 1940 года Лекерика представил список с именами почти 3000 республиканцев, разыскивавшихся для суда в Испании. Официальный ответ Виши был прохладным и ясно дал понять, что для каждого случая требовалось индивидуальное досье. Большинство требований об экстрадиции в силу своей абсурдности были отклонены.

Например, Вентура Гассоль, бывший министр культуры в Женералитете, спас немало правых и представителей духовенства, которым угрожали левые экстремисты. Вследствие этого он сам начал получать угрозы убийством от экстремистских группировок и в октябре 1936 года был вынужден отправиться в изгнание во Францию. Тем не менее в запросе об экстрадиции он обвинялся как обычный преступник. Всех, кто становился объектом требований об экстрадиции, арестовывали и сажали в тюрьму до рассмотрения их дел. Гассоль провел в тюрьме три месяца, прежде чем его дело попало в суд. Запрос был отклонен, когда французский суд заслушал показания одного из тех, чью жизнь он спас, архиепископа Таррагоны Франсеска Видаля-и-Барракера, который сам находился в изгнании в Италии[1606]. Еще один отклоненный запрос об экстрадиции касался Федерики Монтсен, министра здравоохранения в кабинете Ларго Кабальеро[1607].

Раздраженный юридическими тонкостями, Лекерика иногда брал дело в свои руки. Одним из таких случаев стало задержание в Ницце 10 декабря Мариано Ансо, который был министром юстиции в правительстве Негрина. Местная полиция арестовала его на основании указаний, якобы данных Виши. Группа, которая как будто должна была доставить его в Виши, состояла из близкого друга Лекерики, ультраправого полицейского-француза по имени Виктор Друйе, русского белоэмигранта, работавшего на Лекерику, и полицейского атташе при посольстве Испании Педро Урраки Рендуэлеса. Они планировали нелегально вывезти Ансо в Испанию. Ему удалось сбежать, и, хотя и с трудом, его защитил местный комиссар полиции в Ницце. Ансо провел некоторое время в тюрьме, прежде чем судебное заседание отклонило запрос Испании о его экстрадиции. Та же команда в составе Друйе, Урраки и русского бандита стояла за арестом консервативного республиканца Мануэля Портелы Вальядареса. Обычно они конфисковывали деньги и вещи задержанных под предлогом того, что они были украдены в Испании. Портелу обвинили в краже вещей, которые на самом деле принадлежали ему и которые он успел спасти из своего дома в Барселоне. Его избивали, чтобы заставить отдать свое имущество. Пожилой и тяжелобольной, он подумывал о самоубийстве, чтобы избежать заключения, но друзья отговорили его. В конце концов его дело было рассмотрено в Экс-ан-Провансе 15 сентября 1941 года. Запрос об экстрадиции был отклонен на том основании, что в заявлении Испании не были указаны дата, место или жертва предполагаемых преступлений. Учитывая, что Портела проживал во Франции с 31 июля 1936 года, французский суд счел это заявление сомнительным. Испанские власти немедленно направили второй запрос об экстрадиции, который был отклонен 25 ноября 1941 года[1608].

Еще один нелепый запрос об экстрадиции был подан в отношении заместителя министра юстиции Женералитета Эдуардо Рагасоля-и-Сарры. Выдающийся барселонский адвокат, в момент начала Гражданской войны он находился в Мадриде и принимал участие в обороне столицы. Пока он был там, анархисты разграбили его дом в Барселоне. После майских событий 1937 года новый министр юстиции Каталонии Пере Бош-и-Жимпера назначил его своим заместителем. На этом посту Рагасоль-и-Сарра работал над восстановлением правопорядка и посадил в тюрьму многих экстремистов. По окончании войны он отправился в изгнание и занимался помощью беженцам-республиканцам, а также вербовкой испанских добровольцев во французские войска. Его арестовали 7 июля 1940 года после того, как Лекерика обвинил его в хранении «республиканской казны», имея в виду средства, вывезенные республиканским правительством из Испании для оплаты содержания беженцев. В течение следующего года вишистская полиция неоднократно арестовывала его, но каждый раз отпускала. В конце концов Блас Перес составил запрос об экстрадиции, ложно обвинив Рагасоля в том, что он руководил параллельными полицейскими силами, ответственными за многочисленные убийства. Это был яркий пример лицемерия и мстительности, которые лежали в основе франкистского «правосудия». Блас Перес, юрист и профессор права в Барселонском университете, знал Рагасоля лично и сам бежал из каталонской столицы благодаря вмешательству Женералитета. Невзирая на то, что в обвинении не было ни имен, ни дат, ни мест, ни доказательств, 2 августа 1941 года вишистский французский суд удовлетворил требование Испании. Пока энергичные протесты мексиканского правительства не убедили Виши не передавать Рагасоля франкистским властям, он подвергался в тюрьме значительным психологическим унижениям и физическому насилию. Кроме того, угроза экстрадиции и его частые аресты вызывали сильное беспокойство в эмигрантском сообществе[1609].

В ноябре 1940 года вишистская полиция арестовала в Шабри, на Луаре, анархо-синдикалиста Жоана Пейро Белиса, осуждавшего бесчинства FAI в Каталонии и занимавшего пост министра промышленности в правительстве Ларго Кабальеро. Его посадили в тюрьму на три недели за незаконное пересечение демаркационной линии, а затем передали гестапо и вывезли в Германию. 19 февраля 1941 года немцы отправили его в Мадрид. В течение двух с половиной месяцев Пейро держали в подвалах Главного управления безопасности. Чтобы заставить его раскрыть местонахождение во Франции средств, использовавшихся для помощи беженцам-республиканцам, его жестоко избивали. Полицейские отчеты из Барселоны подтвердили, что Пейро спас множество жизней во время войны. Несмотря на это, а также на то, что он боролся с экстремистами в своем родном Матаро, его привлекли к ответственности за совершенные там преступления. 8 апреля Пейро перевели в провинциальную тюрьму в Валенсии, где в течение года различные ведущие фалангисты предлагали ему свободу в обмен на вступление в официальный профсоюз режима – Вертикальные синдикаты. Он отказался, и 21 июля 1942 года его судили по обвинению в краже миллионов песет и организации checas в Барселоне. Как ни странно, у Пейро был преданный адвокат, лейтенант Луис Серрано Диас. Кроме того, многие люди, чьи жизни он спас, в том числе старшие военные офицеры, главы двух монашеских конгрегаций и генеральный директор труда Франсиско Руис Харабо, дали показания в его пользу. Также в его защиту красноречиво выступил основатель Фаланги в Барселоне Луис Гутьеррес Сантамарина. Судья предупредил Серрано Диаса, что, если его речь займет более тридцати минут, ему будет грозить серьезное наказание. Он говорил в течение часа с четвертью – беспрецедентная защита во франкистском военном трибунале. Но все было безрезультатно. Пейро признали виновным и расстреляли через три дня[1610].

