К концу 1936 года стихийное массовое насилие первых месяцев прекратилось, хотя в начале февраля 1937 года президент Асанья все еще отмечал отвращение, которое испытывал министр финансов Хуан Негрин к этим зверствам. Он предположил, что они заставили Негрина устыдиться того, что он испанец[1249]. Стремление Негрина покончить с неконтролируемым насилием подтверждает его друг Мариано Ансо, который рассказал, что однажды в Валенсии он пристал к вооруженным ополченцам, задержавшим одного мужчину и уже явно собиравшимся расстрелять его как фашиста. С огромным риском для себя и исключительно силой своего характера Негрин заставил их отпустить этого человека[1250].

С января 1937 года репрессивное насилие в тылу республиканцев перестало быть неуправляемым и подпитываемым ненавистью, как это было в первые недели войны. Отныне речь шла главным образом о восстановлении республиканского государства и, разумеется, о его защите. Соответственно, эти процессы принимали две основные формы, которые иногда пересекались. С одной стороны, службы безопасности сосредоточили свои усилия на внутреннем враге – диверсантах, снайперах и шпионах пятой колонны. С другой стороны, имело место ожесточенное соперничество по поводу характера военных действий. Коммунисты, многие социалисты и республиканцы воспринимали как диверсантов тех представителей либертарианских и антисталинских левых сил, которые противились созданию сильного государства, способного вести централизованные военные действия. Значительная часть анархистов преследовала революционные цели и враждебно относилась к республиканскому государству. Заметное меньшинство попросту занималось преступной деятельностью. Столкновения со спецслужбами были неизбежны. Эта и без того напряженная ситуация осложнялась тем, что советские советники по обеспечению безопасности считали испанских и иностранных антисталинистов троцкистами, которых требовалось уничтожить.

С тех пор как республиканское правительство в Валенсии, мадридская Хунта и каталонский Женералитет предприняли решительные усилия по централизации полицейских формирований и служб безопасности и разоружению различных тыловых групп ополчения, они встали на путь столкновения с анархистами. Ополченцы-анархисты яростно сопротивлялись попыткам отнять у них оружие или убрать их блокпосты на дорогах в столицу и из нее, а также на каталоно-французской границе. Происходили многочисленные инциденты, в том числе один в ноябре 1936 года, когда Антонио Михе, военному советнику Хунты, не позволили покинуть город с официальной миссией[1251]. Между PCE и CNT тлела давняя и ожесточенная вражда. Она была усилена убийством анархистами таких видных профсоюзных лидеров-коммунистов, как Андрес Родригес Гонсалес (в Малаге в июне) и Десидерио Трильяс Майне (в Барселоне 31 июля). Аналогичным образом сорванные покушения на Витторио Видали и Энрике Листера в Мадриде, устроенные анархистами из Checa в кинотетре Europa в сентябре, лишь укрепили решимость коммунистов отомстить[1252].

В начале декабря 1936 года, когда Серрано Понсела покинул Главное управление безопасности, его исполнительные обязанности взял на себя Хосе Касорла, заместитель Каррильо. Касорла назначил Давида Васкеса Бальдоминоса начальником полиции. Одной из его задач было расширение Особой бригады, созданной Каррильо и Григулевичем. Были сформированы еще две такие бригады, которые возглавили два активиста JSU, Сантьяго Альварес Сантьяго и Хосе Конеса Артеага. С начала 1937 года все три бригады под оперативным командованием Фернандо Валенти Фернандеса сосредоточились на задержании, допросе и иногда уничтожении подозрительных лиц. Это касалось не только франкистов, но и членов мадридской CNT, которая, по мнению Касорлы, вышла из-под контроля и в которую проникла пятая колонна[1253].

Касорла был не единственным, кто считал, что анархистское движение наводнили представители пятой колонны. Ларго Кабальеро сказал члену исполнительного комитета PSOE Хуану-Симеону Видарте: «В FAI проникло столько агентов-провокаторов и полицейских информаторов, что с ними невозможно иметь дело»[1254]. Оба были не так уж и неправы. Легкость, с которой можно было приобрести членские билеты CNT, давала представителям пятой колонны доступ к информации, инструменты для организации провокаций и относительную свободу передвижения. Также, имея аккредитацию CNT, представители пятой колонны могли получать удостоверения личности для республиканских служб безопасности[1255].

Печальным примером подобного конфликта между коммунистами и анархистами стал инцидент в Мурсии. Коммунист Луис Кабо Йорла, гражданский губернатор провинции с середины октября 1936 года до начала января 1937-го, яростно преследовал членов пятой колонны, часть которых имела удостоверения CNT еще до начала войны. После поражения в Валенсии члены анархистской «Железной колонны» перебрались в Мурсию и занялись там грабежами и насилием в отношении крестьян, оказывавших им сопротивление. В декабре Кабо Йорла назначил Рамона Торресилью Гихарро, сыгравшего ключевую роль в резне в Паракуэльосе, уполномоченным Главного управления безопасности в провинции. После того как Кабо Йорлу сменил Антонио Претель, Торресилья действовал безжалостно на основании огульного предположения, будто любой человек, не являвшийся членом Коммунистической партии, скорее всего, принадлежал к пятой колонне. Задержанных подвергали пыткам, избиениям и имитациям казней. В конце концов в апреле 1937 года кампания CNT, поддержанная PSOE, привела к официальному расследованию, аресту Торресильи и его сообщников и отставке Претеля. Торресилья отсидел в тюрьме шесть месяцев, а после освобождения поступил на работу в службу безопасности Касорлы, который стал гражданским губернатором Альбасете. Там его навязчивое стремление к зачистке тыла вызвало новые жалобы со стороны членов Народного фронта не из числа коммунистов[1256].

Подозрения коммунистов в отношении CNT подтвердились после того, как на заседании Уполномоченной хунты обороны 23 декабря 1936 года Амор Нуньо, очевидно находившийся в хорошей форме, заявил, что уходит в отставку по состоянию здоровья. Выяснилось, что за несколько дней до этого на встрече высокопоставленных активистов CNT, FAI и Federación de Juventudes Libertarias рассматривался вопрос о его исключении из анархистского движения и даже о его расстреле. По словам Грегорио Гальего, Сиприано Мера, фронтовой военный командир из CNT, схватил Нуньо за шею, тряхнул его и швырнул о стену, заявив, что он заслуживает казни. Преступление Нуньо заключалось в его сексуальной связи с дочерью одного офицера-повстанца. Он назначил ее своим секретарем и брал с собой на важные встречи, где она могла подслушивать тайные разговоры. Товарищи Нуньо подозревали, что она была шпионкой мятежников и что она промыла ему мозги. Они сохранили ему жизнь, но, сочтя его ненадежным, заставили уйти из Хунты обороны. Нуньо занял менее значимую должность в секретариате транспортного профсоюза CNT и переехал в Барселону, где впоследствии его арестовали за участие в конфликте в мае 1937 года. В конце войны Нуньо был схвачен в Аликанте и забит до смерти полицейскими в Мадриде[1257].

