В Галисии, Кастилии, Леоне и Наварре – северных регионах, где сопротивления перевороту практически не возникло, – уничтожение левых, профсоюзных деятелей и предполагаемых сторонников Республики было немедленным и тщательным. Тем временем Африканские войска Франко и колонны, организованные военными офицерами и землевладельцами, проводили кровавую зачистку сельского юга. Поэтому Страна Басков, Сантандер, Астурия, бóльшая часть Арагона и все восточное побережье оставались в руках республиканцев. На большей части территории Гипускоа военный переворот провалился, и партии Народного фронта создали в Сан-Себастьяне Хунту обороны. В ней и в менее крупных хунтах в других городах в основном доминировали социалисты и коммунисты. Баскские националисты участвовали в них, надеясь сохранить общественный порядок. Прежде всего они стремились предотвратить казни правых, которые проводили коммунисты[1412].

В глубоко консервативной провинции Алава военный переворот организовал Камило Алонсо Вега, старый друг Франко. За исключением севера провинции, сопротивление там было незначительным. Всеобщую забастовку быстро подавили, и в столице, Витории-Гастейсе, собралось множество вооруженных карлистов и какое-то количество фалангистов. Они арестовали несколько сотен членов CNT, взяли в «заложники» некоторых республиканцев и баскских националистов, а муниципальных служащих и школьных учителей уволили. 22 июля 1936 года деревенская площадь в Очандио на юге Бискайи была атакована самолетом из Витории, в результате чего погибли 84 человека, в том числе 45 детей, и еще 113 человек получили увечья. В свое оправдание командование мятежников в Витории заявило: «Наша авиация нанесла мощный удар по группе мятежников, сосредоточившихся в тылу в Очандио». За репрессиями в Алаве следили военные, но проводили их в основном карлисты и фалангисты. Карлисты из соседних провинций Наварра, Логроньо и Бургос проводили казни в небольших городах по спискам, предоставленным местными правыми. Церковные власти заменяли приходских священников, если те симпатизировали баскскому национализму, а некоторых даже сажали в тюрьму. Зачастую там, где священник был карлистом, левые и баскские националисты не могли рассчитывать на пощаду, хотя случались и достойные исключения. Баскское духовенство в других местах прилагало все усилия для спасения жизней. Всего в Алаве казнили 170 человек, а в соседних районах – еще около 30. Более половины всех убийств были соврешены во внесудебном порядке[1413].

Все то время, пока остальная часть Страны Басков находилась под контролем республиканцев, антиклерикальное насилие в ней было относительно ограниченным, значительно меньшим, чем во многих других провинциях. От рук левых там погибли 69 священников, причем большинство из них – в Бискайе, в то время как в Гипускоа жертвами стали 4 священнослужителя. Это являлось следствием меньшего влияния CNT и самоотверженных усилий баскских националистов, республиканцев и умеренных социалистов по предотвращению кровопролития. Церкви не подвергались нападениям, и религиозные практики продолжались без перерыва. Тем не менее правые были в опасности. В промышленном городе Рентерия, расположенном недалеко от Сан-Себастьяна, арестовали и расстреляли лидера местных карлистов. Всего в Рентерии погибли 3 человека. В Толосе, на юге Гипускоа, правых, участвовавших в военном заговоре, расстреляли, а 13 карлистов доставили в Сан-Себастьян и казнили. Как и в большинстве других мест, там были созданы революционные комитеты, которые арестовывали богатых отдыхающих и представителей местной буржуазии. Умеренные социалисты и баскские националисты всячески старались обеспечить их безопасность. Шокирующим исключением стала столица провинции, где было казнено 183 человека – более половины от всех 343 человек, убитых в Гипускоа в период ее пребывания под контролем республиканцев[1414].

Самый громкий инцидент был связан с 86 военными офицерами и полицейскими, арестованными 29 июля и размещенными в здании Провинциальной ассамблеи. Председатель Хунты обороны Сан-Себастьяна вышел к возмущенной толпе и объявил, что заключенных будут судить надлежащим образом с соблюдением судебных гарантий. Военный советник Хунты, лидер местных коммунистов Хесус Ларраньяга, потребовал «правосудия» в упрощенном порядке. Ополченцы-коммунисты напали на здание Ассамблеи и схватили лидера переворота, военного губернатора полковника Леона Карраско Амилибию. Расстрелять его им помешал католик Мануэль де Ирухо, которого Ларраньяга назвал фашистом. Со второй попытки они успешно захватили Карраско и убили его в ту же ночь около железнодорожных путей. Затем Ларраньяга отдал приказ о казни заключенных в провинциальной тюрьме на пляже Ондаррета. Среди подлежавших казни были не только офицеры-мятежники, но и полицейские, принимавшие активное участие в подавлении забастовок в предыдущие годы. На рассвете следующего дня тюрьма подверглась нападению. Несмотря на усилия баскских националистов-католиков и социалистов, были расстреляны 41 офицер-повстанец и 12 их сторонников из числа гражданских лиц. Среди убийц оказались ополченцы из Галисии, жаждавшие отомстить за репрессии в Ла-Корунье и Ферроле[1415].

Уже 23 июля карлистские войска вошли из Наварры в южную часть Гипускоа. Хотя они не встретили сопротивления, в Сегаме и Сегуре они разграбили штаб-квартиры республиканских партий и «бацоки» (центры) Partido Nacionalista Vasco, активисты которой были задержаны и подвергнуты жестокому обращению. Некоторых из них расстреляли, а многим другим навязали самовольные штрафы[1416]. В начале августа генерал Мола начал операцию по отрезанию Страны Басков от французской границы. Для этой цели большое количество бойцов «Рекете» под командованием карлистов полковника Хосе Сольчаги Салы и полковника Альфонсо Беорлеги-и-Канета, командира Гражданской гвардии в Наварре, отправились из Наварры в сторону Ируна и Сан-Себастьяна. Беорлеги был бесстрашным, но немного ребячливым великаном. Когда его колонну бомбили, он просто раскрывал зонтик[1417]. Ирун и Фуэнтеррабия подвергались обстрелам с моря и ежедневным атакам немецких и итальянских бомбардировщиков. Они сбрасывали листовки мятежников с угрозами повторить то, что было сделано в Бадахосе. Сан-Себастьян также подвергся сильному обстрелу с моря, за что левые казнили 8 гражданских правых и 5 военных офицеров[1418]. Плохо вооруженные и необученные ополченцы, защищавшие Ирун, храбро сражались, но 3 сентября были разбиты. Тысячи охваченных паникой беженцев устремились по международному мосту из Ируна через реку Бидасоа во Францию. Последние защитники, в основном анархисты, разгневанные нехваткой боеприпасов, расстреляли в Фуэнтеррабии нескольких правых заключенных и подожгли некоторые районы Ируна[1419].

Страна Басков, Сантандер и Астурия теперь были отрезаны как от Франции, так и от остальной республиканской Испании. Повстанческие войска заняли Сан-Себастьян в воскресенье 13 сентября – слишком поздно, чтобы предотвратить расстрел нескольких правых заключенных, в том числе идеолога карлистов Виктора Прадеры и его сына Хавьера. Это была вторая провинциальная столица, захваченная мятежниками у Республики, а к концу сентября практически вся Гипускоа оказалась в руках Молы[1420]. Значительная часть из 80 000 жителей города бежала либо в Бискайю, либо на лодках во Францию. Несмотря на это массовое бегство, число казней, проведенных мятежниками в Сан-Себастьяне, было самым большим среди всех баскских городов. Массовые задержания начались сразу же, прежде всего с раненых республиканцев, которых не удалось эвакуировать из военного госпиталя. Вскоре две тюрьмы, на Ондаррете и Сапатари, здания Фаланги, хоспис Сан-Хосе и кинотеатр «Курсааль» были переполнены. Точное количество казней, проведенных мятежниками сразу после оккупации города, вызывает большие сомнения. Найти данные о внесудебных paseos, совершенных «Рекете» или фалангистами, невозможно. В период с 1936 по 1943 год в результате псевдосудебных процессов, организованных армией, в общей сложности было казнено 485 человек, в том числе 47 женщин, при этом почти все казненные являлись членами CNT. Таким образом, если включить сюда и paseos, то, согласно исчерпывающим исследованиям Педро Баррусо Бареса и Микеля Айспуру и его команды, общее число казненных за первые месяцы, скорее всего, превысит 600 человек[1421].

Самыми печально известными казнями от рук мятежников в Гипускоа стали казни 13 баскских священников, совершенные по приказу карлистов. В середине сентября Мануэль Фаль Конде, лидер карлистов, обратился к генералу Кабанельясу, председателю бургосской Хунты, с протестом по поводу «слабого характера» военных репрессий в Гипускоа по сравнению с югом: «Эта снисходительность особенно заметна, когда речь идет о духовенстве. Военные боятся ссоры с церковью». Он повторил свои жалобы кардиналу Исидро Гоме, архиепископу Толедо и примасу всей Испании, и его глубоко реакционному предшественнику, изгнанному кардиналу Педро Сегуре. Фаль Конде призвал использовать правила военного положения, чтобы казнить баскских националистов, включая священников. Поскольку обычная практика внесудебных казней была неприемлема для священников, он предложил избежать проблем с церковью с помощью имитации военного суда. Фаль Конде предполагал, что церковные власти дадут письменное согласие на казнь священников, а это является точным отражением менталитета карлистов[1422].

В общей сложности во всем баскском регионе мятежники убили 16 священников и еще многих посадили в тюрьмы и подвергли пыткам. Один из убитых, Селестино Онаиндия Сулоага, был выбран потому, что его младший брат Альберто, каноник кафедрального собора Вальядолида, был другом президента Страны Басков Хосе Антонио Агирре, чьим своего рода послом по особым поручениям он являлся. Отца Хоакина Итуррикастильо объявили опасным националистом за то, что он осуждал вальсирование «щека к щеке» как противоречившее баскским обычаям, и застрелили 8 ноября. Как правило, имена тех, кто должен был быть казнен, фигурировали в черных списках, привезенных карлистами из Памплоны. В связи с казнями священников Франко поступали протесты от кардинала Гомы, который тем не менее оправдал их перед Ватиканом как результат того, что священники занимались политической деятельностью. Когда отец Альберто Онаиндия услышал об убийстве своего брата, он сказал: «Если армия так обращается с баскским духовенством, то каково же будет гражданским!»[1423]

20 января 1937 года военный губернатор Гипускоа Альфонсо Веларде направил главному викарию Витории письмо с требованием об «активном наказании» баскских священников-националистов. По какой-то извращенной логике он возлагал на них ответственность за нападение на тюрьмы Бильбао, совершенное в отместку за бомбардировку, проведенную двумя неделями ранее. К письму прилагались два списка: в одном – 189 священников, разделенных на три группы: «экстремисты, националисты и сочувствующие»; в другом – 90 священников, которые, предположительно, являлись членами Partido Nacionalista Vasco. После споров между военными и церковными властями было решено провести чистку духовенства Гипускоа: 24 священника были изгнаны из провинции, 31 – выслан из Испании, 13 – переведены в другие места и 44 – посажены в тюрьму[1424].

О глубинной ненависти, лежавшей в основе репрессий, проводившихся карлистами и военными в Стране Басков, свидетельствуют воспоминания Жана Пеллетье, французского производителя игрушек, который ехал в Бильбао, чтобы подарить детям планеры. 15 октября 1936 года он покинул Байонну на траулере «Галерна», реквизированном баскским правительством для перевозки почты в Бильбао. Судно было захвачено (вероятно, при сговоре с капитаном) шестью вооруженными повстанческими траулерами из Пасахеса, порта Сан-Себастьяна. Их экипажи состояли из баскских рыбаков, но контролировали их карлисты. Всех пассажиров арестовали. Поскольку во время Первой мировой войны Пеллетье служил летчиком во французских ВВС, а в его багаже были игрушечные планеры, мятежники решили, что он продавал самолеты баскскому правительству. Его подвергли жестоким пыткам, а 19 других пассажиров, большинство из которых не имели никакого отношения к политике, расстреляли ночью 18 октября. Среди них оказались восемнадцатилетняя девушка, несколько пожилых людей, шестнадцатилетний мальчик и писатель Айцоль (отец Хосе Аристимуньо), которого сначала избили и подвергли пыткам. Пеллетье в последнюю минуту вывели из этой группы, когда ее грузили в автобус, чтобы отвезти на кладбище в Эрнани для расстрела. Его сочли ценным заложником. Остальных расстреляли позднее.

Когда в середине ноября в Гипускоа ошибочно объявили о падении Мадрида, многие предприниматели и владельцы магазинов были арестованы, а их деньги и имущество – конфискованы, так как они не проявили должного патриотического пыла. Также мятежники задержали нескольких священников и, чтобы унизить их, отобрали у них сутаны. Пеллетье держали в тюрьме, потому что франкистские власти пытались убедить французское правительство заплатить за него большой выкуп порядка стоимости груза корабля с продовольствием. Он был освобожден через шесть месяцев, когда правительство Страны Басков согласилось обменять его на немецкого летчика[1425].

Пока наступление на Мадрид было главной задачей мятежников, баскский фронт оставался неподвижным до конца марта 1937 года. Еще до падения Сан-Себастьяна Мола инициировал тайные переговоры с Partido Nacionalista Vasco. Он надеялся на мирную капитуляцию Бискайи в обмен на обещание не разрушать Бильбао и гарантию недопущения дальнейших репрессий. Принимая во внимание то, что произошло после взятия Ируна и Сан-Себастьяна, руководство PNV не было склонно ему верить. В качестве главного собеседника PNV с представителем Молы выступал Альберто Онаиндия. Он обратился к Моле не бомбить Бильбао, мотивируя свой призыв тем, что это могло привести к репрессиям против 2500 правых заключенных, находившихся в городе[1426]. В результате массированных бомбардировок Бильбао 25 и 26 сентября 1936 года были убиты и покалечены десятки людей, в том числе женщины и дети.