Одним из сокамерников Пейро в Валенсии был доктор Жоан Песет-и-Алейксандр. Выдающийся бактериолог и одновременно юрист, он был ректором Валенсийского университета с 1932 по 1934 год и депутатом парламента от партии Асаньи Izquierda Republicana в Народном фронте. Во время войны Песет работал врачом в военных госпиталях. Когда Валенсия пала, он оказался в числе тысяч республиканцев, чьи надежды на эвакуацию не оправдались и которых схватили и отправили сначала в печально известный концлагерь Альбатеры, а затем в концлагерь Портасели. Хотя скромный и добродушный Песет прилагал все усилия, чтобы помешать убийствам от рук анархистов, его судили на основании обвинений трех завистливых профессиональных конкурентов. Ни один из них не смог представить никаких доказательств правонарушений, тем не менее все они утверждали, используя подозрительно похожие формулировки, что его положение знаменитого республиканца делало его ответственным за все убийства, совершенные в Валенсии и Кастельоне.

Многие люди, в том числе несколько монахинь и священник, свидетельствовали о стараниях Песета помешать задержаниям, убийствам и поджогам церквей со стороны экстремистов. 4 марта 1940 года военный трибунал признал его виновным в военном мятеже и приговорил к смертной казни, но с рекомендацией о смягчении приговора. В знак протеста Фаланга представила текст академической лекции по прикладной психологии, в которой он мимоходом осудил военный переворот и заявил, что противостоять ему было гражданским долгом. Суд собрался вновь 25 марта и повторно вынес смертный приговор, на этот раз без возможности смягчения. Песета осудили не за его преступления, поскольку он их не совершал, а за то, чтó он представлял собой с точки зрения идеалов Республики. Двадцать восемь человек – представители духовенства, военные и даже фалангисты – ходатайствовали о смягчении вердикта. На протяжении четырнадцати месяцев, которые ему пришлось ждать утверждения приговора, Песет работал врачом в образцовой тюрьме Валенсии. 24 мая 1941 года его расстреляли на кладбище Патерны[1611].

Еще одним примером мстительности франкистского «правосудия» даже по отношению к тем, кто прилагал максимум усилий, чтобы остановить репрессии в зоне контроля республиканцев, стал случай Мельчора Родригеса. Его попытки спасти правых в Мадриде привели к тому, что некоторые товарищи-анархисты начали подозревать его в предательстве. Даже его жена пришла к убеждению, что в лучшем случае он наивно позволял пятой колонне себя использовать, а когда он отверг ее подозрения, она ушла от него в начале 1939 года. Как мэр Мадрида, назначенный Хунтой Касадо, Мельчор сдал столицу войскам Франко. Затем 13 апреля 1939 года его арестовали и в декабре того же года судили военным трибуналом. На суде его энергично защищал Игнасио Аренильяс де Чавес, чрезвычайно компетентный военный адвокат. В результате Мельчора признали невиновным. Однако генеральный аудитор военного округа Центра отклонил этот вердикт и настоял на повторном судебном разбирательстве.

11 мая 1940 года Мельчор Родригес вновь предстал перед судом по обвинению в преступлении, совершенном в Мадриде в то время, когда он находился в Валенсии. За два дня до суда был назначен молодой и неопытный адвокат. Ему не разрешили встретиться со своим подзащитным и не дали никаких документов обвинения до самого начала процесса. Прокурор, карлист Леопольдо Уидобро Пардо, пережил в Мадриде во время войны немало страшных вещей. Этим объяснялось его крайне враждебное отношение к видным членам CNT. Кроме того, ненависть Уидобро к левым усугублялась его скорбью по поводу смерти отца Фернандо Уидобро Поланко, его двоюродного брата. Он, конечно, не знал, что его родственник был застрелен в спину легионером. Но однажды отец Уидобро смог спастись, укрывшись в финском посольстве, чему поспособствовал Мельчор Родригес. Тем не менее Уидобро назвал Мельчора кровожадным бандитом и потребовал смертной казни. Эта пародия на судебный процесс, сфальсифицированная с помощью ложных показаний, была испорчена незапланированным появлением генерала Агустина Муньоса Грандеса, который выступил в защиту Мельчора и представил список из более чем 2000 правых, чьи жизни он спас. Среди них было много аристократов и один из основателей Фаланги, Раймундо Фернандес Куэста. В отличие от Пейро, Мельчор не был министром Республики, а его главный свидетель защиты превосходил всех остальных в зале по своему званию. Запланированный смертный приговор пришлось заменить на двадцать лет и один день тюремного заключения, и 1 марта 1941 года Мельчора отправили в тюрьму Эль-Пуэрто-де-Санта-Марии в Кадисе. Затем Муньос Грандес, как генерал-капитан 1-го военного округа, смягчил приговор до двенадцати лет и одного дня, что позволило Мельчору получить временную свободу[1612].

Мельчор Родригес был одним из немногих высокопоставленных представителей Хунты Касадо, которые остались в Мадриде, наивно полагая, что, поскольку они не совершили никаких преступлений, опасность им не грозила. Самым высокопоставленным из всех был социалист Хулиан Бестейро, занимавший в Хунте из семи человек пост министра иностранных дел. Бестейро никак не противостоял военному мятежу и сделал больше, чем многие другие, чтобы положить конец сопротивлению республиканцев. Он был единственным членом Хунты Касадо, оставшимся в Мадриде. Остальным, включая печально известного организатора анархистских checas в Мадриде Эдуардо Валя Бескоса, удалось бежать вместе с Касадо в Англию. Бестейро неизбежно должен был столкнуться со всей жестокостью репрессий, поскольку он являлся депутатом парламента, а в прошлом был председателем Социалистической партии и ее профсоюзного движения UGT, а также председателем Учредительных кортесов в 1931 году.

Тем не менее Бестейро умышленно игнорировал факт репрессий, применявшихся на захваченных республиканских территориях. Вместо этого он поверил обещаниям своих информаторов из пятой колонны, что Франко гарантирует жизнь и свободу тем, кто не был виновен в обычных преступлениях. Более того, хотя переворот Касадо уже подорвал шансы на нормальную организацию эвакуации тех, кто находился в опасности, Бестейро не позволил использовать государственные ресурсы для нуждавшихся в бегстве. Его логика заключалась в том, что национальное богатство требовалось Испании для послевоенного восстановления и что Франко будет лучше относиться к тем, кто останется в стране, за сохранение этих ресурсов. В сотрудничестве с подпольной Фалангой и организацией пятой колонны Бестейро поспособствовал мирной капитуляции Республики. Он самодовольно полагал, что его вклад в ускорение завершения войны побудит Франко привлечь его к процессу послевоенного восстановления.