Амор Нуньо был не единственным советником мадридской Хунты, подавшим в отставку 23 декабря 1936 года. Вместе с ним ушел Сантьяго Каррильо, которого в Рождество сменил его бывший заместитель Хосе Касорла Мауре. Каррильо объявил, что уходит, чтобы полностью посвятить себя подготовке грядущего съезда, посвященного объединению социалистического и коммунистического молодежных движений. Возможно, он действительно руководствовался этим, но его замена также была связана с инцидентом, произошедшим двумя днями ранее[1258].

В 15:00 23 декабря на блокпосту анархистов был остановлен советник по снабжению Хунты Пабло Ягуэ Эстевера, когда он выезжал из города по служебным делам. После указа Каррильо от 9 ноября контроль за дорогами в столицу и из нее осуществлялся полицией, Штурмовой гвардией и Ополчением охраны тыла под общим руководством Совета по охране общественного порядка. Соответственно, анархисты, остановившие Ягуэ, не имели на это никаких полномочий. После того как они отказались признать его документы советника Хунты, Ягуэ продолжил движение, и анархисты открыли огонь и тяжело его ранили. Затем они укрылись в здании «Либертарианского Атенеума» в районе Вентас. Каррильо приказал арестовать их, но полицейским, приехавшим в «Атенеум», заявили, что они находятся под защитой регионального комитета CNT. Тогда Каррильо послал туда роту Штурмовой гвардии. Когда вечером это обсуждалось на заседании Хунты, он призвал расстрелять их[1259].

В сообщении коммунистической прессы преступники были названы неконтролируемыми элементами, находящимися на службе у фашизма, «настоящими врагами народа и революции, которые, подобно жестоким и бессердечным разбойникам, хладнокровно убивают лучших защитников народа». PCE потребовала показательного наказания и, во избежание повторения преступления, разоружения групп ополченцев за пределами Мадрида. Утверждалось, что в «определенные организации» проникло большое количество представителей пятой колонны, – явная отсылка к CNT. На самом деле, это обвинение было полностью оправданным[1260].

Первоначальная реакция анархо-синдикалистского руководства была благодушной. Оно заявило, что обвинение в том, что те, кто стрелял в Ягуэ, являлись сторонниками пятой колонны, поставит под угрозу единство левого крыла. Затем, 25 декабря, 3 члена CNT были найдены мертвыми с профсоюзными билетами во ртах. Комитет обороны Эдуардо Валя отомстил за эти убийства: жертвами стали 3 коммуниста, которых также нашли мертвыми с засунутыми во рты партбилетами. В ответ были убиты еще 2 члена CNT, а пресса PCE усилила агитацию за чистку CNT. В свою очередь возмущенная CNT опубликовала список активистов, убитых коммунистами в Малаге, Кабеса-дель-Буэйе в Ла-Серене (на востоке Бадахоса), Лас-Эренсьясе (в Сьюдад-Реале), Мигель-Эстебане и Ла-Гуардии (в Толедо) и Пералес-де-Тахунье и других населенных пунктах в Мадриде[1261].

Каррильо не смог добиться от Хунты вынесения смертного приговора ополченцам, виновным в нападении на Ягуэ, поскольку это было вне ее юрисдикции. Он пришел в ярость, когда дело передали в государственный трибунал, где прокурор отказался требовать смертной казни после того, как было заявлено, что Ягуэ не показал своего удостоверения на блокпосту CNT. В то время как коммунистическая пресса призывала к казни ополченцев, Хосе Гарсия Прадас, редактор газеты CNT, опубликовал требование об их освобождении и пригрозил, что, если этого не произойдет, с фронта будут отозваны отряды CNT, чтобы освободить их силой. Это был своего рода подстрекательский комментарий, который убедил многих в безответственности анархистов, если не в их откровенной вовлеченности в подрывную деятельность. CNT служила рупором Комитета обороны во главе с Эдуардо Валем, Мануэлем Сальгадо Морейрой и Гарсией Прадасом (все трое были ярыми антикоммунистами). Мияха приказал приостановить работу CNT, но Гарсия Прадас отказался подчиниться. Он напечатал и уже собирался распространять следующий номер, когда Мияха с бойцами Штурмовой гвардии окружил редакцию газеты и заявил, что после жертв, принесенных во имя обороны Мадрида, нелепо позволить грызне между анархистами и коммунистами поспособствовать его падению. Только вмешательство Мияхи предотвратило серьезное кровопролитие. К разочарованию PCE, трибунал решил, что ополченцы, стрелявшие в Ягуэ, действовали из лучших побуждений. Первоначально обе организации сошлись во мнении, что позволять этой вражде подрывать антифашистское единство было недопустимо. Однако это продолжалось недолго[1262]. Противостояние коммунистов и анархистов являлось признаком как сохранявшейся слабости государства, так и недостаточной лояльности CNT Республике.

Преемник Каррильо, Хосе Касорла, был полон решимости покончить с параллельными полицейскими формированиями. Он счел недопустимым тот факт, что многие досье на правых, захваченные отрядами ополченцев в июле 1936 года, не были переданы в Главное управление безопасности. В результате народные трибуналы освободили многих членов пятой колонны из-за отсутствия записей об их политических симпатиях. Сменив в декабре Серрано Понселу на посту руководителя Генерального управления безопасности в столице, Касорла начал работу по централизации материалов и организаций. Он рассматривал это как первый шаг на пути к своей главной цели – проведению расследований в отношении лиц, занимавшихся саботажем и подрывной деятельностью в интересах мятежников, и их наказанию. Его рвение в этом привело к ожесточенному конфликту с анархистами и коммунистами-антисталинистами. Коммунисты считали, что сопротивление жестко централизованным военным действиям представляло собой саботаж и диверсию. Более того, они почти не сомневались, что некоторые акты насилия в тылу были делом рук агентов-провокаторов, внедренных в CNT с целью деморализации и дискредитации Республики на международном уровне.

Еще одним фактором, обострявшим отношения между CNT и коммунистами, были подозрения по поводу Мельчора Родригеса, который ежедневно организовывал освобождение более 100 заключенных. Подозрения в том, что он мог быть связан с пятой колонной, усилились, когда несколько заключенных, чьего освобождения он добился, перешли на сторону мятежников, в том числе полковник Агустин Муньос Грандес и радиоведущий-фалангист Бобби Деглане. На заседании мадридской Хунты 8 января 1937 года Касорла пожаловался, что Мельчор Родригес разрешил заключенным проводить демонстрации в поддержку мятежников и ходить на частные встречи с представителями дипломатического корпуса. Он назвал его «защитником заключенных», потому что тот обращался с узниками правого толка так, будто они были точно такими же, как заключенные CNT в прошлом. 19 февраля Касорла обвинил Мельчора в противодействии его политике в сфере охраны общественного порядка. Он еще больше разозлил руководство CNT, когда в рамках своей кампании по борьбе с саботажем и шпионажем начал расследовать случаи проникновения представителей пятой колонны в неэффективные секретные службы, которыми в военном министерстве руководил член CNT Мануэль Сальгадо[1263].