Как и предсказывал Онаиндия, это вызвало вспышку гнева со стороны голодающего населения. Несмотря на вмешательство местных сил правопорядка, анархисты напали на два тюремных судна и убили 60 правых заключенных, в том числе 2 священников. Более активные усилия по предотвращению подобных зверств были предприняты после формирования 7 октября баскского правительства, получившего региональную автономию от Республики днем ранее. Периодические бомбардировки продолжались, но ничто не могло подготовить город к масштабам продолжительной атаки 4 января 1937 года. В ответ было совершено еще более жестокое нападение на четыре городские тюрьмы, жертвами которого стали 224 правых, в основном карлисты, а также несколько священников и баскских националистов. Главными виновниками являлись анархисты, но в одной из тюрем к ним присоединились ополченцы UGT, посланные остановить убийства. Рискуя жизнью, члены баскского правительства отправились в тюрьмы и смогли прекратить резню, прежде чем она коснулась всех заключенных[1427]. В противовес ситуации с репрессиями в Мадриде и тем более по всей остальной территории мятежников, баскское правительство взяло на себя ответственность за зверства и разрешило семьям жертв провести публичные похороны. Было начато судебное преследование виновных, но к моменту падения Бильбао оно не завершилось. С остальными заключенными обращались хорошо; их отпустили целыми и невредимыми до того, как мятежники заняли Бискайю. Народный трибунал Бильбао, начавший функционировать в октябре 1936 года, провел 457 судебных процессов и вынес 156 смертных приговоров, из которых 19 были приведены в исполнение[1428].

К концу марта 1937 года для окончательного штурма Бискайи Мола собрал около 40 000 солдат. Он начал свою операцию с широко разрекламированной угрозы, переданной по радио и напечатанной в тысячах листовок, сброшенных на главные города провинции: «Если вы немедленно не подчинитесь, я сровняю Бискайю с землей. И начну я с военных объектов. У меня достаточно средств для этого»[1429]. 31 марта Мола приехал в Виторию, чтобы произвести последние приготовления к наступлению, запланированному на следующий день. Чтобы подавить моральный дух противника, он приказал казнить 16 заключенных, в том числе нескольких популярных местных деятелей, одним из которых был мэр. Это вызвало протесты со стороны местных правых[1430]. За этим актом неоправданного насилия последовала массированная четырехдневная артиллерийская и авиационная бомбардировка восточной части Бискайи, в ходе чего был разрушен небольшой живописный городок Дуранго. Во время атаки погибли 127 мирных жителей, еще 131 человек умер вскоре после нее от полученных ранений. Среди погибших оказалось 14 монахинь и 2 священника[1431]. Через четыре дня после бомбардировки Дуранго Франко встретился с итальянским послом Роберто Канталупо и объяснил причины такой жестокости: «Другие могут подумать, что, когда мои самолеты бомбят красные города, я веду войну, подобную любой другой, но это не так». Он угрожающе заявил: «В городах и сельской местности, которые я уже занял, но еще не освободил, мы должны выполнить неизбежно медленную работу по освобождению и умиротворению, без чего военная оккупация будет в значительной степени бесполезной… Меня интересует не территория, а жители. Завоевание территории – это средство, а освобождение жителей – цель»[1432].

Мола все больше полагался на поддержку с воздуха немецкого легиона «Кондор», начальником штаба которого, а затем и руководителем был подполковник Вольфрам фон Рихтгофен, в будущем организатор операции по вторжению в Польшу в рамках блицкрига. Дуранго стал началом экспериментов Рихтгофена по террористическим бомбардировкам, призванным деморализовать мирное население, а также разрушить дорожные коммуникации, проходящие через населенные пункты. Ночью 25 апреля, предположительно по указанию Молы, повстанческие радиостанции в Саламанке передали баскскому народу следующее предупреждение: «Франко собирается нанести мощный удар, против которого любое сопротивление бесполезно. Баски! Сдавайтесь сейчас, и ваши жизни будут сохранены»[1433]. Этим мощным ударом стало уничтожение Герники за один день в результате безжалостных бомбардировок. На следующий день после атаки один из очевидцев, отец Альберто Онаиндия, написал кардиналу Гоме эмоциональное письмо: «Я только что прибыл из Бильбао, и я раздавлен после того, как стал свидетелем ужасного преступления, совершенного против мирного города Герника». Он рассказал кардиналу о «трех часах ужаса и сценах в духе Данте Алигьери. Дети и матери падали на обочинах дорог, матери кричали в молитве – христиане, убитые преступниками, в которых нет ничего человеческого. Сеньор кардинал, ради достоинства, ради чести Евангелия, ради бесконечного милосердия Христа нельзя совершать столь чудовищное, беспрецедентное, апокалиптическое, дантовское преступление». Описывая больных, сожженных заживо, раненых, погребенных в кучах пепла, Онаиндия обратился к Гоме с просьбой о заступничестве, напомнив ему о международном законе и «законе вечном, Божьем законе, который запрещает убивать и убивать невинных. Этот закон был попран в понедельник в Гернике. Какой жестокий человек хладнокровно спланировал это ужасное преступление – сжечь и убить целый мирный город?»

Письмо Онаиндии заканчивалось мольбой к Гоме предотвратить исполнение угроз мятежников о том, что Бильбао будет следующим. Пренебрежительный ответ Гомы, повторившего угрозы Молы, стал леденящим душу подтверждением официальной поддержки церковью войны Франко на уничтожение: «Я, как и любой другой человек, сожалею о том, что происходит в Бискайе. Я страдаю уже несколько месяцев, Бог мне свидетель. Особенно я сожалею о разрушении ваших городов, где некогда царили чистейшая вера и патриотизм. Но не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть то, что сейчас происходит». Гневно отозвавшись о лояльности басков мадридскому правительству, Гома заявил:

«Народы расплачиваются за свои соглашения со злом и за то, что придерживаются их с извращенной злобой». Далее он мимоходом поддержал угрозы Молы: «Я беру на себя смелость ответить на ваше сокрушенное письмо простым советом. Бильбао должен сдаться, у него нет другого выбора. Он может сделать это с честью, как мог бы сделать два месяца назад. Какая бы из сторон ни была ответственна за разрушение Герники, это жуткое предупреждение для крупного города»[1434].

Когда 29 апреля мятежники добрались до обгоревших остатков Герники, карлист Хайме дель Бурго спросил подполковника из штаба Молы: «Это было так необходимо?» Офицер рявкнул: «Это нужно сделать со всей Бискайей и со всей Каталонией!»[1435] Хотя пропагандистская служба каудильо изо всех сил отрицала факт бомбардировки Герники, нет сомнений в том, что Мола и Франко в конечном счете оба несли за это ответственность и были довольны результатом[1436].

Эускади ожидали еще шесть недель бомбардировок, которым защитники могли противопоставить лишь эпизодическое прикрытие с воздуха. Однако упорное сопротивление басков на крутых холмах задержало продвижение мятежников. По мере падения городов репрессии становились все более жестокими. 16 мая в Аморебьете настоятель монастыря кармелитов попытался договориться с мятежниками об ограничении репрессий. Его застрелили как баскского националиста и отняли у него значительную сумму денег. Мятежники объявили в прессе, будто настоятель был убит красными сепаратистами; в то же время они в частном порядке сообщили ордену кармелитов, что его казнили как шпиона[1437].

Ужас, вызванный артиллерийскими и авиационными бомбардировками, и политические разногласия в рядах республиканцев привели к постепенному краху баскского сопротивления. Гибель Молы в авиакатастрофе 3 июня ничего не изменила. Армия Севера под командованием генерала Фиделя Давилы продолжила наступление на Бильбао. Когда 19 июня город пал, 200 000 человек были эвакуированы на запад, в Сантандер, сначала на траулерах. Затем, после того как франкисты захватили порт Бильбао, беженцы уезжали на машинах, грузовиках, в конных повозках или уходили пешком. По дороге их бомбили, а также обстреливал легион «Кондор»[1438]. Мятежники расстреляли 15 женщин и объявили их смерть самоубийством[1439]. Магазины были разграблены. Фалангисты из Вальядолида получили полную свободу действий. Последующие репрессии проводились на псевдоправовой основе «чрезвычайных упрощенных военных судов», которые после захвата Малаги в феврале заменили применение указа о военном положении. Около 8000 человек посадили в тюрьму в наказание за их националистические устремления, многие из них были принудительно отправлены в рабочие батальоны. Когда в декабре после первых судебных процессов начались казни, жертвами расстрелов стали несколько сотен человек и не менее 30 были казнены с помощью гарроты[1440]. Однако, по словам старшего военного прокурора Фелипе Аседо Колунги, репрессии в Стране Басков были заметно менее жестокими, чем в других местах. Две возможные причины этого заключались в потребности мятежников в квалифицированной рабочей силе для управления баскской промышленностью и в том, что католической церкви не было необходимости проводить в преимущественно католической провинции активную политику возмездия[1441]. Данные о количестве казней в Бискайе сильно разнятся, но наиболее достоверная оценка на сегодняшний день – 916[1442].

Несмотря на эти смерти, карлистская пресса в Наварре требовала уничтожения баскских националистов. Недавно назначенный мэр-фалангист Хосе Мария де Арейльса, сам баск, злорадствуя по поводу поражения республиканцев, заявил 8 июля: «Отвратительный, зловещий, гнусный кошмар под названием Эускади уничтожен навсегда… Ты пал навсегда, своекорыстный, жалкий, ненормальный подхалим, баскский националист Агирре, ты, притворявшийся кем-то в течение одиннадцати месяцев преступлений и грабежей, пока бедных баскских солдат преследовали в деревнях с лассо, как четвероногих животных, чьи шкурки были разбросаны по горам Бискайи»[1443]. Арейльса активно участвовал в репрессиях, донося на многих людей, которые затем были посажены в тюрьму.

Баскская армия отступила в Сантандер и стабилизировала фронт вдоль линии, проходившей к югу от Онтона на побережье. Повстанческие силы закрепились в Бильбао и не стали преследовать басков, упустив шанс быстро продвинуться на север, поскольку Франко раздумывал над подготовкой к следующему этапу военных действий. Наконец было запланировано наступление на Сантандер через западную Бискайю. Однако, прежде чем его удалось начать, Республика нанесла отвлекающий удар под Брунете на мадридском фронте. Франко приостановил наступление на севере и направил в Мадрид две наваррские бригады, а также легион «Кондор» и итальянскую Легионерскую авиацию. Несмотря на относительную стратегическую маловажность Брунете, Франко использовал огромное численное и технологическое превосходство, чтобы уничтожить большое количество республиканских солдат. В кровавой борьбе на истощение Брунете обошелся республиканцам в более чем 20 000 лучших солдат и существенную часть ценного оснащения, отсрочив окончательное падение Сантандера всего на пять недель[1444].

Оборона Сантандера всегда представляла собой сложную задачу. Военный переворот в провинции провалился, потому что был плохо спланирован и осуществлен. Тем не менее, несмотря на наличие таких промышленных районов, как Торрелавега, Поланко, Астильеро, Рейноса и Кастро-Урдьялес, провинция и ее столица были глубоко консервативными[1445]. Война едва ли затронула Сантандер. Рестораны и кафе там оставались открытыми, дефицита почти не наблюдалось[1446]. И все же, пока провинция находилась под контролем республиканцев, жертвами репрессий стали около 1300 правых. Значительная часть ответственности за это лежала на Мануэле Нейле Мартине, которого гражданский губернатор Хуан Руис Оласаран непонятно почему назначил начальником полиции. Бывший продавец и чемпион по стрельбе из винтовки, Нейла прославился своей жестокостью и коррумпированностью. Он получал удовольствие от пыток над заключенными, обворовывал их и сколотил большое состояние. 27 декабря 1936 года в результате продолжительной бомбардировки немцами рабочего района Баррио-дель-Рей погибли 11 детей, 47 женщин и 9 мужчин и еще 50 человек получили тяжелые ранения. После этого в гавани у корабля «Альфонсо Перес», на борту которого находились 980 правых заключенных, собралась жаждавшая мести толпа. В трюм были заброшены ручные гранаты. Затем на палубе состоялись упрощенные судебные процессы под руководством Руиса Оласарана и Нейлы. Идентифицированных как военных офицеров, священников или активистов правых группировок расстреливали. Всего в ту ночь были убиты 156 фалангистов и других представителей правых сил[1447].

Напряжение в городе уже нарастало, когда прибытие почти 170 000 беженцев вызвало массовые социальные потрясения. Острая нехватка продовольствия и вид тысяч басков, в том числе раненых и искалеченных солдат, спавших на улицах, породили глубокое недовольство местного населения. Несколько басков были убиты собственной checa Нейлы. Баскские солдаты совершили ответные нападения. Группу из почти 40 баскских священников удалось спасти от убийства анархистами только после уплаты крупного выкупа. Оборону провинции подрывали не только эти внутренние столкновения, но и то, что ни баскские, ни астурийские войска не чувствовали себя обязанными выполнять данную задачу. Более того, заместитель командира этих разнородных сил, полковник Адольфо Прада Вакеро, сказал Асанье, что 85 % солдат из Сантандера являлись призывниками сомнительной лояльности. 14 августа 1937 года шестидесятитысячная армия, в достаточной степени снабженная итальянским оружием и снаряжением и поддерживаемая легионом «Кондор» и Корпусом добровольческих сил (Corpo di Truppe Volontarie), начала окружать Сантандер. Под ярким солнцем, благодаря массированной воздушной и артиллерийской поддержке, а также численному превосходству, они с легкостью отбросили дезорганизованные силы республиканцев и остатки баскской армии. По словам Прады, тот факт, что войска мятежников продвигались быстрее, чем на маневрах, свидетельствовал об отсутствии сопротивления. Сам Сантандер пал 26 августа. Командующий северными войсками генерал Мариано Гамир Улибарри задержал приказ об эвакуации, поэтому спастись удалось относительно немногим. Мэр, который остался, чтобы сдать город, был немедленно расстрелян[1448].