Вопреки его надежде на то, что общность антикоммунистических взглядов позволит ему стать инструментом примирения между двумя сторонами, почти шестидесятидевятилетний Бестейро был арестован и 8 июля 1939 года предстал перед военным трибуналом по обвинению в военном мятеже. О его важности говорило то, что его дело находилось в руках подполковника Фелипе Аседо Колунги, главного прокурора суда Оккупационной армии. Он признал, что Бестейро не был виновен ни в каком кровавом преступлении, однако потребовал смертного приговора[1613]. В итоге его приговорили к пожизненному заключению, которое заменили тридцатью годами каторжных работ. В конце августа 1939 года Бестейро отправили в тюрьму Кармоны. Его здоровье было подорвано отсутствием достаточного питания и медицинской помощи, и он был вынужден заниматься тяжелым физическим трудом, мыть полы, чистить уборные. Последнее занятие привело к развитию септицемии, от которой он умер 27 сентября 1940 года[1614]. Бестейро не повезло, что франкисты, не имея возможности судить Асанью, Прието, Негрина, Ларго Кабальеро и других влиятельных лиц, оказавшихся в изгнании, выместили свою ненависть на нем[1615].

Еще одним видным республиканцем, пострадавшим от мстительности франкистов, стал второй премьер-министр военного времени Франсиско Ларго Кабальеро. Он пересек французскую границу 29 января 1939 года и жил в Париже, пока не покинул его за два дня до немецкой оккупации. После этого вишистские власти перемещали его по стране и постоянно держали под наблюдением.

В конце мая 1941 года Блас Перес подготовил ходатайство о его выдаче. В нем Ларго Кабальеро обвинялся в прямой ответственности за убийства, кражи и ограбления. Прошло четыре месяца, прежде чем 9 октября 1941 года вишистские власти арестовали его. Семидесятиоднолетний Ларго Кабальеро оказался в тюрьме с суровыми условиями в Лиможе. Запрос из Мадрида был рассмотрен в тот же день, что и запрос об экстрадиции Федерики Монтсен, и оба были отклонены. Хотя Монтсен освободили, Ларго Кабальеро оставался в заключении в Ньоне. Вскоре после оккупации Германией Вишистской Франции он был вновь арестован 20 февраля 1943 года итальянской политической полицией и двумя агентами гестапо. Его допросили в Лионе, а затем перевезли в Париж. 8 июля бывшего премьер-министра отправили в Берлин, а 31 июля поместили в жестокий трудовой лагерь Заксенхаузен в Ораниенбурге. Если бы его экстрадировали в Испанию, на его расстреле начали бы настаивать самым активным образом, а Франко после падения Муссолини не хотел нарываться на международный скандал, который мог быть серьезнее, чем тот, что был спровоцирован казнью Компаниса. Ларго Кабальеро полагал, что мадридские власти не потребовали его перевода в Испанию, потому что хотели, чтобы он умер в немецком лагере. На самом деле он дожил до освобождения советскими войсками, но его здоровье было подорвано, и в марте 1946 года он умер[1616].

При составлении запросов об экстрадиции к Виши Блас Перес опирался на «доказательства» одного из главных инструментов франкистского государственного проекта, который впервые начал функционировать после завоевания севера в 1937 году. Это было Causa General, или «Государственное расследование по сбору информации о преступных деяниях и других аспектах жизни в “красной” зоне с 18 июля 1936 года до освобождения». Его официальное оформление датируется 26 апреля 1940 года, когда прокуратуре Верховного суда было поручено начать сбор информации о предполагаемых преступлениях республиканцев. В результате была собрана масса документов, состоявшая из протоколов допросов заключенных, доносов свидетелей и захваченных документов. Она служила источником «доказательств» для судебных процессов над республиканцами и играла главную роль в самолегитимации режима Франко. Опубликованная версия этого расследования закрепила для внутреннего и внешнего потребления манихейское изложение смысла Гражданской войны, который лежал в основе риторики диктатуры до самой смерти Франко.

Его риторический посыл заключался в том, что героические христианские мученики отдали свои жизни в борьбе с «анти-испанскими московскими ордами грешников». Это служило некоторым утешением для тех сторонников режима, чьи близкие погибли, как и вера в то, что виновные понесут наказание. Важнейшим элементом сбора доказательств было поощрение доносов. Не прийти с доносом означало навлечь на себя подозрения. В сантандерской газете Diario Montañés утверждалось: «Вы можете простить то, что они сделали с вами, но вы не имеете права отнять у системы правосудия ни единого врага Отечества». Любой донос, каким бы неправдоподобным он ни был, мог привести к арестам, допросам, пыткам и зачастую казням. Мужчины или женщины, одетые в траур, нередко сопровождали делегации из городов и деревень, приезжавшие в тюремные лагеря в поисках предполагаемых преступников. Иногда они опознавали виновных в преступлениях, но с радостью захватывали жертв в виде любого жителя их населенного пункта, который был членом комитета Народного фронта или профсоюзным деятелем. В этом на практике выражалось усреднение вины, лежавшее в основе Causa General: все побежденные считались виновными во всех преступлениях, совершенных во время войны в зоне контроля Республики[1617]. Были случаи казней групп людей за преступления, которые мог совершить только один из них, и случаи казней людей за преступления, которые они никак не могли совершить[1618]. В целом франкистское «правосудие» приписывало все смерти преднамеренной политике республиканского правительства и Женералитета. Это просто не соответствовало действительности и являлось проекцией на республиканцев собственной кровожадности мятежников.

Репрессии против республиканцев не ограничивались тюрьмой и смертной казнью. На них также распространялась масштабная государственная программа вымогательства, основанная на Законе о политической ответственности, объявленном в Бургосе 9 февраля 1939 года. Хотя эта концепция разрабатывалась в зоне контроля мятежников еще с начала войны, время не оставляло сомнений в том, что о мире путем переговоров не могло быть и речи. Его первая статья была столь же размытой, сколь и неуклюже сформулированной: «Объявляется политическая ответственность всех тех лиц, которые после 1 октября 1934 года и до 18 июля 1936 года способствовали инициированию или росту подрывной деятельности любого рода, жертвой которой стала Испания, а также тех лиц, кто со второй из указанных дат противостоял или мог противостоять Национальному движению конкретными действиями или серьезной пассивностью»[1619].

Концепция «серьезной пассивности» гарантировала, что ни один республиканец не останется безнаказанным, и оправдывала «законное» преследование любого человека, который не сражался активно в рядах мятежников или не участвовал в работе пятой колонны. Она также разрешала судить и наказывать всех, кто пользовался своими политическими и профсоюзными правами при республиканской демократии с 1 октября 1934 года до захвата их территории военными мятежниками. Наказания предусматривали огромные штрафы и/или конфискацию имущества, начиная от предприятий, фабрик, клиник и домов, банковских сбережений и акций и заканчивая домашней мебелью, посудой и столовыми приборами. Этот закон был разработан не только для того, чтобы наказать побежденных, но и для того, чтобы они заплатили за войну, которую им навязали. Это «юридическое чудовище», как его прозвали, применялось задним числом и криминализировало любую деятельность – от членства в политической партии до государственной службы, – являвшуюся совершенно законной на момент ее осуществления[1620].

Многие приговоры, вынесенные в соответствии с Законом, касались людей, давно казненных или отправившихся в изгнание. В таких случаях их штрафы присуждались вдовам или другим родственникам, если их удавалось найти. Так, было возбуждено дело против эмигрировавшего адвоката Эдуардо Рагасоля-и-Сарры. Донос, спровоцировавший возбуждение этого дела, поступил от членов городского совета Кальдес-де-Монбуй, расположенного к северу от Барселоны. Они хотели выселить его мать из семейного дома, чтобы завладеть им. Трибунал политической ответственности конфисковал семейную недвижимость в декабре 1939 года, хотя три года спустя матери Рагасоля удалось вернуть часть имущества[1621].