В результате этих расследований Особая бригада под командованием Сантьяго Альвареса Сантьяго в середине февраля арестовала более 30 анархистов и социалистов. Пресса CNT выразила протест против интернирования анархистских активистов, которых приняли за врагов государства, в рамках грязной войны, развязанной Советом по охране общественного порядка Касорлы[1264]. После того как 23 февраля по полицейскому-коммунисту был открыт огонь, Касорла повторил свое предположение о том, что CNT укрывала членов пятой колонны; его агенты начали повторно арестовывать заключенных, освобожденных судом, даже когда они покидали здание[1265].

Как от дипломатов, ходатайствовавших за правых, так и от CNT, ходатайствовавшей за своих активистов, поступали жалобы на то, что арестованных отправляли в штрафные батальоны на опасные передовые позиции для работы на укреплениях[1266]. По иронии судьбы, принудительные трудовые лагеря были идеей министра юстиции, члена CNT Хуана Гарсии Оливера. Через два дня после вступления в должность министра в ноябре 1936 года он призвал к созданию лагерей, где фашисты могли бы использоваться для строительных работ. 31 декабря в сопровождении Мариано Гомеса, председателя Верховного суда, он объяснил в Валенсии свое идеалистическое видение правосудия. Обычные преступники, которых он рассматривал не как врагов общества, а как его жертв, могли бы искупить свою вину в тюрьме с помощью библиотек, спорта и театра. Политические заключенные, по его мнению, могли бы реабилитироваться, строя фортификационные сооружения и дороги стратегического значения, мосты и железнодорожные пути, и получать достойную зарплату. Гарсия Оливер считал, что более разумным было щадить фашистов, а не приговаривать их к смерти. Первый лагерь он основал в Тотане, в провинции Мурсия. Над входом в него висел огромный плакат с надписью «Работай и не теряй надежды»[1267].

28 февраля 1937 года в ходе превентивного задержания освобожденных заключенных между Мельчором Родригесом и Касорлой произошло серьезное столкновение. Заместитель министра юстиции Мариано Санчес Рока попросил Мельчора помочь найти его племянника, Рикардо Пинтадо-Фе. Мельчор нашел молодого человека в checa коммунистов, где его держали более двух месяцев, и написал Касорле, чтобы тот освободил его. Касорла добился его освобождения, но Мельчор Родригес предал огласке скорее факт задержания, чем освобождения[1268]. 1 марта Гарсия Оливер уволил Мельчора Родригеса из-за усиливавшихся подозрений относительно теплоты его отношений со многими задержанными правыми, которым он помогал. Его заменил Хулиан Фернандес, секретарь Федерации профсоюзов Мадрида CNT. Фернандес продолжил политику Мельчора Родригеса по пресечению жестокого обращения с заключенными, хотя, в отличие от своего предшественника, не устанавливал с ними противоречивых связей[1269].

12 марта был убит заместитель советника по транспорту мадридской Хунты, активист CNT, а трое его товарищей получили ранения[1270]. Четыре дня спустя в небольшом городке Вильянуэва-де-Алькардете (Толедо) ополченцы-коммунисты во главе с мэром напали на местную штаб-квартиру CNT и убили 9 человек. Удивительно, но PCE согласилась на проведение судебного расследования. Мэры Вильянуэвы и соседнего Вильямайора были признаны виновными в убийствах, изнасилованиях и грабежах, совершенных с лета 1936 года. Народный трибунал Куэнки приговорил главарей к смертной казни и заключил в тюрьму еще 8 человек. В течение весны 1937 года произошли столкновения в нескольких других населенных пунктах Сьюдад-Реаля, Куэнки и Толедо. 6 анархистов были убиты в Торрес-де-ла-Аламеда недалеко от Мадрида. Однако изображение в анархистской литературе невинных жертв коммунистической агрессии – лишь часть истории. Между анархистами, выступавшими за коллективизацию, и коммунистами, проводившими политику поддержки мелких фермеров для улучшения сельскохозяйственного производства, шла настоящая идеологическая борьба. Часть столкновений была вызвана сопротивлением местного населения анархистам из Мадрида, которые реквизировали продукты питания без оплаты[1271].

В середине марта в Виналесе, к северу от Валенсии, произошли столкновения между якобы левыми и бойцами Штурмовой гвардии. Министерство внутренних дел осудило проникновение агентов-провокаторов в левые организации и поручило всем партиям и профсоюзам провести расследование в отношении тех, кто вступил в их ряды после 16 июля 1936 года, и сдать все оружие. Коммунистическая пресса также требовала принятия жестких мер против «тех, кто вышел из-под контроля», и тех, кто их защищал, призывая уничтожить агентов-провокаторов, которых она назвала «новыми динамитчиками» – термин, намеренно использованный для отсылки к террористам-анархистам прежних времен[1272].

В середине апреля вражда достигла таких масштабов, что спровоцировала роспуск Хунты обороны. 14 апреля Касорла объявил в Mundo Obrero о ликвидации важной шпионской сети в республиканской армии. Он сообщил, что одним из арестованных был Альфонсо Лопес де Летона, член пятой колонны, дослужившийся до высокого звания в генеральном штабе 14-й дивизии Народной армии, которой командовал анархист Сиприано Мера. Лопес де Летона являлся членом крайне монархической партии Renovación Española и личным секретарем ее лидера Антонио Гойкоэчеа. Он был арестован людьми Сальгадо, и то ли угрозами, то ли подкупом его убедили стать двойным агентом. Однако Касорла утверждал, что Лопес де Летона стал сотрудником секретных служб Мануэля Сальгадо в военном министерстве по рекомендации начальника штаба Меры Антонио Верардини Диеса де Феррети[1273].

Связь между Лопесом де Летоной и Верардини не вызывала сомнений, поскольку они сотрудничали в организованной CNT операции по зачистке представителей пятой колонны. Налет в декабре 1936 года на здания, находившиеся под защитой финского посольства, показал, как злоупотребляли правом на убежище в пользу пятой колонны. Поэтому Эдуардо Валь и Комитет обороны CNT создали фиктивное посольство Сиама, государства, не имевшего дипломатических отношений с Испанией. Используя Лопеса де Летона как «гаранта» в его контактах с представителями пятой колонны, посольство сделало предложения об убежище, которые охотно приняли несколько врагов Республики. Скрытые подслушивающие устройства записывали их разговоры и таким образом собирали разведданные об их сетях. Когда в начале января 1937 года генерал Мияха узнал, что некоторые из этих сторонников мятежников были убиты людьми Валя, он приказал прекратить операцию, сославшись на то, что она была противоправной и что борьбу с пятой колонной следовало вести в соответствии с законом[1274]. В ноябре 1939 года франкисты приговорили Лопеса де Летона за участие в операции с посольством Сиама к смертной казни[1275].