Последующие репрессии были гораздо более жестокими, чем в Стране Басков. Одной из самых шокирующих казней стала казнь полковника Хосе Переса-и-Гарсии Аргуэльеса. На момент 18 июля 1936 года он занимал пост военного губернатора Сантандера. За участие в перевороте народный трибунал приговорил полковника к смертной казни, но приговор был заменен на тюремное заключение. Когда пришли мятежники, Аргуэльеса арестовали, поскольку его нерешительность в период с 18 по 20 июля была расценена как фактор, поспособствовавший провалу переворота. 25 октября 1937 года он предстал перед судом и был приговорен к смертной казни, а 18 ноября казнен. Более 13 000 человек были преданы суду, из них 1267 получили смертные приговоры. Еще 739 человек стали жертвами внесудебных paseos, и по меньшей мере 389 умерли от жестокого обращения в тюрьме[1449].

Тем временем баскские войска, полностью выбывшие из борьбы, собрались в Сантонье к востоку от Сантандера. Они полагали, что их эвакуируют во Францию на основании так называемого Пакта Сантоньи, который Partido Nacionalista Vasco заключила с итальянцами. Эта вера основывалась на предложении, сделанном 23 июля братом Франко, Николасом, в случае капитуляции басков не применять репрессии и обеспечить эвакуацию видных фигур. После долгих проволочек, во время которых они могли бы организовать более раннюю эвакуацию, баски наконец согласились сдаться итальянцам в Сантонье 26 августа. В соответствии с достигнутым соглашением 473 баскских политических и военных лидера сели на два британских судна, SS Seven Seas Spray и SS Bobie, под итальянской защитой. На следующий день военные корабли мятежников по приказу Франко блокировали порт, и Давила велел итальянцам высадить беженцев. Те отказались и удерживали пленников в течение четырех дней, пока 31 августа Франко лично не приказал итальянцам передать их[1450]. Получив заверения в том, что условия капитуляции будут соблюдены, итальянцы 4 сентября выдали пленников. К их ужасу, сразу же начались упрощенные судебные разбирательства, в результате чего были вынесены сотни смертных приговоров. Среди жертв оказался весь генеральный штаб баскской армии. Заключенных, которых судили в Сантонье, перевезли в Бильбао для казни в декабре 1937 года[1451].

Помимо казней, значительную часть репрессий в Стране Басков составляли аресты и конфискации. Многих врачей, юристов, архитекторов и инженеров лишили лицензий на осуществление профессиональной деятельности. Как и везде, главной мишенью были школьные учителя. Президента Страны Басков, или леендакари, Хосе Антонио Агирре оштрафовали на 20 000 000 песет, а его имущество конфисковали. Многие предприятия и объекты недвижимости были переданы сторонникам мятежников, а банковские вклады конфискованы. В 1939 году мятежники наложили на судоходного магната сэра Рамона де ла Сота, который умер тремя годами ранее, штраф в размере 100 000 000 песет. Его семья лишилась всех его предприятий и всего имущества, в том числе сорока кораблей, использовавшихся при эвакуации Бильбао. Типичным был случай семьи Абандо. Семидесятисемилетнего бизнесмена Хулиана де Абандо-и-Оксинагу арестовали, несмотря на тяжелую болезнь, и оштрафовали более чем на 1 000 000 песет.

Двое его сыновей были арестованы вместе с ним и приговорены к длительным срокам заключения. У одного из них, выдающегося гинеколога доктора Хуана Бласа де Абандо-и-Урресолы, отняли клинику[1452].

Также проводились репрессии против баскского языка. Хосе Мария де Арейльса в своей печально известной речи при вступлении в должность мэра Бильбао заявил: «С великим позором сепаратистского духовенства покончено навсегда». Тесная связь между баскским духовенством и народом была поставлена под удар запретом на использование баскского языка (эускеры) во всех религиозных практиках, будь то коллективные молитвы, проповеди или преподавание катехизиса. Распоряжения церковных властей, разрешавшие использование эускеры, были отменены генералом Северино Мартинесом Анидо, начальником охраны общественного порядка Франко. Священники, которые разговаривали со своими баскоговорящими прихожанами на их родном языке, получали огромные штрафы[1453].

Среди пленных, взятых в Сантонье, был 81 священник из Корпуса капелланов баскской армии – уникального подразделения республиканских войск, занимавшегося проведением мессы и совершением таинств на фронте. Троих из них приговорили к смерти (хотя позже приговоры заменили). Остальные получили от шести до тридцати лет тюремного заключения. Один из этих священников, Викториано Гондра-и-Муруага, был известен как Аита Пачи (отец Франк), приняв имя Франсиско де ла Пасьон при вступлении в орден пассионистов. Его вместе с другими баскскими солдатами (гударис) отправили в концентрационный лагерь на территории монастыря Сан-Педро-де-Карденья близ Бургоса и приговорили к принудительным работам. Узнав, что один астурийский коммунист, приговоренный к смерти за попытку побега, был женат и имел пятерых детей, Аита Пачи предложил расстрелять себя вместо него. Священнику сказали, будто его просьбу приняли, а астурийца помиловали, сымитировав его расстрел. На следующий день Аита Пачи узнал, что астурийца расстреляли на рассвете[1454].

В Астурии в силу последствий репрессий после октября 1934 года борьба была крайне ожесточенной. 18 июля 1936 года переворот в провинции провалился, за исключением двух форпостов мятежников – казарм Симанкас в Хихоне и города Овьедо, который был взят в результате обмана полковника Антонио Аранды. Заявив о своей преданности Республике, он убедил местные власти в том, что одобрял раздачу оружия рабочим. Однако затем он сообщил, что в Овьедо оружия и боеприпасов на всех не хватало, и заверил местные левые формирования, что договорился о поставках в Леоне. В воскресенье 19 июля около 3500 безоружных шахтеров и сталеваров доверчиво отправились из города в Леон – одни на поезде, другие в колонне грузовиков. Около 300 человек получили устаревшее оружие с неподходящими боеприпасами, и вся группа продолжила движение на юг, добравшись до Бенавенте в Саморе. Тем временем в Овьедо Аранда объявил о поддержке мятежников. Остальные рабочие, ожидавшие оружия, были перебиты. 20 июля до ополченцев в Бенавенте дошли новости о предательстве Аранды, и они решили вернуться в Овьедо. Тем, кто приехал на поезде, пришлось возвращаться через Понферраду, уже находившуюся под контролем Гражданской гвардии. Плохо вооруженные рабочие храбро сражались, но понесли большие потери и отступили обратно в Астурию, многие – пешком. Шахтеры, ехавшие на грузовиках из Бенавенте, вернулись к 21 июля и осадили Овьедо. Астурийский комитет Народного фронта создал свою штаб-квартиру в Сама-де-Лангрео под председательством Белармино Томаса[1455].

В Хихоне переворот провалился во многом из-за нерешительности командира казарм Симанкас полковника Антонио Пинильи Барсело. Осажденный анархистами, которые преобладали в местном комитете, Пинилья руководил по радиосвязи массированной бомбардировкой города линейным крейсером мятежников «Альмиранте Сервера». Только 14 августа авиация и морская артиллерия нанесли прямые удары по железнодорожному вокзалу и госпиталю, в результате чего погибли 54 человека и 78 получили тяжелые ранения. Под прикрытием последовавшего народного возмущения группа активистов FAI в сопровождении какого-то количества коммунистов направилась к церкви Сан-Хосе, где содержались 200 правых заключенных. Они выбрали самых видных из них и убили. Вечером прибыла вторая группа ополченцев и забрала еще одну партию, в том числе 26 священников и монахов. Еще нескольких человек расстреляли в течение ночи. В общей сложности были убиты 106 правых заключенных[1456]. Местное ополчение штурмовало казармы Симанкас с 19 по 21 августа. Перед лицом неминуемого поражения Пинилья отверг предложения о сохранении жизней осажденных в случае капитуляции и запросил огонь линейного крейсера мятежников на здание. Посчитав это сообщение уловкой, командир «Альмиранте Сервера» не стал атаковать. Казармы были захвачены, а Пинилья и его люди – казнены среди развалин[1457].

Осада Овьедо продолжалась еще два месяца. В городе Аранда вел войну с теми, кого считал внутренними врагами. Сам он утверждал, что сторонники республиканцев составляли половину города, а один из его соратников считал, что их не меньше 75 % населения[1458]. Аранда также сообщил Уэббу Миллеру из United Press, что в качестве заложников удерживались 700 человек[1459]. Согласно республиканским источникам, их число превышало 1000 человек, включая жен лидеров рабочего класса и депутатов парламента от Астурии. О многих из них больше никогда ничего не было слышно. Вскоре после захвата города Аранда совершил нападение на казармы Санта-Клара лояльной Штурмовой гвардии. В результате были застрелены 25 ополченцев и 2 офицера Штурмовой гвардии. Есть предположение, что репрессии мятежников носили ограниченный характер из-за их опасений по поводу ответных мер в случае захвата города осаждающими шахтерами. Конечно, сам Аранда держался на некотором расстоянии от репрессий, но атмосферу террора все же поддерживал его уполномоченный по охране общественного порядка, мэр Херардо Кабальеро, принимавший активное участие в репрессиях после октября 1934 года. По его приказу отряды фалангистов охотились на левых по ночам. На улицах часто находили трупы, и более 60 неопознанных тел, в том числе 12 женщин, были захоронены на местных кладбищах. Заключенных во время осады использовали в качестве живого щита[1460].

Можно было не сомневаться, что относительная сдержанность репрессий закончится, как только подкрепление из Галисии освободит город. Эта колонна насчитывала почти 19 000 человек и в конце сентября пополнилась 1 бандерой легионеров (примерно 500 бойцов) и 8 таборами «Регуларес» (2000 бойцов). По пути всех захваченных ополченцев расстреливали. Кроме того, в каждом захваченном городке колонна инициировала многочисленные казни без суда и следствия школьных учителей, в том числе женщин, и других лиц, считавшихся сторонниками республиканцев. После того как колонна отправлялась дальше, отряды фалангистов приступали к кровавой работе, которую эвфемистически называли «чисткой». Одна из группировок, действовавшая в таких небольших городах, как Луарка, Боаль, Кастрополь и Навия, убила множество людей, включая нескольких молодых женщин. Банда была печально известна «крабом» – зеленым грузовиком, в котором она перевозила своих жертв в отдаленные районы, где убивала их. Помимо многочисленных внесудебных убийств, в отношении многих людей проводились кратчайшие упрощенные судебные разбирательства, на которых их приговаривали к смерти за «военный мятеж»[1461].

Судьба сотен заложников в астурийской столице была предрешена в результате прибытия 17 октября 1936 года галисийской колонны как раз в тот момент, когда Овьедо, лишенный продовольствия, воды и электричества, уже был готов сдаться осаждавшим его шахтерам. О характере наступления мятежников свидетельствовал радостный комментарий, опубликованный на следующий день в севильской ABC: «Вчера победоносные колонны националистов вошли в Овьедо, устроив настоящую резню осаждавших его красных шахтеров»[1462]. 370 заключенных были казнены без суда и следствия – многие из них во время якобы транспортировки в тюрьмы, расположенные западнее. Две партии: 45 заключенных в конце октября, и 46 – в декабре, так и не достигли места назначения. Параллельно устраивались имитации военных судов. После кратчайших процедур многие были немедленно казнены, среди них – бойцы Штурмовой гвардии, сохранившие верность Республике, гражданский губернатор, директор шахтерского приюта, лидер шахтеров и депутат от PSOE Грасиано Антунья и ректор университета Леопольдо Алас Аргуэльес. Последний был сыном писателя Леопольдо Аласа «Кларина», чей роман «Регентша» (La Regenta) стал уничтожающим разоблачением провинциализма и лицемерия высшего общества Овьедо. Сын писателя, выдающийся юрист, являлся заместителем министра образования и депутатом парламента в Учредительных кортесах. После фарсового судебного процесса Леопольдо Аласа расстреляли 20 февраля 1937 года. Горожане считали, что его казнили не столько за умеренную политику, сколько для того, чтобы удовлетворить желание местной буржуазии отомстить его отцу[1463].

После прибытия галисийского подкрепления республиканские войска попытались вернуть Овьедо. Хотя они все еще сохраняли контроль над югом и востоком провинции, их усилия оказались тщетными. После падения Сантандера Астурия попала под прицел Франко, и, чтобы задержать его неизбежную атаку, генерал Висенте Рохо начал ожесточенную кампанию по захвату Сарагосы. Республиканские войска атаковали небольшой городок Бельчите. На этот раз Франко не клюнул на приманку, как было с Брунете, а начал 2 сентября 1937 года масштабное наступление с трех сторон на теперь уже окруженную Астурию. Под общим командованием генерала Давилы и под руководством на местах генералов Антонио Аранды и Хосе Сольчаги войска быстро продвигались через залитые дождем горы. Стремясь завершить кампанию до наступления зимы, Франко призвал свой штаб к гораздо более срочному выполнению задачи, чем это обычно бывало. Их усилиям в значительной степени способствовал тот факт, что у республиканцев практически не было прикрытия с воздуха. Хотя географически Астурия представляла собой крепкий оборонительный редут, ее плотно блокировали с моря и безжалостно бомбили с воздуха. Моральный дух защитников подрывало и оттачивание немцами своих методов наземных атак – вылазок по горным долинам, во время которых они применяли зажигательные бомбы и бензин для создания ранней формы напалма[1464].