Более ярким примером стал случай Жозепа Суньоля-и-Гарриги, президента футбольного клуба «Барселона» с 1934 года, которого казнили в августе 1936 года. Суньоль, богатый владелец сахарных заводов в Ла-Риохе, Сарагосе, Малаге и Льейде, представлял Барселону от Esquerra Republicana во всех трех кортесах. Многие представители духовенства прятались в раздевалках стадиона футбольного клуба в Лес-Кортсе, пока Женералитет организовывал их эвакуацию. В начале войны Суньоль был направлен в Мадрид для связи с правительством Хосе Хираля. 6 августа он поехал на гвадаррамский фронт к северо-западу от столицы, чтобы осмотреть Альто-дель-Леон, откуда, как ошибочно сообщила республиканская пресса, были якобы вытеснены войска Молы. Машина Суньоля случайно заехала на территорию мятежников, и его и его спутников расстреляли на обочине дороги. Никаких судебных процессов не проводилось. Его имущество, находившееся в зоне контроля мятежников, было немедленно конфисковано. 24 октября 1939 года региональный Трибунал политической ответственности начал разбирательство, обвинив его в коммунизме и сепаратизме. Поскольку Жозеп Суньоль не явился для ответа на эти обвинения, его отца приговорили к штрафу в размере 5 000 000 песет, а также лишению права занимать руководящие должности в промышленной и банковской сферах[1622].

Не менее необычным был случай Камиля Компаниса-и-Жовера, младшего из трех братьев президента Каталонии. Хотя его политическая активность была незначительной, из предосторожности он покинул Испанию, когда мятежники заняли Барселону. Ему пришлось оставить жену и пятилетнего сына. Во Франции он столкнулся с серьезными финансовыми трудностями. До войны Камиль был членом Каталонской партии социалистического толка – Левые республиканцы Каталонии, а затем Esquerra Republicana и занимал пост председателя исполнительного комитета Коллегии адвокатов Барселоны. В сентябре 1939 года Трибунал политической ответственности начал против него судебное разбирательство, несмотря на то что в ходе предварительного расследования были получены показания его приходского священника и соседей о том, что во время войны он защищал многих представителей духовенства. Разбирательство продолжалось даже после того, как 20 сентября 1940 года Камиль покончил с собой, узнав об аресте своего старшего брата Луиса. Через месяц после его смерти франкисты допросили его жену Жозефу Паскуаль. 28 февраля 1941 года покойный Камиль был приговорен к отстранению от профессиональной деятельности на 15 лет и штрафу в размере 1000 песет, ответственность за который легла на Жозефу[1623].

Ничто так не отражало дух закона, как выбор Франко Энрике Суньера Ордоньеса в качестве председателя национального Трибунала политической ответственности. Во время войны Суньер, ранее занимавший должность профессора педиатрии в Мадридском университете, был заместителем председателя Комитета по образованию и культуре в первом правительстве Франко и руководил чисткой школьных учителей. В своей книге, опубликованной в 1938 году, он писал о крови, пролитой во время войны. Он противопоставлял кровь «мерзких скотов, чьи инстинкты хуже, чем у диких зверей», крови, которая «текла из благородной груди испанцев – солдат и ополченцев, – великодушных юношей, полных святости и героизма, столь безмерных, что их раны возносят их до уровня полубогов греческого мифа». Далее он спрашивал: «И такое чудовищное количество смертей должно остаться без справедливого наказания? Наш дух восстает против возможной безнаказанности безжалостных людей, ставших причиной нашей трагедии. Не может быть, чтобы Провидение и человек оставили без наказания столько убийств, изнасилований, жестокостей и грабежей и уничтожение стольких художественных ценностей и средств производства. Мы должны поклясться перед нашими погибшими близкими, что заслуженные меры наказания будут применены со священной жестокостью»[1624].

О республиканских политиках Суньер писал так:

Ужасные, поистине дьявольские люди. Садисты и безумцы, сотрудничающие с профессиональными ворами, мошенниками, вооруженными грабителями и убийцами, заняли посты министров, заместителей, высокопоставленных государственных служащих и всевозможные важные должности… Дикие вепри и парнокопытные животные бегают по парламенту в поисках жертв, чтобы вонзиться в них своими клыками или затоптать копытами… Монстры в духе Нерона, предводители сект и их агенты убили самую большую надежду Отечества – Кальво Сотело… За ними стоят масоны, социалисты, коммунисты, асаньисты, анархисты, все еврейские лидеры черного марксизма, для которого Россия – мать, а уничтожение европейской цивилизации – девиз.

Испания уже была и снова является ареной эпической битвы между титанами и апокалиптическими чудовищами. Программы, изложенные в «Протоколах сионских мудрецов», начинают становиться реальностью[1625].

Целью войны, писал Суньер, являлось «укрепление расы», для чего было «необходимо полностью уничтожить наших врагов, тех прогрессивных интеллектуалов, которые спровоцировали катастрофу»[1626]. Решив уничтожить всех интеллигентов, внесших вклад в либеральную культуру Республики, Суньер направил множество доносов в повстанческую разведку, Службу военных расследований (SIM). В конце июня 1937 года он донес на семью выдающегося медиевиста и филолога Рамона Менендеса Пидаля, президента Королевской академии испанского языка. Будучи консерватором, Менендес Пидаль из страха стать жертвой левых покинул страну. Суньер также донес на жену Менендеса Пидаля, феминистку и филолога Марию Гойри, которая стала первой женщиной в Испании, получившей университетское образование (1896), а затем и докторскую степень (1909). Он утверждал, что она развратила своего мужа и детей и была одним из самых опасных людей в Испании.

Вскоре аппарат Трибунала оказался перегружен огромным количеством нерассмотренных дел, не в последнюю очередь потому, что поощрялись доносы. То, насколько они мотивировались личной завистью или обидой, вызывало отвращение у военных властей, которым приходилось их рассматривать[1627]. Не выдержав, Суньер ушел в декабре 1940 года, и его сменил человек, ставший первым гражданским губернатором Барселоны после ее захвата. Пронацист Венсеслао Гонсалес Оливерос сразу же приступил к жестоким гонениям на каталанский язык и культуру. У него также возникли трудности с разбором накопившихся дел, оставленных Суньером. В силу масштабов применения Закона о политической ответственности как всего лишь части продолжавшихся репрессий это, по сути, было неизбежно. Трибунал испытывал нехватку профессиональных юристов, которых можно было бы нанять. Открытыми оставались сотни тысяч дел, в том числе в отношении Негрина, Асаньи, Ларго Кабальеро, Долорес Ибаррури и многих других эмигрировавших республиканцев. Штрафы, наложенные на погибших или изгнанных республиканцев, взимались путем конфискации имущества их семей. В конце концов Трибунал рухнул под тяжестью собственных амбиций. Региональный Трибунал Альбасете рассмотрел лишь 9,25 % открытых дел. Трибунал в Мадриде разрешил лишь 15,51 % от числа дел, которые были переданы в суд. Дел же, все еще ожидавших суда, оставалось в 11 раз больше. В феврале 1942 года в Закон были внесены изменения с целью сокращения количества дел, а в апреле 1945 года режим объявил, что Трибунал выполнил свою работу.