Верардини был арестован в начале апреля в ходе операции Особой бригады, проведенной под командованием Фернандо Валенти с целью выслеживания фалангистской сети, основанной Феликсом Сирисой Саррандикоэчеа. Главными сообщниками Сирисы являлись такие же фалангисты, как и он сам, которые предстали перед народными трибуналами, но были отпущены из-за отсутствия доказательств их вины – резкий контраст с «судебным» положением республиканцев, арестованных в зоне контроля мятежников. Группа Сирисы была многочисленной, и ее деятельность включала деморализацию населения, разжигание розни между левыми партиями и, прежде всего, шпионаж[1276]. Когда люди Валенти пришли арестовать члена шпионской сети по имени Мануэла Пасос Кейха, они обнаружили ее в постели с Верардини, прославленным волокитой. В ее квартире были найдены важные документы, принадлежавшие секретным службам военного министерства, предположительно принесенные туда Верардини, которого арестовали. В ответ на это Сиприано Мера пригрозил Мияхе, что пригонит с фронта грузовик с ополченцами, вооруженными автоматическими пистолетами и ручными гранатами, чтобы вызволить Верардини из тюрьмы. Мияха убедил разгневанного Касорлу освободить Верардини. В тот же день в вечернем выпуске CNT Гарсия Прадас назвал Касорлу фашистским агентом-провокатором[1277].

По приказу Касорлы деятельность CNT запретили на два дня – 15 и 16 апреля 1937 года. 15 апреля состоялось последнее заседание Хунты обороны, которое было полностью посвящено этому ожесточенному конфликту. Оно началось в 19:30 и продолжалось до 2:15 следующего утра. При воздержании возмущенных советников-анархистов Хунта вынесла Касорле вотум доверия. Однако для расследования выдвинутых анархистами обвинений в нарушениях со стороны полиции и тюремных служащих, был назначен комитет из республиканцев и социалистов[1278].

Когда 17 апреля CNT вновь вышла в свет, заголовок ее первой полосы призывал к немедленному смещению Хосе Касорлы и требовал, чтобы министр юстиции и министр внутренних дел провели расследование в отношении него. Внутри была помещена длинная статья, в которой утверждалось, что большинство членов Хунты считали заявление Касорлы от 14 апреля о Лопесе де Лето-не и Верардини «необоснованным». С бесстыдным лицемерием, словно забыв о послужном списке внесудебных убийств, пыток и преступлений checas самой CNT, статья осуждала деятельность Касорлы на посту советника по охране общественного порядка: «В течение некоторого времени в прессе CNT осуждались убийства, происходившие в Мадриде. Их жертвами иногда становились настоящие революционеры-рабочие, истинные антифашисты, а иногда – безусловно правые элементы, против которых должны приниматься неумолимые меры, но всегда в рамках закона». В конце статьи утверждалось, что следственная комиссия, созданная накануне, обнаружила доказательства «преступных действий, свидетельствующих о существовании в Испании политического терроризма “чекистов”, против которого необходимо реагировать не только снизу, но и сверху правительству и особенно министерству внутренних дел и министерству юстиции, которые ни при каких обстоятельствах не могут допустить убийств, избиений, несанкционированных арестов и провокаций, чтобы единство, необходимое нам всем для противостояния врагу, не было утоплено в братской крови»[1279].

В том же номере была опубликована превосходная статья Мельчора Родригеса, обличавшая Каррильо, Серрано Понселу и Касорлу. Он цитировал письма и документы, которыми обменивались Касорла и он сам и которые

касались обманов, секретных приказов и кодов, отдававшихся этим Касорлой подчиненным ему агентам, чтобы людей, освобожденных из-под стражи народными трибуналами, якобы выпустили из государственных тюрем, где они содержались по его приказу, но на самом деле доставили в подпольные тюрьмы и в отряды ополчения коммунистов, чтобы использовать их на фронте для строительства «укреплений»… (по его словам). Я заявляю, что готов предстать перед любыми органами или комитетами с документами, чтобы разоблачить подлую «политику», которая проводилась в Совете по охране общественного порядка сначала Сантьяго Каррильо и Серрано Понселой, а в последнее время и Хосе Касорлой.

На суде в 1940 году Касорлу обвинили в том, что он отправлял правых заключенных в отряды, которыми командовали Листер и Эль Кампесино, якобы для работы на фортификационных сооружениях, в то время как на самом деле их отправляли на казнь.

Далее Мельчор Родригес использовал случай Рикардо Пинтадо-Фе в качестве иллюстрации того, что он назвал «бесчинствами, совершавшимися “коммунистическими” и “прокоммунистическими” ордами с полицейскими значками и удостоверениями по приказу советника Касорлы», и того, «как в Checas “коммунистов”, превращенных в подпольные тюрьмы, похищенных мужчин и женщин держали по несколько дней, недель и месяцев на основании одних доносов, реальных или ложных, посредством чего совершались всевозможные личные преступления против всех элементарных законов, писаных и человеческих»[1280].

Последовавший за этим скандал привел к столкновению между министрами-коммунистами и министрами-социалистами в кабинете. Ларго Кабальеро, и без того раздраженный популярностью Мияхи, замял конфликт, просто распустив 23 апреля Хунту обороны. Он не потрудился поставить в известность Мияху, который узнал об этом решении из газет. Вместо Хунты был сформирован новый городской совет Мадрида[1281]. Несмотря на заявления анархистов о том, что следственная комиссия, созданная 15 апреля, собирала неопровержимые доказательства того, что Касорла руководил сетью секретных тюрем, в которых активистов CNT допрашивали, часто пытали и иногда казнили, ее отчет так и не был завершен, поскольку роспуск Хунты лишил ее какой-либо юрисдикции в отношении поднятых вопросов. 25 апреля Касорла, передавая полномочия новому национальному генеральному директору службы безопасности Венсеслао Каррильо, заявил, что приветствует любое расследование, которое может быть проведено. Венсеслао, отец Сантьяго, похвалил работу Касорлы по обеспечению безопасности на улицах Мадрида. В статье, опубликованной на следующий день, сам Касорла написал, будто молчал только потому, что ожидал результатов следствия, а теперь мог свободно высказаться. Он осудил так называемый словесный терроризм тех, кто умоляет лично и нападает на публике, – явная отсылка к Мельчору Родригесу и случаю Пинтадо-Фе. Далее Касорла выступил в защиту своего прошлого от «тех, кто, недавно войдя в CNT-FAI, использовал профсоюзный билет, чтобы скрыть свое темное прошлое и действовать в ущерб интересам антифашистских масс»[1282]. Два дня спустя коммунистическая пресса опубликовала новость о раскрытии сети пятой колонны, использовавшей членские билеты CNT[1283].