После падения Сантандера астурийцы создали независимое правительство, сместили республиканского командира, генерала Гамира, и назначили командующим вооруженными силами полковника Праду. В Хихоне репрессии против местных правых были серьезными и зачастую необоснованно мстительными: мелкие предприятия и магазины конфисковывались, а дети и подростки попадали в тюрьму, потому что их родителей обличали как фашистов. Заключенных перевозили на тюремный корабль, пришвартованный в порту Эль-Мусель к западу от Хихона. По мере мере обрушения фронта случаи «изъятий» учащались. Многие заключенные были расстреляны, в частности под Овьедо и – когда мятежники продвигались из Сантандера – на востоке региона, в Кангас-де-Онисе[1465]. В ходе войны в Астурии были убиты около 2000 правых заключенных. После захвата региона мятежники в отместку убили около 6000 республиканцев[1466].

Когда 21 октября фронт рухнул, люди на машинах, автобусах, грузовиках и пешком устремились в Эль-Мусель. Все, кто мог, втискивались в рыбацкие лодки и уплывали во Францию. Некоторым траулерам удавалось прорваться, но другие перехватывались повстанческими суднами, которые принуждали их плыть в Галисию, где пассажиров сгоняли в концентрационные лагеря. В поисках жертв приезжали группировки фалангистов и отвозили многих из них обратно в Хихон или Овьедо для суда. Некоторых убивали на месте. Других заставляли записываться в рабочие батальоны. Военные суды были короткими, и обвиняемым практически не давали возможности высказаться в свою защиту[1467].

Вернувшийся в Хихон отец Алехандро Мартинес был глубоко потрясен жестокостью репрессий, которые, по его словам, отличались «неуместной суровостью, как будто определенный вид людей должен был быть ликвидирован… Солдаты грабили и громили Хи-хон, как будто это был иностранный город». «Регуларес» и легионеры пользовались привычным разрешением грабить и насиловать и, на фоне сохранившейся с 1934 года ненависти, делали это с особой яростью. Представители пятой колонны, скрывавшиеся в период господства республиканцев, вышли из тени, жаждая мести. Полковник Хосе Франко Муссио, сторонник мятежников, остался в Астурии в надежде спасти правых заключенных и не перебрался в зону контроля республиканцев, а задержался в Хихоне. Его немедленно судили вместе с 7 другими офицерами-республиканцами и расстреляли 14 ноября 1937 года. По меньшей мере 20 школьных учителей были расстреляны, а многие другие – заключены в тюрьму. Жителей деревень в шахтерских долинах убивали и подвергали избиениям. На фермах сжигали стога сена, чтобы выгнать тех, кто прятался. Частыми явлениями были paseos, а также сексуальные надругательства над женщинами и даже нанесение им увечий[1468]. Из множества совершенных зверств самым печально известным стало произошедшее в монастыре Вальдедиос близ Вильявисьосы. Это здание было реквизировано, когда в октябре 1936 года туда эвакуировали психиатрическую больницу Овьедо. 27 октября 1937 года туда прибыли солдаты Бригад Наварры. Без всякой причины они расстреляли 6 мужчин и 11 женщин из числа сотрудников. Их похоронили в большой безымянной могиле, одной из 60 таких могил в Астурии[1469].

Узаконенное насилие было наиболее ужасающим в шахтерских долинах. В Пола-де-Лена казнили свыше 200 человек, причем многих из них заставили рыть себе могилы. После этого их убийцы устроили празднование с выпивкой. Когда мятежники вошли в Сама-де-Лангрео, раненых ополченцев погрузили на грузовики, отвезли в траншеи, использовавшиеся во время осады Овьедо, расстреляли и похоронили там. В небольшом шахтерском городке Сан-Мартин-дель-Рей-Аурелио, расположенном в долине Турон, к востоку от Лангрео, был убит по меньшей мере 261 человек. В шахту, известную как Посо-дель-Ринкон, недалеко от самого Турона, мятежники свезли на грузовиках более 200 трупов жертв[1470]. Профсоюзы рабочих были уничтожены; тех, кого не казнили или не посадили в тюрьму, привлекли к рабскому труду на шахтах в штрафных батальонах. Некоторые скрывались или участвовали в эпизодической партизанской войне, часто объединяясь с другими беглецами из Галисии. Гражданская гвардия и фалангистские патрули выслеживали их в течение многих лет.

Одним из пойманных партизан был Паскуаль Лопес из Собрадо-дос-Монсеса в Ла-Корунье, жена и шестеро детей которого не имели о нем никаких известий с тех пор, как он бежал в начале войны. В июне 1939 года в деревню вернулся человек, служивший в войсках Франко, и сказал, что видел Паскуаля в концлагере недалеко от Овьедо. Жена Паскуаля собрала немного еды и одежды и отправила своего тринадцатилетнего сына Паскуалина на его поиски. Ему потребовалось две недели, чтобы дойти до Овьедо, и еще одна неделя, чтобы найти нужный лагерь среди тех, что были в округе. Хотя отец велел ему идти домой, Паскуалин остался, воруя еду днем и пробираясь в лагерь ночью, чтобы спать под открытым небом рядом с Паскуалем. В начале октября приехала группа фалангистов и отобрала галисийских заключенных для казни в Хихоне. Фалангисты ехали верхом, а заключенные шли пешком. Вопреки приказу отца, Паскуалин, скрываясь, следовал за ними в течение двенадцати дней. По пути фалангисты убивали самых старших заключенных, которые были слишком слабы, чтобы успевать за остальными. Когда они достигли Эль-Муселя, оставшихся заключенных выстроили в ряд и расстреляли на скалах, служивших морской дамбой. Самый молодой из фалангистов, увидев, что несколько человек остались живы, спросил, почему им приказали целиться в ноги заключенных. Их опытный лидер, назвав его новичком, объяснил: «Потому что так они дольше истекают кровью». Паскуаль не погиб, и его сын сумел вытащить его из воды и отнести в горы, где с помощью ножа из его ноги извлекли пулю. Выздоровев, он отправил Паскуалина домой в Галисию, а сам присоединился к партизанам и вскоре был убит[1471].

В Овьедо (не считая многочисленных внесудебных убийств, совершенных фалангистами в период с ноября 1937 по апрель 1938 года) к смертной казни были приговорены в общей сложности 742 человека. Только в мае 1938 года перед судом предстали 654 человека и 260 из них получили смертные приговоры. Когда в январе 1939 года военные суды покинули Астурию, чтобы начать репрессии в Каталонии, старший судья похвалил полицию Овьедо за быстроту исполнения смертных приговоров. Всего на смерть обрекли 1339 человек, и все они были расстреляны, за исключением 15 человек, казненных с помощью гарроты. Чтобы быть похороненным на кладбище, заключенный должен был исповедоваться перед священником и примириться с церковью. Только 200 человек исповедовались, но еще 102 человека похоронили на кладбище после того, как их семьи внесли специальную плату. Помимо казненных после суда, еще 257 человек умерли в тюрьме в результате жестокого обращения или недоедания. Примерно треть убитых составляли шахтеры. Многие женщины подверглись изнасилованиям, избиениям с целью заставить их выдать местонахождение своих мужчин, бритью головы и тюремному заключению. По меньшей мере 9 человек были казнены[1472].

В Хихоне репрессии были наиболее жестокими, поскольку там находилась республиканская администрация, профсоюзные и политические лидеры, а также военное командование. В тюрьме Эль-Кото, рассчитанной на 200 заключенных, вскоре содержалось почти 2500 человек. В течение двенадцати месяцев начиная с 9 ноября 1937 года мятежники судили и расстреляли более 900 арестованных. Было много других незарегистрированных случаев, когда группы фалангистов забирали и расстреливали заключенных. Избиения и пытки являлись обычным делом. В качестве импровизированных тюрем использовались арена для корриды, старый стекольный завод и хлопчатобумажная фабрика. Все, на кого были возложены какие-либо политические или профсоюзные обязанности, подлежали ликвидации. Военный прокурор в Хихоне за короткое время потребовал столько смертных приговоров, что его прозвали «пулеметом». В последние два месяца 1937 года казнили 98 человек, а в 1938 году – 849. Кроме того, совершались и внесудебные убийства. По словам директора кладбища Эль-Суку (Сеарес), в течение многих дней туда сбросили от около 80 тел. На памятнике, недавно открытом в Эль-Суку, выбиты имена 1882 мужчин и 52 женщин, похороненных в общей могиле в период с 21 октября 1937 по 1951 год. Среди них более 1245 человек из Эль-Кото, расстрелянных по приговору военного трибунала, 84 человека, умерших там от побоев, пыток или болезней, вызванных недоеданием, скученностью и антисанитарными условиями, другие, погибшие на стекольном заводе, и те убитые, чьи имена известны. 70 % казненных были рабочими[1473].

1 октября 1937 года, после завоевания севера, по всей Испании прошли торжества по случаю годовщины провозглашения Франко главой государства, этот день назвали «Днем каудильо» (el Día del Caudillo). Ягуэ, одетый в синюю рубашку Фаланги, произнес в Сан-Леонардо в Сории речь, которая вызвала бурные аплодисменты, когда он высказался о рабочем классе в следующих выражениях: «Они не плохие. Настоящими злодеями являются их лидеры, которые обманывают их фальшивыми обещаниями. Именно на них мы должны нападать, пока полностью не истребим». Затем он описал новый фалангистский порядок и вызвал смех и аплодисменты, когда заявил:

а те из вас, кто сопротивляется, знают, что́ произойдет: тюрьма или расстрельная команда – подойдет и то и другое. Мы решили освободить вас, и мы освободим вас, хотите вы этого или нет. Нужны ли вы нам для чего-нибудь? Нет, никаких выборов никогда больше не будет, так зачем нам ваши голоса? Первое, что нужно сделать, – это освободить врага. Мы собираемся навязать ему нашу цивилизацию, и если он не примет ее добровольно, мы навяжем ее силой, победив его, как мы победили мавров, когда они не захотели наших дорог, наших врачей, наших прививок – одним словом, нашей цивилизации[1474].

Речь Ягуэ стала напоминанием – если таковое вообще требовалось – о том, чтó произойдет, если еще какая-либо территория окажется в руках мятежников. Предполагая, что следующим шагом Франко будет атака на Мадрид, верховное командование республиканцев решило нанести упреждающий удар по Теруэлю, столице самой мрачной из арагонских провинций. Линии мятежников там были слабо укреплены, и республиканские войска практически окружили город. В результате жестоких боев за каждый дом, в морозную погоду, при самых низких температурах столетия, 8 января 1938 года республиканцы захватили гарнизон мятежников. Пользуясь огромным материальным превосходством, Франко предпринял мощную контратаку. После изнурительной обороны республиканцам пришлось отступить 21 февраля, а Теруэль оказался почти окружен. В начале марта Франко начал масштабное наступление на восток. К середине апреля его войска вышли к Средиземному морю, разделив зону контроля республиканцев на две части и заняв весь Арагон.

По сути, значительная часть региона уже давно находилась в руках мятежников и подвергалась жестоким репрессиям. Военный переворот удался на большей части территории Сарагосы, за исключением района между Уэской и Теруэлем. Репрессии в провинции приобрели интенсивный характер еще до того, как мартовское наступление мятежников захватило эту оставшуюся территорию[1475]. В первые две недели июля 1936 года были арестованы и казнены около 80 республиканских чиновников и лидеров профсоюзов и политических партий. После этого началась волна террора: в одном только августе мятежники провели 730 казней. Ночные paseos «патрулей бдительности» фалангистов и карлистов помогали полиции в этой зачистке от «неугодных». С учреждением в сентябре военных судов масштабы расправ не уменьшились, и еще до конца 1936 года расстреляли 2578 человек. Жестокость репрессий являлась частью предварительного плана истребления, но ее усиливал страх, вызванный наступлением анархистских колонн на восток провинции. Однако, как и в других местах, готовность гражданских лиц в Сарагосе участвовать в убийствах была продиктована жаждой крови, желанием скрыть левое прошлое и добиться расположения нового режима, завистью или давней обидой[1476].

Близость анархистских колонн могла служить объяснением жестокой массовой казни, совершенной в Сарагосе в начале октября. В конце августа сарагосское радио мятежников объявило о начале набора в новое подразделение Иностранного легиона, названное в честь генерала Санхурхо. Посты Гражданской гвардии в Наварре получили приказ обязать людей, подозревавшихся в левых симпатиях, явиться на призывные пункты. Их вызвали в казармы и поставили перед жестким выбором: «Легион или канава». Аналогичные призывы публиковались в местной прессе Ла-Риохи, но, чтобы набрать необходимое количество солдат, молодых людей также поставили перед выбором: быть расстрелянными или присоединиться к подразделению имени Санхурхо. В период со 2 по 10 сентября несколько сотен молодых людей доставили в Сарагосу для обучения. 27 сентября они дали присягу, а 1 октября их отправили на фронт в Альмудевар к югу от Уэски. Однако, прежде чем они успели принять участие в боевых действиях против колонн анархистов из Каталонии, им было приказано вернуться в Сарагосу, где их разоружили, поскольку военные власти заподозрили, что многие из них планировали дезертировать. Со 2 по 10 октября их вывезли небольшими группами в поле за Военной академией Сарагосы и расстреляли. Тела были доставлены на кладбище Торреро и похоронены в огромной общей могиле. 218 из более чем 300 убитых были из Наварры[1477].