Новые дела больше не возбуждались, но 42 000 все еще находились на рассмотрении. В 1966 году режим объявил о всеобщем помиловании за преступления, которые были признаны подпадающими под юрисдикцию Трибунала[1628].

Систематические преследования продолжались практически во всех сферах повседневной жизни вплоть до 1950-х годов. Огромное количество республиканцев страдало от ужасающей нищеты: семьи лишились своих мужчин, женщины были вынуждены заниматься проституцией, рабочим приходилось работать за мизерную плату, школьные учителя потеряли свои рабочие места, а карточная система усиливала социальное разделение. Больше всего страдали заключенные. Еще 15 августа 1936 года Мола сказал своему секретарю Хосе Марии Ирибаррену: «Тюрьма должна быть местом искупления»[1629]. Два с половиной года спустя решение режима игнорировать Женевскую конвенцию о военнопленных привело к тому, что тюрьмы и лагеря, в которых содержались сотни тысяч республиканцев, стали, по выражению одного из них, «кладбищами для живых»[1630]. На севере Луго провинциальная тюрьма быстро переполнилась настолько, что пришлось придумывать, как создать еще одну. Эту временную тюрьму устроили в ветхом монастыре, известном как исправительная тюрьма «Альфос». В ней содержалось более 500 заключенных, большинство из которых были крестьянами. Сбежать оттуда не составило бы труда, но они и не пытались. Ослабленные голодом, сломленные духом, они не смогли бы сбежать, как сказал один из них, даже если бы ворота оставили открытыми. В конце концов, за этими стенами вся Испания была превращена в гигантскую тюрьму[1631].

Количество заключенных, находившихся в провинциальных тюрьмах, в десять-пятнадцать раз превышало то, на которое они были рассчитаны. Временные тюрьмы создавались в переоборудованных зданиях колледжей и школ, монастырей, больниц и военных казарм. Странно, но некоторые из них, например благотворительную больницу в районе Орта в Барселоне, называли концентрационными лагерями. Режим путано и хаотично использовал название «концентрационный лагерь», когда речь шла о центрах содержания или распределения, устроенных в импровизированных помещениях, часто в старых зданиях, расположенных на большой территории[1632]. Эти дополнительные помещения едва ли решали проблему переполненности: о ее масштабах можно судить по тому, что многие заключенные до своего первого допроса находились в тюрьме больше года. 6 мая 1940 года полковник Максимо Куэрво Радигалес, генеральный директор тюрем, направил Франко доклад с жалобой на чрезмерное количество заключенных. В нем говорилось, что, если округлить, помимо тех, кто ожидал разбирательства, 103 000 заключенных уже прошли суд и получили приговоры, причем 40 000 из них предстали перед судом с 1 апреля 1939 года. По его оценкам, при наблюдавшихся темпах судебных процессов и вынесения приговоров, чтобы справиться с завалом, потребовалось бы не менее трех лет, и это только в том случае, если бы не было новых арестов. Далее Куэрво Радигалес пожаловался на нехватку судей из Военно-юридического корпуса и на то, что набранные люди не обладали требуемой квалификацией[1633].

Риторика Франко о необходимости для побежденных искать искупления через жертвы обеспечила четкую связь между репрессиями и накоплением капитала, которое сделало возможным экономический бум 1960-х годов. Уничтожение профсоюзов и репрессии против рабочего класса привели к нищенским зарплатам. Это позволило банкам, промышленности и землевладельцам добиться впечатляющего роста доходов. Тот факт, что это была целенаправленная политика, одобренная Франко, оставляет мало сомнений. Наиболее ярко это проявилось в эксплуатации пленных республиканских солдат. Сначала их сгоняли в наспех построенные «лагеря», такие как Кастуэра в Бадахосе, Нанкларес-де-ла-Ока в Алаве или Миранда-де-Эбро в Бургосе. После грубого процесса распределения, направленного на выявление офицеров и политических комиссаров, которых расстреливали, остальных отбирали как пригодных для использования в рядах франкистов или, как было в случае с огромным количеством, оставляли ждать до рассмотрения их дел[1634]. Те, кого оценивали как пригодных для использования, должны были повторно пройти военную службу и обычно направлялись на работы на фортификационные сооружения либо в штрафные или рабочие батальоны, известные как исправительные колонии[1635].

Человеческие жертвы в виде принудительного труда, смертей и страданий рабочих и их семей были сопоставимы с состояниями, нажитыми частными компаниями и государственными предприятиями, которые их эксплуатировали. Штрафные колонны обеспечивали рабочей силой шахты, строительство железных дорог и восстановление так называемых разрушенных регионов. Вокруг угольных шахт в Астурии, Стране Басков и Леоне были возведены каменные стены, чтобы заключенных можно было использовать для добычи угля. Многие из них умерли от силикоза. Еще больше людей погибли в ртутных шахтах Альмадена из-за опасных условий. До войны никому не разрешалось работать более трех часов два дня в неделю, теперь же их заставляли работать по четыре с половиной часа три дня. На пиритных шахтах Tharsis и Rio Tinto в Уэльве производительность труда была выше, чем до 1936 года, при сокращении числа рабочих на несколько тысяч человек[1636].

Для реализации долгосрочных проектов государственных работ, таких как гидравлические сооружения вдоль рек Гвадиана, Тахо, Гвадалквивир и Харама, 8 сентября 1939 года была создана Военизированная служба исправительных колоний. Самым крупным таким проектом стал канал Бахо-Гвадалквивир (Canal del Bajo Guadalquivir) протяженностью 110 миль, занявший двадцать лет, – огромный ирригационный канал в интересах тех же землевладельцев, которые поддержали военный переворот. Работы над ним начались в январе 1940 года, и вскоре в них участвовали 5000 заключенных, в том числе республиканские инженеры, архитекторы, врачи и бухгалтеры, а также плотники, электрики, сантехники и рабочие-строители[1637]. 2000 заключенных использовались на строительстве горных дорог в Пиренеях в Наварре. Еще больше людей было задействовано в строительстве ирригационных каналов, плотин и водохранилищ[1638]. Масштабные общественные работы можно представить как программу воздаяния, которая одновременно увековечивала и чтила жертвы, принесенные мучениками в борьбе с республиканским развратом.

Самым вопиющим примером эксплуатации заключенных-республиканцев стал личный каприз Франко – гигантская базилика и крест Валье-де-лос-Каидос. На строительстве мемориала, посвященного победе каудильо, который, по его собственным словам, должен был «обладать величием памятников старины, не поддающихся времени и забвению», было занято 20 000 человек, из них несколько тысяч погибли или получили серьезные травмы[1639].