В контексте столкновений между коммунистами и CNT становится очевидной необычайная свобода прессы в тяжелых условиях военного времени. Обличения в прессе CNT предполагаемых злоупотреблений со стороны полиции и тюремных служащих являются примечательным свидетельством соблюдения демократических норм в зоне контроля республиканцев. Еще более примечательными в этом отношении были некоторые из решений народных трибуналов. Например, оправдательные приговоры по делам ополченцев-анархистов, застреливших Пабло Ягуэ, и сторонников мятежников, таких как Агустин Муньос Грандес или Бобби Деглане. Еще более поразительными являлись приговоры, вынесенные трибуналами как анархистам, так и коммунистам, признанным виновными в кражах или убийствах. В зоне контроля мятежников ничего подобного не было, и уж тем более там не происходило ничего похожего на отмену генералом Мияхой операции посольства Сиама как незаконной, создание мадридской Хунтой комитета для расследования обвинений анархистов в неправомерных действиях полицейских или настойчивое требование республиканского правительства вести борьбу с пятой колонной в соответствии с законом. Касорла был глубоко разочарован тем, что, по его мнению, многим людям удавалось избежать наказания из-за слабости мер безопасности.

К концу 1936 года беспорядочное насилие было в основном взято под контроль, и новая система народного правосудия работала относительно эффективно. Процедуры и широкие возможности для защиты обвиняемых резко отличали республиканское правосудие от упрощенных судебных процессов в зоне контроля мятежников. Росло число случаев, когда с представителей духовенства снимались обвинения в нелояльности режиму[1284]. Действительно, до 1938 года, как показали частые оправдательные приговоры, которые Касорла пытался отменить превентивными арестами, суды часто грешли снисходительностью. Процесс над капитаном Рамоном Роблесом Пасосом, состоявшийся 26 января 1937 года в чрезвычайном суде, и параллельная судьба его старшего брата Хосе, обвиненного в шпионаже в пользу пятой колонны, наглядно демонстрируют работу как республиканской судебной системы, так и служб безопасности и их советских советников.

Тридцатисемилетний капитан Роблес Пасос был «африканцем»-реакционером. В начале войны он работал инструктором в Пехотной академии, расположенной в толедском Алькасаре[1285]. Он находился в Мадриде, когда его товарищи по восстанию заняли Алькасар. 21 июля 1936 года Роблеса Пасоса, направлявшегося к ним, арестовали в Хетафе на юге столицы и доставили в checa на улице Пасео-де-лас-Делисиас (Paseo de las Delicias). Он поклялся в верности Республике и через несколько часов был освобожден, получив приказ явиться в военное министерство. Несмотря на то что он не явился на военную службу, он оставался на свободе до 16 октября, когда его арестовали агенты Комиссариата Буэнависта. Роблеса Пасоса обвинили в нарушении присяги на верность Республике и посадили в тюрьму «Модело». Удивительно, но он избежал эвакуации и последующей расправы над заключенными 7, 8 и 9 ноября. Это говорит о том, что за ним присматривал кто-то очень влиятельный. И вряд ли было случайностью то, что с конца августа его старший брат Хосе работал на какой-то должности в советском посольстве.

17 ноября Рамона перевели в тюрьму возле арены для боя быков Лас-Вентас, где он оставался до тех пор, пока 26 января 1937 года его не судили за нелояльность. Роблес Пасос еще раз поклялся в полной лояльности Республике и был временно освобожден при условии, что будет являться в суд 15 и 30 числа каждого месяца. Он не сделал этого, и 27 февраля его снова вызвали в суд. Тогда он направил подобострастное письмо председателю суда («который вы возглавляете с таким достоинством»). В нем Роблес Пасос просил судью сообщить «товарищам по суду», что он не сможет явиться в соответствии с приказом на совершенно лживом основании, будто 24 февраля он получил приказ присоединиться к республиканским войскам на теруэльском фронте.

Суд принял решение о его оправдании из-за этой фиктивной службы на фронте[1286].

На самом деле 28 января, через два дня после первого суда, Рамон укрылся в чилийском посольстве. Через три недели он перебрался во французское посольство, откуда написал свое письмо от 22 февраля, в котором утверждал, что собирается сражаться за Республику в Теруэле. Похоже, его спровоцировали скрыться в чилийском и французском посольствах, потому что его притворная лояльность Республике оказалась под угрозой разоблачения. В конце декабря предыдущего года был арестован его брат Хосе, и Рамон, вероятно, опасался, что тот может рассказать на допросе об их контактах. Хосе заявил, что пытался убедить Рамона исполнить свои военные обязанности, но службы безопасности заподозрили, что он передавал ему информацию из советского посольства для пятой колонны. В январе 1938 года Рамону удалось эвакуироваться во Францию, и, несмотря на некоторые трудности, в середине мая он добрался до зоны контроля мятежников. Его не подвергли тщательному расследованию, которое проводилось в отношении большинства офицеров, пересекших линию фронта. Более того, в течение пяти недель он был принят в ряды мятежников в звании майора (это повышение датировали 10 декабря 1936 года задним числом) и получил в распоряжение подразделение «Регуларес». Это произошло благодаря положительным отзывам членов пятой колонны о его полной преданности делу мятежников. Роблеса Пасоса повысили до звания подполковника и несколько раз награждали. В 1942 году он воевал в СССР в качестве добровольца в составе «Голубой дивизии», которую Франко направил на помощь Гитлеру. После этого он сделал блестящую военную карьеру, получив в 1952 году звание бригадного генерала, в 1957 году – генерал-майора, а в 1961 году – генерал-лейтенанта (высшее звание в испанской армии), а также высшие из возможных должности генерал-капитана 8-го (Вальядолид) и 9-го (Гранада) военных округов[1287]. Эти дальнейшие карьерные достижения позволяют предположить, что связи Рамона с Хосе наносили ущерб Республике.

Хосе был арестован Особой бригадой Васкеса Бальдоминоса и Григулевича, занимавшейся контрразведкой. Учитывая действия его брата, можно предположить, что Хосе подозревался в передаче пятой колонне важной информации о советских специалистах.

Международная ситуация вынуждала Советский Союз преуменьшать свою помощь Испанской Республике, поэтому любые сведения о деятельности России носили конфиденциальный характер, и Хосе Роблес, будучи своего рода связным между Владимиром Горевым и республиканским Генеральным штабом, по-видимому, имел доступ на высоком уровне. По Валенсии ходили слухи, что Роблес был арестован по обвинению в шпионаже и расстрелян в советской тюрьме. В кафе распространялись сплетни о том, что он по неосторожности разгласил военную информацию[1288]. Параллельная история Рамона позволяет предположить, что на кону стояло нечто большее, чем просто неосторожность. Всемирно известный журналист и советолог Луис Фишер, имевший привилегированный доступ как к высокопоставленным советским специалистам в Испании, так и к высшим эшелонам испанского правительства, был убежден, что казнь Роблеса – дело рук русских[1289].