В событиях, случившихся в отдаленной крошечной деревушке Ункастильо на самом севере провинции Сарагоса, на полпути между Памплоной и Уэской, гораздо бóльшую роль сыграли личная ненависть и обиды. В этом населенном пункте жертвами акта мести за события октября 1934 года стали 180 человек. Там, как и в других сельских районах Арагона, находившихся под контролем мятежников, группы фалангистов и бойцов «Рекете» вместе с Гражданской гвардией врывались в дома, забирали имущество и задерживали членов левых организаций и профсоюзов, а также их друзей и родственников. Эти аресты производились на основании захваченных документов, простых слухов или доносов местных правых, которыми часто руководила одна лишь личная неприязнь, вызванная экономическими или сексуальными конфликтами. За арестами мужчин, женщин и подростков следовали жестокие избиения и зачастую убийства. За «преступление», состоявшее в вышивке республиканского флага, две молодые женщины, Росарио Малон Пуэйо в возрасте 24 лет и Лурдес Малон Пуэйо в возрасте 20 лет, были изнасилованы и убиты, после чего их трупы сожгли. Это произошло вдали от деревни, однако многие казни были публичными, и всю деревню заставляли смотреть на них.

Во многих случаях аресты и убийства осуществлялись по рекомендации приходского священника. В ситуации одной молодой девятнадцатилетней женщины, беременной двойней, деревенский врач утверждал, что ее следовало пощадить, и Гражданская гвардия согласилась с его доводами. Местная Фаланга также неохотно согласилась, но присутствовавший при этом священник воскликнул: «Нет животного – нет и бешенства», и ее застрелили[1478]. Самой известной жертвой стал мэр Антонио Плано Аснарес. Стоит напомнить, что местные землевладельцы ненавидели его за успехи в улучшении условий труда поденщиков. Кроме того, на него необоснованно возлагали ответственность за революционные события 5–6 октября 1935 года. Сначала Антонио Плано держали в Сарагосе, затем в первых числах октября 1936 года его доставили в Ункастильо и вместе с женой Бенитой и детьми Антонио и Марией заключили в казарму Гражданской гвардии.

Мятежники планировали убить его во вторую годовщину событий октября 1934 года. Это был не только акт мести за прошлое, но и предупреждение на будущее. Плано олицетворял в этом районе все, что предлагала Республика с точки зрения социальной справедливости и образования. Он был не только убит, но и стал объектом жесточайших унижений как до, так и после своей смерти. После избиений его вывели из казарм Гражданской гвардии всего в крови. Гвардейцы и фалангисты обязали оставшихся жителей деревни прийти на площадь, чтобы понаблюдать за происходящим. Плано заставили выпить бутылку слабительного. Его, окровавленного и перепачканного, пришлось нести на деревянной доске. Под аплодисменты восторженных правых, наблюдавших за зрелищем, бывшего мэра расстреляли перед церковью. Затем его труп пинали и подвергали издевательствам, после чего один из фалангистов изуродовал мертвое тело. Через год после этого Плано присудили огромный штраф в размере 25 000 песет, а его жене – еще 1000. Дом и имущество семьи были конфискованы в уплату этих штрафов. Подобных случаев, давших повод для кражи имущества убитых, было множество. Общее число убитых в Ункастильо левых составило 140 человек. Из 110 человек, которых судили за события 1934 года, многие бежали, но из тех, кто остался, 44 были казнены[1479].

Западная часть Теруэля, наименее населенной испанской провинции, в июле 1936 года сразу же перешла под контроль крошечного гарнизона мятежников. Несмотря на то что в этом районе не было особых социальных конфликтов, задержания начались немедленно. Первыми жертвами, как и везде, стали профсоюзные и республиканские политические лидеры и представители власти. Вторая волна насилия прокатилась в марте 1938 года, когда повстанческие войска вошли в города и деревни, находившиеся под контролем республиканцев. Один из самых страшных инцидентов этой второй волны произошел в небольшом городке Каланда, где были убиты около 50 человек, в том числе забитая до смерти беременная женщина, а многие другие женщины подверглись изнасилованиям. В конце войны перед теми, кто бежал из Теруэля, когда его захватили франкисты, встал выбор: либо отправиться в изгнание, либо вернуться домой. В надежде на то, что они не столкнутся с проблемами, поскольку не были виновны в каких-либо преступлениях, многие вернулись. Когда они выходили из автобуса в Каланде, на них тут же нападали. Глава местного отделения Фаланги и секретарь городского совета инициировали пытки, избиения, убийства и сексуальные надругательства. Эти случаи были настолько вопиющими, что гражданский губернатор провинции сообщил о них военным властям. В результате виновных судили и лишили свободы на восемь лет[1480]. Ни в одну из этих волн репрессий не было официальной регистрации всех случаев смерти. Тем не менее известны имена 1030 человек, казненных в Теруэле: 889 – во время войны и 141 – после нее. К ним следует добавить еще 258 человек, которых отвезли для казни в Сарагосу. Было еще много людей, чьи имена не внесли в реестр актов гражданского состояния или которых не похоронили на кладбищах. Убийцы не были заинтересованы в том, чтобы об их жертвах стало известно слишком много, и впоследствии франкистские власти предприняли согласованные усилия для сокрытия масштабов репрессий в Теруэле[1481].

Масштабы репрессий в Теруэле объясняются сочетанием основного повстанческого плана истребления и осознанием высокого риска захвата этой провинции республиканцами. Среди первых арестованных с 20 июля 1936 года оказались мэр, секретарь провинциального отделения Социалистической партии и директора местной средней школы и педагогического колледжа. Жены и родственники мужчин, бежавших в зону контроля республиканцев, были задержаны. Например, мятежники арестовали и в конце концов расстреляли жену и семнадцатилетнюю дочь члена городского совета из числа социалистов. Всех арестованных сгоняли в местную семинарию, где содержали их в ужасных условиях крайней скученности, а затем убивали. До 13 августа, когда начались казни, мужчин и женщин использовали на принудительных работах по ремонту дорог. Их вывозили на рассвете в грузовике, который называли по-разному: «рассветным грузовиком», «грузовиком смерти» или «грузовиком в один конец»[1482].

Одним из пунктов назначения являлась деревня Конкуд, расположенная в 2,5 миль от столицы провинции. Там в колодец шириной 1,83 метра и глубиной 76,2 метра, известный как Лос-Посос-де-Кауде, были сброшены сотни тел мужчин и женщин, включая мальчиков и девочек подросткового возраста. Лишь немногие из них были политическими активистами. Их преступление заключалось просто в том, что они критиковали военный переворот, состояли в родстве с кем-то, кто бежал, имели радио или читали до войны либеральные газеты. На протяжении всех лет диктатуры люди боялись даже приближаться к этому колодцу, хотя иногда по ночам рядом с ним появлялись букеты цветов. В 1959 году без разрешения родственников убитых грузовик с останками из него был доставлен к мемориалу Франко в «Долине павших» (Валье-де-лос-Каидос). После того как в 1982 году к власти пришли социалисты, люди начали открыто оставлять цветы у колодца. А в 1983 году один из местных фермеров рассказал, что вел записную книжку с обозначением количества выстрелов, которые он слышал каждую ночь в течение всей Гражданской войны в Испании. Их общее число составило 1005. Среди незарегистрированных убитых были как заключенные-республиканцы, так и люди, привезенные из небольших деревень. В 2005 году во время работ по прокладке крупной газовой трубы рабочие наткнулись на человеческие останки: дальнейшие раскопки привели к обнаружению 15 трупов. Кауде был лишь одним из нескольких мест в провинции, куда палачи сбрасывали тела[1483].

В провинции Теруэль военные власти мятежников казнили по меньшей мере 2 священников. Хосе Хульве Эрнандес был приходским священником в Торральба-де-лос-Сисонесе. Отца Хульве арестовали 25 июля 1936 года, привезли в тюрьму в Теруэле и расстреляли, потому что один из его родственников был мэром от Народного фронта. Вторым убитым стал Франсиско Хайме-Кантин, карлист и приходской священник Каламочи. Несмотря на эти условия, в августе 1936 года несколько фалангистов и офицеров Гражданской гвардии арестовали его брата Кастро Педро, и 27 сентября он был расстрелян. Узнав о случившемся, отец Хайме-Кантин отправился за информацией в казармы Гражданской гвардии, где его самого арестовали, затем доставили в Теруэль и расстреляли 12 декабря. В обоих случаях присутствовал элемент личной мести. До войны Кастро Педро, землевладелец, вступил в спор с местным отделением FNTT из-за попытки выселить арендаторов. В дальнейшем судебном разбирательстве он проиграл. Когда произошел военный переворот, два брата донесли на судью, рассматривавшего это дело, как на опасного красного, в результате чего 12 сентября его расстреляли. Однако у судьи был брат, офицер-повстанец. Он отправился в Каламочу и сумел выяснить, что землевладелец и священник сфабриковали улики против судьи. Поэтому он добился казни обоих[1484].

Трудно поверить, что священников могли казнить без молчаливого согласия епископа Теруэля и Альбаррасина монсеньора Ансельмо Поланко, благочестивого, строгого и консервативного священнослужителя, раздававшего милостыню бедным. До начала войны он примкнул к правым. Перед выборами в феврале 1936 года епископ написал циркуляр, который был зачитан всеми приходскими священниками и в котором он заявил, что шла борьба между «защитниками религии, собственности и семьи» и «проповедниками безбожия, марксизма и свободной любви», между «двумя враждебными городами, о которых говорил святой Августин, противоборствующими силами добра и зла»[1485]. Такое послание вряд ли могло расположить к нему несчастных людей.

Когда началась Гражданская война, Поланко открыто поддержал мятежников. В своем пастырском послании 31 июля 1936 года он заявил о «восстании нашей славной Национальной армии ради спасения Испании». 14 марта 1937 года, резко осуждая антиклерикальное насилие, Поланко упомянул о «марксистских ордах, которые совершали всевозможные бесконтрольные преступления и бесчинства и делали святых людей и святые вещи главными объектами своей ярости». Далее он осудил «сатанинскую ненависть революционеров-атеистов, оставлявших после себя разорение и горы обломков и руин», иными словами, то, что он называл «советским вандализмом»[1486].

Он отверг предложения о посредничестве между двумя сторонами на том основании, что единственным удовлетворительным исходом войны являлась полная победа Франко. Неудивительно, что ему нечего было сказать публично о массовых репрессиях в его собственных епархиях, хотя существуют свидетельства о его личных страданиях по поводу казней. Поланко также предпринимал безуспешные попытки спасти некоторых прихожан бедного рабочего района Теруэля, известного как Эль-Аррабаль. Так, однажды, когда он пошел ходатайствовать перед военными властями за одного из заключенных, известный фалангист сказал ему: «Если вы продолжите сюда приходить, то следующим мы расстреляем именно вас»[1487].

Какими бы ни были собственные чувства Поланко, они не сдерживали его публичного энтузиазма в отношении дела мятежников. Из более чем 1000 убийств, совершенных правыми в Теруэле во время войны, два самых громких инцидента произошли на центральной площади – на Пласа-дель-Торико (Plaza del Torico). Первый имел место 27 августа 1936 года. Фалангисты въехали на площадь на двух грузовиках. Из первого вышла группа музыкантов и начала играть. Когда собралась большая толпа, чтобы послушать музыку, фалангисты перекрыли выходы на площадь и вывели из второго грузовика 13 заключенных. Среди них были двадцатилетняя девушка и директор местного педагогического колледжа. Их провели по площади, оскорбляя и высмеивая, а затем расстреляли. Трупы убрали, и музыканты играли, пока зрители танцевали в лужах крови, – нередкое по тем временам сочетание праздника и ужаса[1488]. Похоже, что епископ присутствовал при этих событиях, поскольку он выразил властям протест по поводу устроенных танцев[1489].

Второй инцидент был связан с парадом, проведенным в начале августа 1937 года батальоном Легиона «Бандера Палафокса», входившим в состав подразделения, названного в честь генерала Санхурхо. Легионеры прошли мимо епископского дворца, неся на своих штыках человеческие останки. Они принадлежали 78 республиканцам, погибшим в бою за контроль над территорией вокруг Кампильо и Бесаса, к западу от Теруэля и к югу от Альбаррасина. «Бандера» состояла из республиканцев из Сарагосы, которые записались в Легион, чтобы спасти свои жизни, и выжили после резни в октябре 1936 года. Бесас пал 1 августа[1490]. Пленных раздели догола и расстреляли из пулеметов на деревенской площади, а затем изувечили. На парад даже вывели пленного, на которого, будто на вьючное животное, нагрузили одеяла. По словам Индалесио Прието, парадом руководил Поланко. Возможно, епископ не «руководил» им официально, но он определенно был свидетелем этого события. Генерал-губернатор Арагона Хосе Игнасио Мантекон обсуждал его с Поланко после взятия Теруэля республиканскими войсками. Священнослужитель «без эмоций вспоминал, как с балкона епископского дворца наблюдал за шествием легионеров из подразделения имени Санхурхо, которые несли на остриях штыков уши, носы и другие органы пленных республиканцев, описывая эти сцены как просто “крайности, характерные для всех войн”»[1491].