Использование заключенных для рабского труда было способом заставить их оплатить расходы на собственное содержание в тюрьме и восстановление разрушенной войной Испании. Условия в лагерях и тюрьмах были невыносимыми. Ужасной зимой 1940–1941 годов многие заключенные умерли от голода и сильного холода. Также многие умерли от туберкулеза и тифа, особенно во время эпидемии весной 1941 года. Действительно, в тюрьмах больше людей умерли от болезней, чем от казни, только в тюрьме Кордовы в 1941 году – 502 человека[1640]. Помимо использования заключенных в качестве рабов существовал еще один вариант эксплуатации, которому иезуит отец Хосе Агустин Перес дель Пульгар придал теологическую окраску и назвал «искуплением вины трудом». Он давал заключенным возможность сократить срок лишения свободы и в то же время заработать немного денег для своих семей. Это позволило собрать значительные средства для режима[1641]. В октябре 1938 года был создан попечительский Совет Центрального треста искупления вины трудом. Этот труд рассматривался как возмещение ущерба, причиненного войной, вину за который возложили на заключенных, несмотря на то что в значительной степени он был вызван артиллерийскими обстрелами и воздушными налетами мятежников. Так, Национальная служба по восстановлению разрушенных регионов, созданная Серрано Суньером в марте 1938 года, была представлена в Совете Центрального треста и использовала трудовой резерв в полной мере[1642].

Эта схема была необходима еще и потому, что пенитенциарная система находилась на грани краха. В ответ на запрос международной комиссии в 1954 году франкистское министерство юстиции признало, что в 1940 году в тюрьмах страны содержалось более 270 719 заключенных. На самом деле эти цифры относились только к уже получившим приговоры заключенным. Еще по меньшей мере 100 000 ожидали суда. Они также не учитывали тех, кто работал в «военизированных исправительных колониях». Неудивительно, что тюрьмы постоянно посещали священники, проповедовавшие идеи Переса дель Пульгара[1643]. Иногда предлагалась работа в примитивных мастерских, созданных в самих тюрьмах, где производили одежду, мебель и многие другие товары, но чаще всего это были опасные работы в шахтах, на строительстве железнодорожных туннелей и в других государственных проектах, за которые платили возмутительно низкую зарплату. Многие заключенные соглашались на ужасные условия, чтобы хоть как-то помочь своим женам и детям, а также в надежде на то, что их переведут куда-нибудь поближе к семьям. Когда средняя дневная зарплата за ручной труд составляла 10 песет в день, заключенных сдавали в аренду частным компаниям за 5 или 6. Правительство забирало половину, а остальное теоретически выплачивалось заключенным. Но они получали не все причитавшиеся им деньги. Одну песету удерживали за скудный паек заключенного, одну клали на сберегательный счет, который заключенный мог получить по освобождении, а третью теоретически отправляли семье. В действительности эту последнюю часть если и рассылали, то через советы населенных пунктов, в которых жили семьи, но зачастую она к ним так и не попадала. Приговоренным к смертной казни не разрешалось участвовать в этой схеме[1644].

В тюрьмах запрещалось выписывать газеты, хотя существовали только издания «Прессы Движения», полностью контролируемой сети Фаланги. Причина запрета состояла не в том, чтобы ограничить доступ к и без того подвергавшимся жесткой цензуре новостям, а в том, чтобы обязать заключенных покупать собственный еженедельный информационный бюллетень Совета Центрального треста, Redención, который писали республиканские журналисты-заключенные. Тираж Redención превышал миллион экземпляров. Один экземпляр стоил столько же, сколько и экземпляр коммерческой газеты. Теоретически никто из заключенных не был обязан покупать эту газету, но возможность свиданий с родственниками часто зависела от того, являлся ли заключенный подписчиком Redención, что создавало для семей, уже находившихся на грани голода, серьезные экономические трудности[1645].

Одной женщине-музыканту из Великобритании, которую арестовали по подозрению в шпионаже, надзирательница, конфисковавшая ее вещи, сказала: «Здесь вам ничего не принадлежит, кроме того, что вы съели, да и то не всегда, поскольку вас может стошнить»[1646]. Страдания этой женщины были относительно легкими. О масштабах лишений, которые испытывали побежденные женщины-республиканки, можно судить по тому факту, что к третьей неделе апреля 1939 года в женской тюрьме «Вентас» в Мадриде, рассчитанной на 500 заключенных, содержалось более 3500 человек, а в дальнейшем их число выросло почти до 14 000. В камерах, рассчитанных на одного заключенную, содержались по 12 и более человек. Женщин нередко арестовывали вместо их бежавших мужчин. Некоторые из выдвигавшихся против них обвинений были очевидно абсурдными: от стирки одежды или жарки яиц для республиканских солдат до работы уборщицей в республиканском госпитале[1647]. Помимо ужасов скученности, болезней и недоедания, страдания женщин в тюрьмах имели размах, неведомый заключенным-мужчинам. Многие из арестованных женщин были беременны или имели при себе маленьких детей. Детей старше трех лет не разрешалось брать с собой в тюрьму. Часто у них не оказывалось родственников, которые могли бы позаботиться о них, поскольку они тоже находились в тюрьмах или изгнании либо были казнены. Этих матерей терзало осознание того, что их дети остались одни на улице. Пожилых женщин заставляли смотреть, как их сыновей пытали, а иногда и убивали[1648].

Изнасилования были частым явлением во время допросов в полицейских участках. Перевод в тюрьмы и концентрационные лагеря не служил гарантией безопасности. По ночам фалангисты забирали молодых женщин и насиловали их. Иногда они выжигали на их груди клеймо с фалангистским символом – ярмом и стрелами. Многие из них беременели от своих похитителей. Казнь беременных женщин, приговоренных к смерти, иногда откладывалась до тех пор, пока они не рожали и их детей не забирали на усыновление[1649]. Тем не менее в тюрьме в Саморе расстреляли множество беременных и кормящих женщин. 11 октября 1936 года Ампаро Барайон, жене Рамона Х. Сендера, сказали, что «красные не имели права кормить детей», после чего ее восьмимесячную дочь Андреа вырвали из ее рук и поместили в католический приют. Совершенно обезумевшую от горя женщину расстреляли на следующий день[1650]. Монах-капуцин Гумерсиндо де Эстелья с 1937 по 1941 год служил капелланом в тюрьме в районе Торреро в Сарагосе. В сентябре 1937 года он стал свидетелем казни 3 молодых женщин, чье преступление заключалось в том, что они попытались добраться до зоны контроля республиканцев. Не в последнюю очередь он был потрясен их истошными криками, когда охранники отобрали у них их годовалых дочерей. В другом случае, в мае 1938 года, де Эстелья ходатайствовал об отсрочке казни двадцатиоднолетней девушки на том основании, что она была беременна. Судья возмущенно ответил: «Ждать по семь месяцев в случае с каждой женщиной, приговоренной к смерти? Вы же знаете, что это просто невозможно!»[1651]

Женщины, в том числе нередко и беременные, подвергались жестоким избиениям, однако пытки над ними были зачастую более изощренными. Так, по разным частям тела им наносили удары электрическим током. В дополнение к боли и унижению от всех этих пыток удары током по ушам вызывали серьезные психические расстройства и головные боли, которые сохранялись в течение многих лет. Многие молодые девушки из числа арестованных подвергались избиениям, пыткам и сексуальным домогательствам. С женщинами старше семидесяти и восьмидесяти лет также обращались жестоко. Мать Хуаны Доньи из-за пыток электрическим током не могла ничего делать руками в течение двух месяцев[1652]. Женщин приговаривали к смертной казни и тюремному заключению за военный мятеж, но им присваивали статус не политических заключенных, а обычных преступников[1653].