Писатель Джон Дос Пассос узнал в посольстве США, что 26 марта 1937 года Хосе Роблеса, его давнего друга, видел живым в лагере для военнопленных американский военный атташе, полковник Стивен Фукуа[1290]. Роблеса казнили где-то между этим днем и 22 апреля. Утром того дня Дос Пассос сообщил Эрнесту Хемингуэю и их подруге, писательнице Джозефине Хербст, что только что узнал о казни Роблеса после того, как его судили за разглашение военных секретов[1291]. В 1939 году Дос Пассос сказал, что «тогдашний начальник республиканской службы контрразведки» с сожалением сообщил ему о казни Роблеса по инициативе «особого отдела»[1292]. Эта фраза наводит на мысль о Давиде Васкесе Бальдоминосе, главном инспекторе полиции и командире особых бригад, но есть гораздо больше оснований предполагать, что информатором Дос Пассоса был секретарь Васкеса Бальдоминоса Пепе Кинтанилья. Как и его брат, художник Луис Кинтанилья, Пепе поддерживал связь с Хемингуэем, Хербст и Дос Пассосом. Занимая свой пост, Пепе Кинтанилья должен был знать о Григулевиче и особых бригадах[1293]. Совершенно разные судьбы двух братьев подчеркивают разницу между относительной мягкостью народных трибуналов и смертельной серьезностью функционирования особых бригад.

Столкновения между Касорлой и CNT в Мадриде были лишь отражением гораздо большей проблемы, лежавшей в фундаменте республиканской Испании. Для коммунистов, значительной части PSOE и буржуазных республиканских партий главным приоритетом являлось ведение войны, что требовало полного восстановления государства. В отличие от них левые революционно настроенные элементы, CNT-FAI и P.O.U.M., призывали к коллективизации промышленности и сельского хозяйства и выступали против государственного контроля в экономических и военных вопросах даже после того, как поражение республиканцев в Малаге в феврале 1937 года со всей очевидностью выявило недостатки системы ополчения. Анархисты, несмотря на их периодическую риторику, также выступали против реорганизации общественного правопорядка. В глазах республиканцев, социалистов и коммунистов действия CNT и P.O.U.M. носили тот же подрывной характер, что и деятельность пятой колонны.

Хотя этот конфликт в Мадриде был острым, его сдерживало ощущение общей борьбы, вызванное осадой. Решающее столкновение произошло в мае 1937 года в Барселоне, где бóльшая удаленность от активных боевых действий создала качественно иную обстановку, в которой социальная и политическая напряженность нарастала на протяжении нескольких месяцев. Уже в конце 1936 года некоторые из первых революционных достижений в Каталонии сводились на нет, а региональное правительство, Женералитет, возвращало себе полномочия, утраченные после того, как военный переворот разрушил государственный аппарат. Президент Каталонии Луис Компанис из буржуазной партии Esquerra Republicana de Catalunya и Каталонская коммунистическая партия (Partit Socialista Unificat de Catalunya, PSUC) пытались восстановить контроль над политическими и военными структурами региона. В La Batalla, газете P.O.U.M., лидер партии Андреу Нин и его главный теоретик Хуан Андраде осудили сотрудничество PSUC и Esquerra как контрреволюционное и призвали CNT присоединиться к P.O.U.M., чтобы противостоять ему с помощью революционных комитетов[1294].

Еще осенью 1936 года Луис Фишер сообщил жене Андраде, Марии Тересе Гарсия Банус, что Кремль намеревался уничтожить P.O.U.M., и попросил ее предупредить своих товарищей о необходимости принять меры предосторожности[1295]. К концу 1936 года представитель Коминтерна в PSUC, неразговорчивый и скрытный Эрне Гере с позывным «Педро», уже руководил кампанией по смещению Андреу Нина с поста советника юстиции в Женералитете[1296]. 11 декабря исполнительный комитет Коминтерна направил следующую телеграмму «Луису» (Викторио Кодовилье, представителю в PCE), «Педро» (Эрне Гере) и «Пепе» (Хосе Диасу, генеральному секретарю PCE): «Необходимо сосредоточиться на политической ликвидации троцкистов как контрреволюционеров, как агентов гестапо. После политической кампании вытесните их из национальных и местных органов власти, добейтесь запрещения их прессы, изгоните все иностранные элементы. Постарайтесь сделать это в согласии с анархистами»[1297].

На следующий день, 12 декабря, генеральный секретарь PSUC Жоан Коморера спровоцировал в кабинете министров кризис, потребовав отстранения Нина от должности в Женералитете и указав, что P.O.U.M. являлась противоречивым и нелояльным элементом, способствовавшим расколу между UGT и CNT. Он заявил, что P.O.U.M., нападая на единственного могущественного союзника Республики, Советский Союз, и оскорбляя его, фактически совершала предательство[1298]. Генеральный консул СССР в Барселоне Владимир Антонов-Овсеенко ужинал в тот же вечер с Компанисом и, несмотря на то что был старым другом Нина, «использовал все аргументы – советское оружие, внешнюю ситуацию, поставки сырья и продовольствия», – чтобы донести ту же мысль. Поскольку поставки были неизбежны и надвигался продовольственный кризис, Компанис, который в любом случае был рад видеть кабинет более компактным, согласился, и Нина сместили в результате перестановок в кабинете 16 декабря[1299]. После того как шесть месяцев спустя Нина арестовали, он рассказал на допросе, что премьер-министр Каталонии Жозеп Таррадельяс, сообщивший ему о его смещении, сказал, что P.O.U.M. подвергнута преследованиям, а ее лидеров уничтожат политически и физически[1300].

Открытая критика P.O.U.M. судебного процесса над старыми большевиками Каменевым и Зиновьевым и их казни вызвала недовольство советников из СССР. Подстрекаемая Антоновым-Овсеенко, PSUC обвинила руководство P.O.U.M. в том, что ее члены – «фашистские шпионы» и «троцкистские агенты» и призвала к ликвидации партии[1301]. Однако враждебность к левым-антисталинистам объяснялась не просто антисоветской паранойей. Республиканцы, социалисты, коммунисты и многочисленные иностранные наблюдатели все больше убеждались в том, что каталонские анархисты не были полностью преданы делу войны. CNT ввозила и складировала в Барселоне оружие в ожидании того дня, когда они смогут совершить свою революцию[1302]. В середине марта 1937 года несколько сотен наиболее радикальных членов либертарианского движения, выступавших против милитаризации ополчения, оставили фронт в Хельсе (Сарагоса) и с оружием в руках отправились в каталонскую столицу. Вдохновленные каталонским сепаратистом-экстремистом Жауме Балиусом Миром, они стремились создать революционный авангард и противостоять сотрудничеству руководства CNT с центральным правительством. Даже Гарсия Оливер считал Балиуса ненормальным представителем богемы. 17 марта они сформировали группу под названием «Друзья Дуррути» и в течение нескольких недель завербовали в нее 5000 членов CNT. Андреу Нин тепло приветствовал эту новую организацию[1303].