О том, что епископ выразил протест военным властям мятежников и по поводу событий на Пласа-дель-Торико, и по поводу непристойного зрелища, устроенного Легионом, утверждали три священника, допрошенные офицерами-республиканцами. Эту троицу задержали в семинарии Теруэля с винтовками, стволы которых были еще горячими, когда город перешел под контроль республиканцев 8 января 1938 года. О непринужденном характере допроса свидетельствует их бесхитростный комментарий: «Епископ не протестовал против остальных расстрелов в Теруэле – около 2000, – потому что считал это бессмысленным, и в любом случае скандал был гораздо меньше, потому что эти расстрелы не затрагивали совесть так, как те, которые происходили на публике»[1492]. Кроме трех священников, захваченных с винтовками в руках в семинарии, были еще 4 епархиальных священника, служивших на передовой с явного одобрения Поланко, но не в качестве капелланов, а в качестве солдат. Об отношении епископа к репрессиям можно судить по инструкции, разосланной им каждому приходскому священнику Теруэля 3 августа 1937 года. В случае, если приходской реестр смертей был уничтожен или утерян, Поланко предписывал завести новый и впредь вносить в него записи только по следующим четырем категориям: «естественная смерть; убит революционерами; убит в бою; расстрелян по приказу военных властей»[1493].

Когда сам Поланко был захвачен в плен после падения Теруэля, от расстрела ополченцами его спасло вмешательство тогдашнего министра обороны Индалесио Прието. Прието рассказал отцу Альберто Онаиндии о допросе епископа. Главным обвинением против него было то, что он подписал коллективное письмо епископата от 1 июля 1937 года в поддержку Франко, что считалось подстрекательством к военному мятежу и его оправданием. На вопрос, знал ли он о коллективном письме, Поланко ответил, что, подписав его, он вряд ли мог отрицать, что знал. На вопрос, изменил бы он что-нибудь, он ответил: «Только дату. Мы должны были написать его раньше». На этом офицер закончил допрос, сказав: «Вы, епископ, образцовый испанец. Ваши слова говорят о характере и мужестве. Мы все здесь испанцы, и то, что вы на одной стороне, а мы – на другой, печально». С разрешения Прието Онаиндия навестил Поланко в тюрьме и обнаружил, что тот пребывал в хорошем настроении, к нему относились с уважением и вообще хорошо о нем заботились. Когда Онаиндия рассказал ему о репрессиях мятежников в Стране Басков, в том числе о казнях священников, Поланко выслушал его холодно, но явно без желания что-либо слышать[1494]. В конце концов, в его собственной епархии мятежники расстреляли 2 приходских священников, предположительно с его разрешения. Через несколько месяцев, благодаря вмешательству Хулиана Сугасагоитии и Мануэля Ирухо, ему разрешили служить ежедневную мессу, хотя он предпочитал делать это только по воскресеньям и праздничным дням[1495].

Хотя военное восстание одержало победу в двух из трех крупных городов Уэски – столице провинции и Хаке, – изначально мятежники контролировали лишь около трети территории региона. Возникшее вследствие этого ощущение возможного нападения республиканцев привело к особенно жестким репрессиям: погибли чуть менее 1500 человек, что сопоставимо с репрессиями, которые проводили анархисты в части провинции, находившейся под контролем республиканцев. В столице военный командир генерал Грегорио де Бенито поддерживал тесные отношения с Молой, под началом которого он служил в Африке. Как и следовало ожидать, он приказал немедленно казнить нескольких масонов, включая мэра, и арестовать остальных республиканских чиновников. Всеобщая забастовка была быстро подавлена. Аресты коснулись представителей республиканского среднего класса, особенно врачей и школьных учителей, членов UGT (преобладавшего в Хаке и Уэске профсоюза), а также жен и родственников тех, кто бежал. Мятежники казнили 74 женщины за то, что они были женами или матерями мужчин, которые либо бежали, либо были расстреляны. После того как де Бенито принял командование в Сарагосе, репрессии в Уэске взял на себя другой «африканец», полковник Луис Соланс-Лабедан, заработавший дурную славу во время переворота в Мелилье[1496].

Аресты, последующие «изъятия» из тюрьмы и убийства в столице провинции осуществлялись так называемым Отрядом смерти. Выбор жертв был связан как с личными обидами или завистью, так и с политикой. Пожалуй, самой знаменитой жертвой стал художник и педагог Рамон Асин Акилуэ, член CNT, известный своими пацифистскими взглядами. Он был другом Федерико Гарсии Лорки и Луиса Буньюэля, которому Асин помог снять фильм Tierra sin pan («Земля без хлеба»). Художника застрелили 6 августа 1936 года, и его смерть в Уэске стала местным аналогом убийства Лорки. Жена Асина, Конча Монрас, была расстреляна 23 августа вместе с 94 другими республиканцами, включая 1 беременную женщину. О маленьких детях казненных никто не думал. Максимум, на что могли рассчитывать эти сироты, – это попасть к родственникам или друзьям родителей, которые при этом сами рисковали стать объектами доносов[1497]. В небольших городах чистку левых проводили группы недавно набранных фалангистов, чьих жертв часто выбирали местные землевладельцы.

Особенно жестокими были репрессии в Хаке, проводившиеся под руководством майора Дионисио Парехи Аренильи, который получил из Сарагосы приказ «раз и навсегда очистить город от нежелательных элементов». Дородный епископ Хаки Хуан Вильяр Санс был пешкой, предоставившей свободу действий небольшой клике реакционных священников. Черные списки составлялись при участии местных хозяев как в самой Хаке, так и в близлежащих населенных пунктах, таких как Сабиньяниго, Ансо, Канфранк и Бьескас. Судебные процессы не проводились. Военные колонны, которым помогали фалангисты, задержали сотни людей; расстрелы начались 27 июля и продолжались всю осень и последующие месяцы. Одно из самых громких преступлений произошло 6 августа 1936 года. Капитан армии, 2 фалангиста и монах-капуцин, отец Эрменехильдо де Фустиньяна, забрали из тюрьмы в Хаке 2 женщин, вывезли их за город и расстреляли. Одна из них, беременная Пилар Вискарра в возрасте двадцати восьми лет, была женой мужчины, расстрелянного ровно за неделю до этого; другой, Десидерии Хименес из JSU, было шестнадцать лет. Все это происходило под руководством долговязого отца де Фустиньяны. Будучи капелланом местной «Рекете», он ходил по улицам, демонстрируя имевшщееся у него оружие. Его визиты в тюрьму внушали страх заключенным, которые считали его «вестником несчастья». Ему нравились казни, и он присутствовал на большинстве из них. Де Фустиньяна предлагал исповедовать и причастить тех, кого собирались расстрелять. Затем, в перепачканных кровью ботинках, он навещал семьи тех немногих, кто согласился. Он вел список всех казненных, отмечая, исповедовались они или нет. Были расстреляны более 400 человек из Хаки и окрестных деревень[1498].

Среди убитых в одной из них, в Лоскорралесе, расположенном к северо-западу от столицы провинции, был отец Хосе Паскуаль Дуасо, приходской священник. Он стал третьим священником, убитым в Арагоне руками мятежников. Во времена Республики отношения между ним и местными левыми в деревне были напряженными. Самым радикальным из местных антиклерикалов являлся мэр Антонио Ордас Бордериас, член Partido Republicano Radical Socialista. Священник решительно выступал против его попыток запретить колокольный звон, венчания и обряды погребения. Тем не менее в других отношениях отец Паскуаль был очень уважаемым либералом: он приносил еду солдатам, скрывавшимся после неудачного республиканского переворота 1931 года в Хаке. Он поддерживал местных рабочих в спорах с богатыми землевладельцами по поводу общих земель. Кроме того, отец Паскуаль дружил со многими местными республиканцами, включая секретаря городского совета из числа анархистов. В феврале 1936 года вместо Ордаса мэром стал социалист.

В июле 1936 года, когда Лоскорралес оказался в зоне контроля мятежников, нового мэра-социалиста арестовали, затем освободили, после того как за него поручился отец Паскуаль, а в октябре расстреляли. Ордас, который к тому времени вступил в Фалангу, был восстановлен в должности мэра. Однако за членство в Partido Republicano Radical Socialista и антиклерикальную деятельность его посадили в тюрьму в Уэске. От расстрела его спасло вмешательство старшего сержанта из сил генерала Густаво Уррутии Фернандеса. Этот человек был женат на двоюродной сестре Ордаса и, очевидно, обладал значительным влиянием на Уррутию. Затем Ордас расположил к себе фалангиста Уррутию, предложив ему создать партию в деревне. Он также воспользовался этой возможностью, чтобы избавиться от тех, на кого имел зуб. Одним из них был Феликс Лакамбра Феррер, занимавший пост мэра в период диктатуры Примо де Риверы. Ордас ненавидел Лакамбру за то, что тот заставил свою дочь Сакраменто отвергнуть его как жениха.

15 сентября 1936 года, после доноса Ордаса, Лакамбру арестовали и через два дня расстреляли.

Ордас возненавидел отца Паскуаля еще больше, считая его опасным врагом из-за того, что знал о его левом прошлом и ошибочно подозревал, что именно он стал причиной его собственного ареста. Сначала Ордас донес на священника провинциальной Фаланге, обвинив его в подрывной деятельности, в результате чего епископу Уэски был сделан безуспешный запрос на перевод отца Паскуаля. Затем, во время мессы в честь назначения Ордаса местным главой Фаланги в середине ноября, священник выразил свое несогласие со зверствами фалангистов в этом районе. Поскольку власти ничего не предпринимали, Ордас решил ускорить события. 21 декабря он организовал обыск стога сена, принадлежавшего недавно убитому мэру, и «обнаружил» пистолет и компрометирующий документ, который в действительности написал сам. Это был якобы план зачистки правого «отребья», разработанный местной социалистической федерацией земледельцев и поддержанный священником. «Находка» побудила военные власти выдать ордер на арест отца Паскуаля. Ордасу и двум его сообщникам поручили арестовать его, но они просто застрелили священника в его доме 22 декабря. В процессе беглого расследования Ордаса оправдали после того, как он заявил, будто отец Паскуаль напал на него. Приходского священника соседнего Аербе арестовали за попытку отправить телеграмму епископу Уэски с разоблачением произошедшего. Однако в декабре 1939 года друзьям и родственникам жертв Ордаса удалось добиться от военных властей начала более серьезного расследования обстоятельств смерти отца Паскуаля. Ордас и 2 его сообщника были арестованы 11 декабря и содержались под стражей до 14 февраля 1942 года, пока велось расследование. Фаланга поддержала их, и, поскольку шансы на судебный процесс были невелики, в конце концов их освободили, но Ордас так и не осмелился вернуться в Лоскорралес[1499].

Наступление мятежников, пробившее им дорогу к Средиземному морю и позволившее завершить репрессии в республиканских районах Арагона, также привело к крупным вторжениям в Каталонию. В результате продолжительных бомбардировок итальянцами Барселоны 16, 17 и 18 марта 1938 года около 1000 человек погибли и 3000 получили ранения. Особенно сильно пострадали районы рабочего класса, где ютились беженцы. Среди жертв было много женщин и детей. По утверждению немецкого посла, цель не обусловливалась военными соображениями, а заключалась просто в том, чтобы терроризировать гражданское население[1500]. Существует некоторая путаница в вопросе о том, по чьему приказу были проведены эти бомбардировки – Франко или Муссолини. Кто бы ни отдал приказ, после протестов британского, французского и американского правительств и Ватикана налеты на каталонскую столицу были приостановлены[1501]. Однако, когда значительно превосходящие силы Франко прорвались сквозь дезорганизованных и деморализованных республиканцев, отступавших в Каталонию, их продвижению предшествовали мощные бомбардировки гражданских объектов легионом «Кондор».

26 марта в небольшом городе Фрага погибли 50 человек. На следующий день настала очередь Льейды, переполненной беженцами из Арагона. Льейда уже пережила множество бомбардировок, самая страшная из которых произошла 2 ноября 1937 года. В тот день смерть забрала около 300 человек. Это событие запечатлено на одной из самых известных фотографий войны, сделанной Агусти Сентельесом: на ней мать журналиста Жозепа Пернау плачет над трупом своего мужа. Когда под обстрел попала средняя школа, в одном классе, в котором учились 63 ребенка, выжили только двое. Удивительно, но репрессий не последовало благодаря оперативному вмешательству военных властей, в том числе радиовыступлению майора Себастьяна Саморы Медины, одна из дочерей которого погибла во время налета, а другая была тяжело ранена. В конце марта легион «Кондор» продолжил свои атаки в рамках блицкрига, направленные на то, чтобы спровоцировать бегство гражданского населения и облегчить продвижение колонн Ягуэ. В воскресенье 27 марта в ходе двухчасовой бомбардировки истребителями Heinkel HЕ 51 погибли 400 человек. Многие тела не удалось извлечь, поскольку здания находились в опасном состоянии. В результате из-за появившегося смрада центр города на несколько месяцев стал непригодным для жизни[1502].

В последние три дня марта и первые два дня апреля Льейда также подверглась бомбардировкам. Кроме того, имели место артиллерийские обстрелы Луиса Аларкона де ла Ластры, теперь командовавшего артиллерией Марокканского армейского корпуса. Несмотря на мужественную оборону дивизии под командованием Валентина Гонсалеса «Эль Кампесино», Льейда пала на следующий день. Войска Франко вошли в город-призрак. Обычно он насчитывал 40 000 жителей, но теперь встречать своих завоевателей там осталось едва ли 2000 человек. Женералитет организовал массовую эвакуацию беженцев и большей части местного населения. Франкистская газета ликовала: «Несколько красных, которые не смогли бежать, укрылись в домах, но скоро они будут уничтожены». Магазины и дома были разграблены. Одним из первых действий оккупационных войск стало уничтожение записей о погибших во время бомбардировок. В Льейде, Гандесе и городах на правом берегу Эбро, Корбере, Мора-де-Эбро и многих других, начались упрощенные судебные разбирательства и казни. В Льейде в числе приговоренных к смерти и казненных оказался директор одного из городских госпиталей. Его преступление заключалось в том, что он организовал эвакуацию госпиталя, несмотря на приказ пятой колонны передать его мятежникам вместе со всеми ранеными солдатами. Тем не менее директора другого госпиталя, который подчинился такому приказу, уволили только потому, что его должность делала его работником Женералитета Каталонии[1503].