5 августа 1939 года в Мадриде были казнены 56 заключенных, в том числе 1 четырнадцатилетний мальчик и 12 женщин, 7 из которых не исполнилось и двадцати одного года. Они стали известны как «Тринадцать роз» (Trece Rosas), чья судьба символизировала жестокость режима Франко. Эти женщины принадлежали к социалистической молодежи, JSU. Их поимке весной 1939 года поспособствовало то, что Хунта Касадо захватила списки членов JSU, а затем оставила их франкистам. Предлогом для казни послужил несуществующий заговор с целью убийства Франко. На самом деле это был акт мести за убийство 27 июля членами сопротивления офицера Гражданской гвардии, майора Исаака Габальдона, его восемнадцатилетней дочери и их водителя. Те, кто захватил машину и убил Габальдона, не знали его и того, что он был начальником Архива масонства и коммунизма, собранного Марселино де Улибарри. На момент совершения этих убийств казненные 5 августа уже находились в тюрьме. Из-за разразившегося международного скандала смертные приговоры, вынесенные 3 женщинам на более позднем процессе, были заменены на длительные тюремные сроки, хотя 27 мужчин казнили 9 сентября[1654].

Еще одной жертвой переворота Касадо стала женщина, которая только что родила, когда ее муж, арестованный и оставленный в тюрьме силами Касадо, был приговорен к смерти. Выселенная из дома, она жила на улице с маленькой дочерью, спала в подъездах и на ступеньках метро. Когда адвокат сказал ей, что приговор ее мужа может быть смягчен, если она даст взятку в 10 000 песет, она стала воровкой и попала в тюрьму вместе с младенцем[1655]. Примером жестокости по отношению к женщинам может служить случай матери, которая, когда полиция пришла арестовывать ее, позвала плачущего сына. Услышав, что его зовут Ленин, полицейские разбили ему голову о стену[1656].

Условия содержания в тюрьме кормящих матерей были ужасными. Не имея возможности помыться и постирать одежду своих детей, они были вынуждены жить в грязи и вести ежедневную борьбу с крысами. В тюрьме «Вентас» вода в ванных и туалетах была отключена. На каждые 200 женщин имелся только один туалет, который приходилось смывать грязной водой, использовавшейся для мытья полов, а затем собиравшейся в большие баки. Пас Асати, коммунист из Валенсии, рассказывал, что «каждый день на полу лазарета тюрьмы “Вентас” можно было увидеть от 15 до 20 тел детей, умерших от менингита». Коммунистка Хулия Мансаналь только что родила дочь, когда ее арестовали весной 1939 года в Мадриде. Ее смертный приговор заменили тридцатью годами тюрьмы. Десять месяцев спустя ребенок Мансаналь умер от менингита[1657]. В то время как одни женщины испытывали муки, видя, как умирают их дети, у других их вырывали из рук[1658].

После войны изъятие детей заключенных-республиканцев, а не только тех, кого казнили, стало систематическим. 12 000 детей были помещены в религиозные или государственные учреждения, где им промывали мозги. После того как мужа одной женщины расстреляли на глазах у нее и ее маленькой дочери, ее арестовали, а девочку отдали в католический приют. Мать регулярно писала ей, пока однажды дочь не ответила: «Не пиши мне больше о папе. Я знаю, что он был преступником. Я принимаю постриг». Многих детей забирали у матерей и помещали в религиозные приюты, где им внушали, что их отцы – убийцы. Дочь Ампаро Барайон Андреа стала монахиней. Пилар Фидальго заметила, что сирот заставляли «петь песни убийц своих отцов, носить форму их палачей и проклинать погибших и осквернять их память»[1659]. В книге, изданной под именем капеллана барселонской тюрьмы отца Мартина Торрента (в действительности написанной почти нищим автором-призраком Луисом Лусией), выражается большая гордость по поводу того, что 7000 нищих детей заключенных, найденных голодающими на улицах, были помещены в религиозные приюты. Отец Торрент выразил еще большее удовлетворение тем, что некоторые из них решили посвятить себя служению Богу[1660].

В нескольких тюрьмах детей крали; наиболее печально известными в этом отношении стали тюрьма «Сатурраран» в Стране Басков и тюрьма для кормящих матерей в Мадриде. В тюрьме «Сатурраран», находившейся под суровым руководством Марии Арансасу, известной среди заключенных как «белая пантера», более 100 женщин и более 50 детей умерли от болезней. В Мадриде импровизированной тюрьмой для кормящих матерей с жестоким режимом управляла Мария Топете Фернандес, богатая женщина, сама побывавшая в тюрьме в зоне контроля республиканцев. Она вымещала свои обиды через обращение с матерями и их детьми. Основной пищей, которую они получали, была жидкая каша из крупы, испорченной жуками. Разлученные с детьми бóльшую часть дня и всю ночь, женщины жили в постоянном страхе, что их отнимут. Как только детям исполнялось три года, их могли забрать, и многих насильно отнимали у матерей. К 1943 году в религиозных приютах находилось более 10 000 детей[1661]. Оправдание этой политике дал глава психиатрической службы повстанческой армии майор Антонио Вальехо Нахера.

Будучи членом военно-медицинского корпуса, он служил в Марокко, а во время Первой мировой войны посетил тюремные лагеря в Германии. Он также познакомился с немецкими психиатрами Эрнстом Кречмером, Юлиусом Швальбе и Гансом Вальтером Груле, чьи работы, содержащие идеи о «расовой чистоте» оказали на него глубокое влияние. Во время Гражданской войны Вальехо возглавил психиатрическую службу армии мятежников. В августе 1938 года он запросил у Франко разрешение на создание Лаборатории психологических исследований, которое получил уже через две недели. Его целью была патологизация левых идей. Результаты исследований Вальехо дали восхищенному военному командованию «научные» аргументы для обоснования своих взглядов на недочеловеческую природу противников, и его повысили до полковника[1662].

В поисках факторов окружающей среды, способствовавших развитию «красного гена», а также связи между марксизмом и умственной отсталостью Вальехо проводил психологические тесты на заключенных, которые уже были физически истощены и душевно измучены. Его команда состояла из двух врачей, криминолога и двух научных консультантов из Германии. Его подопытными были пленные члены Интернациональных бригад, содержавшиеся в концентрационном лагере на территории монастыря Сан-Педро-де-Карденья, и 50 женщин-республиканок, находившихся в тюрьме в Малаге, причем 30 из них ожидали казни. В случае с женщинами, отталкиваясь от предпосылки, что они были склонны к марксистским преступлениям, так как являлись вырожденками, он объяснял «женскую революционную преступность» животной природой женской психики и «выраженным садизмом», которые высвободились, когда политические обстоятельства позволили женщинам «удовлетворять свои скрытые сексуальные аппетиты»[1663].