Часть руководства CNT, сотрудничавшая с республиканским правительством, была склонна согласиться с необходимостью постановки военных действий на первое место. Однако на рядовом уровне, особенно в Барселоне, наблюдалось сильное сопротивление потере революционной власти. Многие анархисты и активисты P.O.U.M. считали, что жертвы, которых требовали коммунисты, социалисты и республиканцы в пользу буржуазной демократии, были бессмысленными, поскольку западные державы видели во Франко лучший вариант для капитализма, чем Республика когда-либо могла стать. Убежденность многих членов CNT и P.O.U.M. в том, что революция должна быть в приоритете, рассматривалась как предательство и диверсия всеми теми, кто был привержен ведению боевых действий.

Напряжение, вызванное попытками Женералитета вырвать свои полномочия у революционных профсоюзов, усугублялось экономическими и социальными проблемами, связанными с войной. К декабрю 1936 года население Каталонии увеличилось за счет прибытия 300 000 беженцев. Это составляло 10 % населения всего региона и, вероятно, около 40 % населения самой Барселоны. После падения Малаги их стало еще больше. Трудности с обеспечением жильем и продовольствием новоприбывших обострили существовавшие конфликты. До декабря 1936 года, в период, когда CNT контролировала Министерство снабжения, анархисты решали проблему путем реквизиции продовольствия по искусственно заниженным ценам. Это спровоцировало дефицит и инфляцию, поскольку фермеры сопротивлялись, накапливая запасы. После кризиса кабинета министров в середине декабря лидер PSUC Жоан Коморера взял на себя ответственность за снабжение и внедрил более рыночный подход. Это разозлило анархистов, но не решило проблему. Каталония также нуждалась в импорте продовольствия, но у нее не хватало валюты для его покупки. В Барселоне происходили хлебные бунты, а также вооруженные столкновения между CNT-FAI и PSUC за контроль над продовольственными складами[1304].

Параллельно с конфликтами по поводу нехватки продовольствия и коллективизации происходили и другие вспышки насилия, когда силы правопорядка пытались сдержать Контрольные патрули анархистов. В феврале 1937 года были убиты более 30 бойцов Национальной республиканской гвардии (бывшей Гражданской гвардии). В начале марта Женералитет распустил Комитет обороны CNT и взял на себя полномочия распускать все местные комитеты полиции и ополчения. Штурмовая гвардия и Национальная республиканская гвардия были объединены в каталонский полицейский корпус, офицерам которого запрещалось вступать в какие-либо политические партии или профсоюзы. Эти меры фактически поставили патрули рабочих вне закона. Десять дней спустя центральное республиканское правительство приказало всем организациям, комитетам, патрулям рабочих и отдельным рабочим сдать оружие. Советник по внутренним делам в Женералитете, Артеми Айгуадер из Esquerra, ускорил разоружение патрулей ополчения. В то же время на границе с Францией происходили все более кровавые столкновения между пограничной полицией, карабинерами, и комитетами CNT за контроль над таможенными постами, которые они удерживали с июля 1936 года[1305].

24 апреля 1937 года анархисты ответили покушением на назначенного Айгуадером начальника каталонской полиции Эусебио Родригеса Саласа, члена PSUC. Ситуация достигла своего апогея на следующий день, когда в Молинс-де-Льобрегате был убит Ролдан Кортада, член PSUC и секретарь Рафаэля Видиэльи, советника по труду и общественным работам в Женералитете. Через два дня в качестве массовой демонстрации против CNT-FAI по улицам Барселоны прошла огромная официальная процессия, сопровождавшая гроб Кортады. В то же время в приграничном пиренейском районе Льейды, известном как Ла-Серданья, произошел экстраординарный случай. Весь район контролировал активист FAI и контрабандист Антонио Мартин Эскудеро по прозвищу Хромой из Малаги (el Cojo de Málaga). Фактически будучи хозяином Ла-Серданьи, Мартин сколотил состояние на контрабанде, а также на вымогательстве денег у богатых людей, пытавшихся пересечь границу. Его бандиты арестовывали и держали в страхе важных политиков. Контроль над границей был очень важен для руководства CNT как для беспрепятственного вывоза реквизированных ценностей, так и для нелегального ввоза оружия. CNT, контролировавшая телефонную связь в Каталонии, передавала Мартину информацию о передвижениях карабинеров и других правительственных сил.

Мэры местных городов были полны решимости покончить с террором Мартина; в апреле они наконец начали получать поддержку от Айгуадера и Женералитета. Получив из Барселоны информацию о том, что в небольшом городке Бельвер против него собираются силы, Мартин повел в атаку на город крупный отряд ополчения. Однако в ходе перестрелки нападавшие были отброшены, а Мартин и несколько его людей убиты[1306]. Анархистская литература превратила главаря бандитов в мученика. Весь эпизод был переписан, чтобы создать впечатление, будто преступника Мартина убили не защитники города в Бельвере, а силы Женералитета в Пучсерде. Диего Абад де Сантильян, глава департамента экономики Женералитета, дважды выезжал с правительственными делегациями для рассмотрения жалоб на Мартина и был прекрасно осведомлен о его сомнительном послужном списке, но закрывал на это глаза[1307].

Споры о поставках продовольствия и события в Ла-Серданье продемонстрировали глубину конфликта между поборниками революции и теми, кто считал, что приоритет следовало отдать военным действиям. Мнение о том, что его кульминация в виде так называемых майских событий была тщательно продуманным сталинским заговором, не имеет под собой никаких оснований. Непосредственной искрой, разжегшей давно тлевшие майские столкновения, стала двойная инициатива Женералитета. Декрет о запрете традиционных первомайских митингов во избежание конфронтаций между CNT и UGT был воспринят рядовыми членами CNT как провокация. Затем, 3 мая, Артеми Айгуадер приказал жесткому комиссару полиции Родригесу Саласу провести рейд на центральную телефонную станцию на площади Каталонии, контролировавшуюся CNT. Айгуадер выполнял указания Компаниса, который был унижен, узнав, что оператор из CNT прервал телефонный звонок от президента Асаньи. Очевидно, что государству требовался контроль над основной системой связи, но советник из CNT предупредил Компаниса, что рядовые анархисты будут сопротивляться[1308].