Глубина антикаталонских настроений, зародившихся в зоне контроля мятежников, неизбежно отразилась на устроенных в Каталонии репрессиях. За прибытием оккупантов в любой город или деревню немедленно следовал запрет на каталанский язык, несмотря на то что многие жители не знали другого. Запрет на использование регионального языка распространялся, как и в Эускади, на всю публичную деятельность духовенства[1504]. О масштабах почти расистской ненависти можно судить по участи Мануэля Карраско-и-Формигеры, глубоко набожного католика, одного из высокопоставленных членов христианско-демократической партии Unió Democràtica de Catalunya. Осужденный в Барселоне FAI за свои консервативные и религиозные взгляды, Карраско был вынужден покинуть любимую Каталонию, поскольку Женералитет не мог гарантировать его безопасность. Он отправился работать от имени Женералитета в Страну Басков. После первого визита в Бильбао, где его приняли как посла, Карраско вернулся в Барселону, чтобы забрать свою семью. 2 марта 1937 года он вместе с женой и шестью из восьми детей поехал обратно через Францию. Последнюю часть пути в Бильбао нужно было проделать по морю из Байонны. Пароход «Гальдамес», на котором они плыли, захватил линейный крейсер мятежников «Канариас». Жена и дети Карраско содержались в четырех отдельных тюрьмах.

После пяти месяцев заключения Карраско-и-Формигера 28 августа 1937 года предстал перед судом по обвинению в военном мятеже. Видные каталонцы из окружения Франко, люди, чьи жизни и состояния были спасены в Барселоне благодаря вмешательству Карраско, слишком боялись преобладавших антикаталонских настроений, чтобы выступить в его защиту. В атмосфере мстительности, пропитанной антикаталонскими предрассудками, не были приняты во внимание ни его гуманитарная деятельность, ни тот факт, что Карраско защищал церковь во время конституционных дебатов 1931 года. Будущий мэр Барселоны Матеу-и-Пла, чье состояние спас Карраско, ничего не сделал для его защиты, несмотря на то что входил в секретариат Франко в Бургосе.

Поскольку военный суд настаивал на оперативности, у защиты Карраско было мало времени. В любом случае его официальному адвокату, капитану медицинского корпуса без юридического образования, уже сообщили, что смертный приговор был вынесен еще до начала процесса. Затем Карраско, страдавшего серьезными сердечными заболеваниями, в течение почти семи с половиной месяцев продержали в ледяной камере. Несмотря на энергичные попытки Хосе Хираля и Мануэля Ирухо, а также видных священнослужителей, включая кардинала-архиепископа Парижа, добиться обмена заключенными, Франко был непреклонен. Один из высокопоставленных соратников каудильо сказал: «Я прекрасно знаю, что Карраско – примерный христианин, но его политические убеждения преступны. Он должен умереть!» Карраско-и-Формигера был казнен расстрельной командой в пасхальную субботу, 9 апреля 1938 года, потому что он являлся республиканцем и каталонским националистом. Франко выбрал момент, когда его войска захватывали Каталонию, чтобы таким образом послать сигнал населению[1505].

После оккупации Льейды пресса в зоне контроля мятежников разразилась восторженной империалистической риторикой, радуясь тому, что Африканские войска Ягуэ сокрушили «сепаратистскую гидру». Если в заключенном-республиканце идентифицировали каталонца, его расстреливали без суда и следствия. Любой, от кого слышали каталонскую речь, мог быть арестован. Самовольная жестокость антикаталонских репрессий достигла таких масштабов, что сам Франко счел нужным издать приказ о необходимости избегать ошибок, которые могли бы вызвать сожаление в будущем[1506]. Многие казни, последовавшие сразу за захватом восточной части Льейды, не были зарегистрированы. Поэтому задача местных историков по количественной оценке «исчезнувших» в период с 5 апреля по 31 мая 1938 года оказалась практически невыполнимой. Среди тех, кого удалось идентифицировать, – 18 женщин, из которых 2 были беременны и по меньшей мере 2 подверглись изнасилованию. В Альмасельясе, к северо-востоку от Льейды, 20 апреля были расстреляны 17 мужчин и 5 женщин. В крошечной деревне Санта-Линья, на полпути между Льейдой и Тремпом, арестовали всех мужчин призывного возраста – всего 20 человек. Их допрашивали, задавая вопросы вроде: «Сколько священников вы убили?» 9 человек, которых идентифицировали как каталонских националистов, забрали, и больше их никто никогда не видел. Остальных перевезли в концентрационный лагерь в Вальядолиде, где трое из них почти сразу умерли. Значительная часть казней была совершена во время «эвакуаций» или якобы транспортировок заключенных в тюрьму в Барбастро[1507].

Беспричинно жестокий характер репрессий проявился на севере, близ Пиренеев, в Эль-Пальярс-Собира. Этот район оккупировала 62-я дивизия под командованием генерала Антонио Сагардии, разместившего свой штаб в городе Сорт. Сославшись на близость передовой, Сагардия приказал обеспечить «надзор и чистку», а также эвакуацию «подозрительных жителей», для чего выделил три роты бойцов Гражданской гвардии, которым помогали фалангисты[1508]. В результате с 15 апреля по конец мая были убиты 69 мирных жителей из крошечных деревень, ранее не затронутых войной. Первыми жертвами стали жители Валенсия-де-Анеу, Борена (9 мужчин), Исаварре и Льяворси (5 мужчин и 1 женщина). 14 мая были расстреляны 9 человек из Эскало: 4 мужчин и 5 женщин, в том числе мать с дочерью. На следующий день мятежники расстреляли 11 мужчин из Риальба, несмотря на то что за них поручились приходской священник и местные правые. Их преступление заключалось в том, что они принадлежали к CNT. 24 мая в Унарре 9 человек были расстреляны после того, как их задержали для допроса. Среди 5 расстрелянных мужчин был семидесятичетырехлетний старик, которого застрелили, потому что не смогли найти его сына, и восемнадцатилетний юноша, которого застрелили вместо отца. 3 из 4 женщин убили из-за того, что их мужья бежали. Одна из них находилась на восьмом месяце беременности, семнадцатилетняя дочь ее невестки попросила разрешения поехать с матерью в качестве переводчика, поскольку та не говорила по-кастильски. Девушку заставили смотреть, как казнят ее мать, а затем и саму подвергли издевательствам, после чего все равно расстреляли. Многих арестованных перед казнью жестоко избивали, а над молодыми женщинами совершали сексуальное насилие[1509].

Достигнув юга Каталонии, марокканские войска полковника Мохаммеда бен Мизиана 2 апреля захватили Батеа, Пинель-де-Брай и Гандесу. Там, как и в городах, расположенных вдоль правого берега Эбро и в районе Терра-Альта, – Арнесе, Корбере, Мора-де-Эбро, Аско, Флише, Тортосе, Ампосте и многих других, – они обнаружили запертые дома и пустынные улицы. Многие бежали. Тем не менее имели место как внесудебные казни, так и упрощенные судебные процессы. Как это обычно бывало с приходом Африканских колонн, дома грабили, а женщин насиловали[1510].

Хотя Каталония была в его власти, Франко приказал Ягуэ окопаться вдоль реки Сегре, что вызвало разочарование и непонимание у его подчиненных. Наступление на Каталонию, где находилась оставшаяся военная промышленность Республики, могло бы ускорить завершение войны, но Франко не был заинтересован в быстрой победе, в результате которой в центральной и южной Испании остались бы сотни тысяч вооруженных республиканцев. Он также не хотел идти на Мадрид, поскольку быстрый разгром там оставил бы многочисленные силы республиканцев в Каталонии и на юго-востоке. Любой из вариантов означал бы перемирие, при котором пришлось бы учесть интересы побежденных. Как Франко ясно дал понять итальянцам, он продолжал преследовать свою цель, заключавшуюся в постепенном, но полном уничтожении Республики и ее сторонников[1511].

Поэтому в июле, вместо того чтобы атаковать Мадрид или Барселону, он начал крупное наступление на Валенсию. Как и прежде, с помощью крови республиканцев Франко стремился передать сигнал о своей непобедимости. В этот раз его собственная сторона понесла значительные потери. Когда его силы продвигались через Маэстрасго в Кастельон, умелые оборонительные действия республиканских войск привели к большим потерям среди франкистов, при этом сами республиканцы пострадали относительно мало. Тем не менее продвижение мятежников, пусть и болезненно медленное, было неуклонным. В июле после интенсивных бомбардировок они захватили Кастельон, Бурриану и Нулес. Вступление мятежников в южную часть Таррагоны и провинцию Кастельон сопровождалось репрессиями, сопоставимыми по своим масштабам с теми, что были применены в Льейде. Например, в Винаросе военные использовали церковь Сан-Франциско в качестве тюрьмы. Приходской священник (позже произведен в кардинал-архиепископы) Висенте Энрике-и-Таранкон был потрясен переполненностью и антисанитарными условиями этой импровизированной тюрьмы. Еще больший шок у него вызвала частота казней. Когда он пожаловался, что обвиняемым на военных процессах не давали возможности защищаться и что их вина просто принималась как должное, ему ответили, что в военное время было не до юридических тонкостей[1512]. Портовые города на побережье Леванта: Валенсия, Гандия, Алькой и Аликанте – подверглись бомбардировкам. К 23 июля 1938 года над Валенсией нависла прямая угроза, так как франкисты находились менее чем в 25 милях от нее. Если бы она пала, война была бы фактически завершена.

По мере того как поражение становилось неизбежным, премьер-министр Республики Хуан Негрин все решительнее настаивал на продолжении боевых действий, считая, что капитуляция просто откроет дорогу для массовой бойни. Когда один из высокопоставленных республиканцев, почти наверняка Асанья, предположил, что соглашение с мятежниками – это неизбежная необходимость, он ответил: «Заключить соглашение? А как же бедный солдат из Медельина?» В то время Медельин, расположенный неподалеку от Дон-Бенито, был самой дальней точкой на эстремадурском фронте. Поскольку Франко требовал полной капитуляции, Негрин понимал, что в лучшем случае мир при посредничестве мог обеспечить побег нескольких сотен или тысяч политических деятелей. Однако подавляющее большинство рядовых республиканских солдат и граждан оказались бы в руках франкистов, которые не проявили бы никакой жалости[1513]. 25 июля 1938 года Медельин и весь район Ла-Серена в провинции Бадахос перешли под контроль мятежников. В последующие недели большое количество людей из окрестных деревень доставили в Медельин и расстреляли, а многих других перевели в концлагерь в Кастуэре. Печально известный майор Эрнесто Наваррете Алькаль управлял им с характерной для него жестокостью. Заключенные там сталкивались с голодом, скученностью, рабским трудом, избиениями и частыми «изъятиями»[1514].

Когда мятежники находились менее чем в 25 милях от Валенсии, в день падения Ла-Серены Республика осуществила впечатляющую диверсию. В попытке восстановить связь между Каталонией и остальной республиканской Испанией огромная армия численностью в 80 000 человек переправилась через реку Эбро. Это наступление через огромный изгиб реки от Флиша на севере до Миравета на юге застало слабо укрепленные позиции мятежников врасплох. Негрин надеялся: если Республика сможет продержаться еще один год, она устоит и в мировой войне, которая, по его мнению, была неизбежна. За неделю республиканцы продвинулись на 25 миль и дошли до Гандесы, но там они увязли, так как Франко срочно направил подкрепление. Зная, что Франко не пойдет на перемирие, Негрин отказался рассматривать возможность безоговорочной капитуляции. 7 августа он сказал своему другу Хуану-Симеону Видарте: «Я не отдам сотни беззащитных испанцев, которые героически сражаются за Республику, чтобы Франко имел удовольствие расстрелять их, как он сделал это в своей Галисии, в Андалусии, в Стране Басков и везде, где копыта коня Аттилы оставили свой след»[1515].

Франко мог бы сдержать продвижение республиканцев через Эбро и наступать на почти беспомощную Барселону. Вместо этого он воспользовался возможностью поймать республиканцев в ловушку, окружить и уничтожить их, превратив плодородную землю района Терра-Альта в их кладбище. Теперь, имея под ружьем около 1 000 000 человек, Франко мог позволить себе не заботиться об их жизнях. В то время как битва складывалась в его пользу, 7 ноября он заявил вице-президенту «Юнайтед Пресс» Джеймсу Миллеру: «Посредничества не будет, потому что преступники и их жертвы не могут жить вместе». Затем он угрожающе добавил: «В наших досье более 2 000 000 имен вместе с доказательствами их преступлений»[1516]. Он имел в виду политические дела и документы, захваченные при падении каждого города. Эта информация, заархивированная в Саламанке, послужила основой для создания огромной картотеки членов политических партий, профсоюзов и масонских лож, которая, в свою очередь, стала базой данных для осуществления политики узаконенного террора[1517].