Теории Вальехо использовались для оправдания конфискации детей республиканцев. По его разумению, все, за что выступали Республика и левые, противостояло испанским ценностям и поэтому подлежало уничтожению. Одержимый тем, что он называл «трансцендентной задачей очищения нашей расы», Вальехо брал за образец инквизицию, которая в прошлом защищала Испанию от «ядовитых доктрин». Он выступал за «модернизированную инквизицию, с другим фокусом, другими целями, средствами и организацией, но все же инквизицию»[1664]. Здоровье расы требовало отделения детей от их «красных» матерей.

Разрешению на применение его теорий способствовали его связи с Франко (чья жена Кармен Поло была подругой жены Вальехо) и Фалангой[1665]. Вальехо посвятил свою книгу о психопатологии войны, в которую вошла его работа о связях между марксизмом и умственной отсталостью, «с уважением и восхищенным преклонением непобежденному великому Каудильо». Вальехо также через своего друга-психиатра, доктора Хесуса Эрсилью Ортегу имел прямую связь с организацией Auxilio Social («Социальная помощь»), занимавшейся помощью сиротам войны. Близкий друг Онесимо Редондо, Эрсилья был одним из основателей JONS[1666]. Он являлся членом исполнительного комитета Auxilio Social, ее медицинским консультантом и связным с другими группами. После войны Эрсилья стал клиническим руководителем психиатрической клиники Сан-Хосе в Сьемпосуэлосе, которую официально возглавлял Вальехо Нахера[1667]. Сам Франко с энтузиазмом относился к работе Auxilio Social с республиканскими сиротами, считая ее важным вкладом в долгосрочное «освобождение» испанцев от их левых ошибок[1668]. Ключевым элементом этого процесса стал закон от 14 декабря 1941 года, который узаконил изменение имен республиканских сирот, детей заключенных, неспособных позаботиться о них, и младенцев, отобранных (часто насильно) у матерей сразу после рождения в тюрьме[1669].

По мере развития Второй мировой войны условия содержания всех заключенных ухудшались. И так не получая достаточного питания, они были вынуждены сдавать кровь для немецкой армии[1670]. Возможно, самым шокирующим примером злобы, питавшей франкистское обращение с побежденными республиканцами, стала судьба испанских изгнанников, захваченных немцами во Франции. Некоторые из них сражались в рядах французских войск, другие все еще находились во французских лагерях для интернированных. Около 10 000 человек оказались в немецких лагерях, что стало возможным благодаря молчаливому согласию правительства Франко, когда немцы предложили ему пленных. В июле 1940 года испанское посольство в Париже отправило в Министерство иностранных дел Испании множество писем с просьбой дать инструкции по поводу предложения Германии о передаче заключенных. Ответа не последовало, и в августе немецкое посольство в Париже написало в Мадрид письмо с просьбой разъяснить пожелания испанского правительства относительно 100 000 испанских беженцев. Единственным ответом, который удалось найти, был список конкретных лиц, что привело к экстрадициям, описанным выше в этой главе. Отсутствие других документов обрекало республиканцев на отправку в немецкие лагеря. По словам штандартенфюрера СС Августа Айгрубера, гауляйтера Обердонау в Австрии, Франко сказал немцам, что, поскольку эти пленные сражались за «советскую Испанию», они не могли считаться испанцами. Это соответствует публичным заявлениям Франко о республиканцах, считавшихся неисправимыми преступниками. Поэтому пленные испанцы были приравнены к лицам без гражданства и переведены из прифронтовых лагерей для военнопленных (шталагов) в концентрационные лагеря. 90 % «борцов за красную Испанию» (Rotspanienkämpfer) находились в Маутхаузене в Австрии[1671].

20 августа 1940 года Ангулем покинул поезд для перевозки скота. 927 испанских беженцев (490 мужчин, остальные – женщины и дети) были втиснуты – от 40 до 50 человек на вагон – в 20 вагонов, рассчитанных на восемь лошадей каждый. Они думали, что их везут в Виши. Пленники ехали три дня и три ночи, имея возможность только стоять, без еды и воды. 24 августа они добрались до Маутхаузена. Мужчин старше тринадцати лет отделили от семей и отвезли в лагерь смерти, расположенный неподалеку. В своей «приветственной речи» комендант лагеря Франц Цирайс сказал им: «Вы входите через дверь, а выйдете через трубу крематория». 357 из 490 умерли в этом лагере[1672]. Затем женщин и детей отправили на поезде в Испанию, так как немцы не хотели, чтобы французские гражданские видели, как разлучают семьи. Можно не сомневаться, что французские власти знали о Маутхаузене все. В Испании вернувшихся женщин допросили, и тех, за кого никто не мог поручиться, посадили в тюрьму. Детей поместили в государственные приюты, даже несмотря на то что находились семьи республиканцев, которые были готовы о них позаботиться[1673].

Это было только начало. Испанские республиканцы испытали весь спектр ужасов в различных нацистских лагерях, включая Бухенвальд, Берген-Бельзен, Дахау, Равенсбрюк и Заксенхаузен в Германии, а также Освенцим и Треблинку в Польше. В Равенсбрюке содержалась 101 испанская женщина, участвовавшая во французском сопротивлении[1674]. Маутхаузен был лагерем смерти, где тех, кого не убивали по прибытии, заставляли работать до тех пор, пока они не умирали от истощения. Из каменоломни в Маутхаузене бесконечная цепочка мужчин таскала в рюкзаках камни весом от 20 до 40 кг по 186 крутым ступеням[1675]. Около 60 % испанских республиканцев, умерших в немецких лагерях, погибли в Маутхаузене[1676].

Пропагандисты Франко представляли казни, переполненные тюрьмы и лагеря, трудовые батальоны и судьбу изгнанников как педантичное, но сострадательное правосудие благосклонного каудильо. В 1964 году они устроили пышное общенациональное празднование «двадцати пяти лет мира» с момента окончания войны. Каждый город и деревня в Испании были украшены плакатами, восхвалявшими очищение от атеистических орд левых. Торжество началось 1 апреля с исполнения «Тебе Бога хвалим» в базилике в Валье-де-лос-Каидос. Это, а также интервью, данное Франко ABC, делало очевидным тот факт, что празднования были посвящены не миру, а победе[1677]. Восемь дней спустя Франко заявил в Национальном совете, что они были устроены «в честь двадцатипятилетия победы». То, что еврейско-большевистско-масонский заговор все еще был у него на уме, стало ясно, когда он предупредил свою аудиторию о заговорах и сектантстве, исходивших из Европы, о «тайных махинациях, подрывных действиях и власти оккультных сил»[1678]. Негласный посыл тщательно продуманных торжеств заключался в том, что отдача от вклада Франко в террор не могла быть более успешной.