К середине ноября 1938 года, ценой почти 15 000 убитых и 110 000 раненых и искалеченных, франкисты вытеснили республиканцев с захваченной в июле территории. Республика потеряла свою армию. Вскоре франкисты продвинулись еще дальше в Каталонию. Война затягивалась в связи с надеждами Негрина на то, что демократические страны осознают агрессивные амбиции стран «оси», однако предательство Чехословакии в Мюнхене превратило пересечение Эбро в бесполезную жертву. После короткого затишья, во время которого его войска отдохнули и перегруппировались, в конце ноября Франко начал собирать огромную армию вдоль линии, окружавшей остатки республиканской Каталонии от Средиземного моря до Эбро и Пиренеев. После задержек, вызванных проливными дождями, и вопреки мольбам папского нунция о рождественском перемирии финальное наступление было начато 23 декабря[1518]. Каудильо располагал большим количеством новой немецкой техники, полным превосходством в воздухе и достаточными испанскими и итальянскими резервами, чтобы иметь возможность сменять свои войска каждые два дня. Атакующие силы состояли из 5 испанских армейских корпусов и 4 итальянских дивизий. Наступлению предшествовали мощные артиллерийские обстрелы. Разбитые республиканцы смогли оказать лишь незначительное сопротивление[1519].

В ходе наступления многих пленных республиканцев расстреляли сразу же после захвата. Много зверств было совершено и в отношении гражданского населения. Были случаи убийства крестьян без иных видимых причин, кроме той, что они говорили на каталанском языке. В канун Рождества 1938 года, когда Маяльс на самом юге Льейды был захвачен «Регуларес», по меньшей мере 4 женщины подверглись изнасилованию. В одном случае мужа и семилетнего сына женщины под угрозой применения оружия заставили наблюдать за тем, как ее насиловали. В другом случае отца женщины застрелили за то, что он попытался помешать ее изнасилованию. В изолированном загородном доме изнасиловали и убили ударом штыка в живот молодую женщину. Пятнадцать минут спустя была изнасилована и застрелена ее мать. В Вилелья-Баша в Приорате мужчину застрелили за попытку предотвратить изнасилование женщины. На другой ферме в окрестностях Калью-са, в провинции Барселона, несколько солдат «Регуларес» закололи штыками 3 женщин, а затем застрелили мужчину, его жену, дочь и ее двоюродную сестру прямо в доме, где жила семья. В крошечной соседней деревушке Марганель «Регуларес» изнасиловали 2 женщин, после чего убили их, положив на тела ручные гранаты[1520].

Когда из-за страха перед маврами дороги в Барселону были забиты напуганными беженцами, Франко объявил о своих планах в отношении побежденных в интервью, данном Мануэлю Аснару 31 декабря 1938 года. Он разделил их на матерых преступников, не подлежавших освобождению, и тех, кого обманули их лидеры и кто был способен раскаяться. Для поверженных республиканцев не предполагалось амнистии или примирения, только наказание и раскаяние, чтобы открыть путь к их «освобождению». Для виновных в незначительных «преступлениях» необходимым чистилищем были тюрьмы и трудовые лагеря. Остальные не могли рассчитывать на какую-либо лучшую участь, кроме как на смерть или изгнание[1521]. Хорошим примером того, что на самом деле означало «освобождение» по Франко, может служить произошедшее в Каталонии после оккупации Таррагоны 15 января 1939 года. Город опустел, и тысячи беженцев потянулись на север. В кафедральном соборе была проведена пышная церемония с участием роты пехоты. Совершавший богослужение священник, каноник собора Саламанки Хосе Артеро, так увлекся, что во время проповеди выкрикнул: «Каталонские псы! Вы недостойны солнца, которое светит на вас!»[1522]

За оккупацией города последовали неизбежные казни. Тот факт, что очень много людей успело бежать, снизил вероятность совершения массовых убийств, однако по мере появления доносчиков производилось большое количество арестов. Официальные военные суды начались 16 февраля 1939 года. Хотя они были непродолжительными, без соблюдения каких-либо юридических гарантий, военные власти проводили их публично и объявляли о времени и месте. Новый франкистский мэр, обескураженный тем, что население не отреагировало с энтузиазмом на это бесплатное «развлечение», публично взывал к их патриотизму в попытке добиться того, чтобы залы суда были полными. После вынесения смертных приговоров казни также проводились публично. В течение 1939 года мятежники привели в исполнение множество смертных приговоров: 22 апреля были расстреляны 23 человека, 15 июля – 31, 20 октября – 43, 15 ноября – 40. В каждом случае присутствовавший врач констатировал смерть от «внутреннего кровотечения»[1523]. В районе Альт-Камп репрессии имели аналогичные масштабы. Судебные процессы и последующие казни проходили в Вальсе. 17 июля был казнен 41 человек, 8 августа – 40, а 19 октября – еще 44[1524].

Когда 23 января 1939 года в Барселону пришло известие о том, что франкисты добрались до реки Льобрегат к югу от города, началось массовое бегство. Ночью 25 января республиканское правительство бежало на север, в Жирону. Президент Женералитета Луис Компанис в последний раз проехал по центру опустевшего города, по которому разлетались листовки с призывами к сопротивлению и части разорванных партийных и профсоюзных билетов[1525]. На следующее утро улицы наполнились дымом от горящей документации министерств, партий и профсоюзов. 26 января молодая коммунистка Тереза Памиес стала свидетельницей жутких проявлений страха перед наступавшими мятежниками:

Одного я не забуду никогда: раненых, которые выползали из госпиталя в Валькарке: искалеченные и перебинтованные, практически раздетые, несмотря на холод, они спускались на улицу, крича и умоляя нас не оставлять их на милость победителей. Все прочие детали того незабываемого дня были стерты образом этих беззащитных солдат… Однозначность того, что мы бросили их на произвол судьбы, будет позором для нас навсегда. Те, у кого не было ног, волочились по земле, те, кто потерял руку, поднимали другую и сжимали кулак, младшие плакали от страха, старшие сходили с ума от ярости. Они хватались за борта грузовиков, груженных мебелью, клетками с птицами, матрасами, молчаливыми женщинами, равнодушными стариками, перепуганными детьми. Они кричали, выли, поносили и проклинали тех, кто убегал и бросал их.

В Барселоне находились около 20 000 раненых республиканских солдат. Их ранения и отсутствовавшие конечности были доказательством их участия в боевых действиях и гарантировали, что они станут жертвами репрессий[1526].

450 000 напуганных женщин, детей, стариков и побежденных солдат устремились во Францию. По численности и масштабам человеческих страданий это бегство намного превзошло даже те ужасы, которые видел Норман Бетьюн на пути из Малаги в Альмерию. Те, кто мог, втискивались во всевозможные виды транспорта. Многие другие шли пешком по дорогам, которые бомбила и обстреливала авиация мятежников, в жуткий холод, в дождь и снег, закутавшись в одеяла и прижимая к себе немногочисленные пожитки; некоторые несли младенцев. Женщины рожали на обочинах дорог. Младенцы умирали от холода; детей затаптывали насмерть. Один из очевидцев так описал ужас этого чудовищного бегства: «На обочине дороги один мужчина повесился на дереве. На одной ноге у него была веревочная сандалия, другая была босая. Под деревом находился открытый чемодан, в котором лежал маленький ребенок, умерший ночью от холода». Количество погибших на дорогах во Францию неизвестно[1527].

Тех, кто бежал, ожидало самое мрачное будущее, но они предпочли его «освобождению» войсками Франко. С 28 января французское правительство неохотно разрешило первым беженцам пересечь границу. Сначала им пришлось ночевать на улицах Фигераса, последнего города по испанскую сторону границы. Многие погибли в результате продолжительных бомбардировок мятежников[1528]. Французская Мобильная гвардия приняла поверженных республиканцев, многие из которых были больны или ранены, как преступников. Женщин, детей и стариков отправили в транзитные лагеря. Солдат разоружили и перевезли в антисанитарные лагеря на побережье, наскоро импровизированные путем разметки участков пляжа колючей проволокой. Под равнодушными взглядами сенегальских охранников беженцы пытались укрыться, зарываясь в мокрый песок лагеря в Сен-Сиприене в нескольких милях к юго-востоку от Перпиньяна.

Тем временем официальный парад в зловеще пустой Барселоне возглавил Наваррский армейский корпус под командованием генерала Андреса Сольчаги. По словам британского офицера, прикрепленного к штабу Франко, они удостоились этой чести «не потому, что лучше воевали, а потому, что лучше ненавидели – то есть когда объектом этой ненависти была Каталония или каталонцы»[1529]. Близкий друг Франко Виктор Руис Альбенис (Эль Тебиб Арруми) опубликовал статью, в которой утверждал, что Каталонии необходимо «библейское наказание (Содом, Гоморра), чтобы очистить этот красный город, рассадник анархизма и сепаратизма, как единственное средство уничтожения этих двух раковых опухолей путем беспощадного термического прижигания». Никто из генералов-завоевателей или фалангистов не говорил о сокрушении марксизма или анархизма. Все их рассуждения сводились к завоеванию Каталонии Испанией. Один офицер сказал португальскому журналисту, что единственное решение «каталонской проблемы» – это «убить каталонцев. Это просто вопрос времени»[1530].

Одним из первых действий оккупационных войск стал запрет на использование каталанского языка в общественных местах. Рамон Серрано Суньер, свояк Франко и министр внутренних дел, считал каталонский национализм болезнью, которую необходимо было искоренить. Он сказал нацистской газете Völkischer Beobachter, что каталонское население являлось «морально и политически нездоровым». Назначенный им на пост гражданского губернатора Барселоны Венсеслао Гонсалес Оливерос, переиначив знаменитое высказывание Унамуно о том, что мятежники могут победить (vencer), но никогда не убедят (convencer), объявил, что войска Франко пришли «спасти хороших испанцев и победить, но не убедить врагов Испании». Для Гонсалеса Оливероса это были каталонцы. По его словам, «Испания выступала против раскольнических статутов автономий с большей яростью, чем против коммунизма», и любая терпимость к любому виду регионализма могла вновь привести к «гниению, представленному марксизмом и сепаратизмом, которые мы только что хирургически искоренили»[1531].

В течение недели начала функционировать военная тайная полиция. Газеты объявляли о наборе новобранцев, причем предпочтение отдавалось бывшим заключенным республиканской Службы военных расследований. У зданий оккупационных служб выстраивались большие очереди людей с доносами. В результате за первые восемь месяцев были арестованы 22 700 человек[1532]. Именно потому, что многие из тех, кто имел политическое или военное значение, бежали, число убитых мятежниками в Каталонии, вероятно, оказалось меньше, чем можно было ожидать. Среди убитых оккупационными войсками и тех, кого судили и казнили, более 1700 человек были убиты в Барселоне, 750 – в Льейде, 703 – в Таррагоне, 500 – в Жироне. Еще больше людей умерли от жестокого обращения в тюрьмах[1533].

В Каталонии, как и в других частях Испании, захваченных мятежниками, репрессии принимали самые разные формы, и просто остаться в живых для многих республиканцев было большим достижением. Те, кто не был казнен, посажен в тюрьму или изгнан, жили в атмосфере террора. Повседневная жизнь побежденных сводилась к борьбе с голодом, болезнями и страхом ареста или доноса со стороны соседа или священника. Сельские приходские священники особенно активно доносили на своих прихожан. Их вклад в обострение социальных противоречий предполагал скорее жажду мести, нежели христианское стремление к прощению и примирению. Совершенно невыносимые условия жизни побежденных объясняют заметный рост числа самоубийств. Под лозунгами об «освобождении» значительной жестокости подвергались женщины. Помимо конфискации имущества и тюремного заключения, в качестве наказания за поведение сына или мужа вдов и жен заключенных насиловали. Многие были вынуждены жить в полной нищете и нередко от отчаяния продавали себя на улицах. Рост проституции и приносил пользу франкистским мужчинам, которые таким образом удовлетворяли свою похоть, и убеждал их в том, что «красные» женщины являлись источником грязи и разврата. Солдаты, расквартированные в бедных семьях, часто издевались над незащищенными женщинами из числа домочадцев. Многие священники защищали честь прихожан-мужчин и осуждали их жертв-женщин как «красных»[1534].

После падения Каталонии под контролем Республики оставалась огромная территория, составлявшая около 30 % территории Испании. Негрин все еще лелеял надежду продержаться до тех пор, пока не началась бы война в Европе и демократические страны наконец не поняли бы, что борьба Республики с фашизмом была и их собственной борьбой. Франко не спешил вступать в бой, поскольку репрессии являлись для него более приоритетной задачей. В любом случае у него были основания полагать, что Республика вот-вот столкнется с серьезными внутренними противоречиями, которые могли бы избавить его от необходимости вести боевые действия в центральной Испании. Он был настолько уверен в этом, что 9 февраля 1939 года опубликовал Закон о политической ответственности и разрушил надежды республиканцев-некоммунистов, которые были готовы предать Негрина ради переговоров о мире. Этот закон, распространявшийся на всех участников революционного движения, начиная с октября 1934 года объявлял виновными в военном мятеже республиканцев и, по сути, юридически оправдывал экспроприацию имущества у поверженных[1535].

4 марта полковник Сехисмундо Касадо, командующий республиканской армией Центра, сформировал антинегринскую Хунту национальной обороны в надежде на переговоры с Франко. Тем самым он спровоцировал то, что фактически стало второй гражданской войной в зоне контроля республиканцев. Хотя Касадо разгромил прокоммунистические силы, перспектив договориться с Франко не было. Войска по всей линии фронта сдавались в плен или просто расходились по домам. 26 марта началось масштабное и практически беспрепятственное наступление по широкому фронту. На следующий день войска Франко просто заняли опустевшие позиции и вошли в пугающе тихий Мадрид. Десятки тысяч республиканцев устремились к побережью Средиземного моря в тщетной надежде на эвакуацию. Война закончилась, но примирения не последовало. Вместо этого в районах, только что перешедших под контроль Франко, – Валенсии, Аликанте, Мурсии и Альбасете, Альмерии и восточной Андалусии, а также в восточной части Новой Кастилии – началась волна политических арестов, судебных процессов, казней и тюремных заключений.