Анархисты и P.O.U.M. были, несомненно, разгневаны полицейской кампанией по разоружению патрулей ополчения, проводившейся в течение трех предыдущих месяцев. Мятежный ответ CNT на инициативу Айгуадера свидетельствовал о некоторой предварительной подготовке. Масштабы вооружения, которым располагала CNT, привели к тому, что кризис перерос в гражданскую мини-войну. На улицы Барселоны и ряда других городов вышли отряды ополчения анархистов и P.O.U.M. После заседания кабинета министров, посвященного обсуждению ситуации, один из министров-анархистов, возможно Гарсия Оливер, заявил: «Это только начало. Атака будет полномасштабной и решающей». Компанис отказался отвести силы, окружившие здание телефонной станции, и воспользовался возможностью развить наступление на патрули CNT и окончательно утвердить власть государства[1309].

В центре Барселоны появились баррикады. «Друзья Дуррути» вместе с другими анархистами и P.O.U.M. противостояли силам Женералитета и PSUC в течение четырех дней. Три бронированные машины безуспешно атаковали штаб-квартиру PSUC на бульваре Пасео-де-Грасия (Passeig de Gràcia). Рабочие районы и промышленные пригороды находились в руках анархистских масс, но их несогласованность вернула преимущество Компанису[1310]. Хотя причины кризиса коренились в условиях военного времени в Каталонии, Женералитет и PSUC осознавали, что должны воспользоваться шансом сломить влияние CNT. Центральное правительство также видело возможность ограничить власть Женералитета. Гарсию Оливера и Карлоса Эрнандеса Санкахо из UGT отправили в Барселону для обсуждения ситуации с руководством CNT. Их унизили, заставили ждать, пока анархисты заканчивали долгий ужин. Когда они попросили еды, им принесли два тонких бутерброда. Ничего не добившись, они вернулись в Валенсию[1311].

Если не принимать во внимание такие дешевые победы, эта ситуация обнажила фундаментальную дилемму CNT. Анархисты могли победить в Каталонии только ценой тотальной войны с другими республиканскими силами. Мадридская газета CNT Frente Libertario осуждала революционеров как союзников сразу и Гитлера с Муссолини, и Сталина. Гарсия Оливер выступил из Женералитета от имени министров CNT в центральном правительстве и призвал недоверчивых активистов сложить оружие. Основная часть руководства каталонских анархистов не желала отзывать ополченцев CNT из Арагона для борьбы с Женералитетом и центральным республиканским правительством. 7 мая правительство в Валенсии послало полицейское подкрепление, которое и решило исход событий. Но оно сделало это только в обмен на отказ Женералитета от контроля над Каталонской армией и ответственности за обеспечение общественного порядка в Каталонии. Несколько сотен членов CNT и P.O.U.M. были арестованы, хотя необходимость скорейшего запуска военной промышленности ограничила масштаб репрессий. На фоне этих событий франкистские войска продвинулись в Страну Басков. Как писал известный журналист Мануэль Домингес Бенавидес, пока Эускади бомбили, «P.O.U.M. и FAI устроили кровавый революционный карнавал»[1312].

События 3 мая застали русских врасплох. Из-за боевых действий в Барселоне некоторые из их высокопоставленных советников по партизанскому движению неожиданно оказались в ловушке. Старший военный советник, генерал Григорий Штерн, позже писал, что русские, отнюдь не вызывавшие негодования как вдохновители событий, «могли спокойно проходить между баррикадами обеих сторон и получать от анархистов приветствия в виде сжатых кулаков»[1313]. Если русские и PCE и не планировали всего этого, они, безусловно, не преминули воспользоваться открывшимися перед ними возможностями. P.O.U.M., похваставшаяся тем, что возглавила восстание, которое в действительности было делом рук элементов CNT, теперь должна была стать козлом отпущения[1314]. Андреу Нин и остальные члены руководства P.O.U.M. намного превзошли CNT в воинственности своих революционных заявлений во время этого кризиса. Более того, поскольку главными бенефициарами событий были военные мятежники и их союзники, страны «оси», у коммунистов, социалистов и республиканцев возникло сильное подозрение, что в основе действий P.O.U.M. и CNT лежала фашистская провокация. Касорла и другие часто жаловались на то, что отбор в CNT не был строгим и в нее легко могли внедряться враги. Интернационалистическая P.O.U.M. активно привлекала к набору иностранных добровольцев. В частности, в январе 1937 года оперативный сотрудник НКВД в Берлине сообщил в Москву, что в P.O.U.M. внедрились немецкие агенты[1315]. Франко хвастался немецкому поверенному в делах генералу Вильгельму Фаупелю, что «его агенты начали уличные бои», имея в виду нападения на членов CNT, совершенные элементами правой каталонской националистической партии Estat Català ночью 2 мая по указанию из Саламанки. Аналогичным образом министр иностранных дел Италии граф Чиано похвастался франкистскому послу в Риме, что итальянские агенты внесли в беспорядки свой вклад. Действительно, в рядах CNT не было недостатка в итальянцах, и некоторые из них вполне могли быть внедренными агентами OVRA, итальянской тайной полиции[1316].

Вскоре после окончания боев в Барселоне Ларго Кабальеро был отстранен от должности премьер-министра, и не только из-за своих ошибок во время этого кризиса. Конечно, президент Асанья, который во время майских событий находился в осажденном Дворце парламента Каталонии (Palau de les Corts Catalanes), никогда не простил бы Ларго задержку с организацией его эвакуации. Министр без портфеля Хосе Хираль (из Izquierda Republicana) сообщил Асанье, что республиканцы, коммунисты и социалисты единодушно требовали кардинальных перемен. Их разочаровывали не только нелепые претензии Ларго Кабальеро на роль великого стратега, но и его привычка принимать решения без обсуждения в кабинете. Когда министры жаловались, что их не ставят в известность о происходящем, он советовал им читать газеты. Все три группы были одинаково недовольны симпатиями Ларго Кабальеро к CNT и его неспособностью решить проблему общественного порядка. Они в равной степени желали отставки и его некомпетентного министра внутренних дел Анхеля Галарсы.

14 мая министры-коммунисты с предварительного согласия социалистов и республиканцев спровоцировали бурное заседание кабинета министров. Они потребовали изменить военную стратегию и объявить P.O.U.M. вне закона. Когда премьер-министр отказался, не желая наказывать P.O.U.M., в то время как FAI и «Друзья Дуррути» оставались безнаказанными, они покинули заседание. Ларго Кабальеро попытался продолжить работу без них, но был поражен, когда другие министры поддержали ушедших[1317]. Ему пришлось подать в отставку, и правительство было предложено доктору Хуану Негрину, что стало победой политических сил, противостоявших революционным фракциям. С того момента революционные достижения начального этапа войны неуклонно сводились на нет, а политику диктовали республиканцы и умеренные социалисты, которые заняли ключевые министерства.

Гуманитарные соображения, лежавшие в основе стремления нового премьер-министра положить конец террору, были тесно связаны с его мнением, что зверства использовались для оправдания отказа демократических держав помочь Республике. С сентября 1936 года по май 1937 года, будучи министром финансов, Негрин делал все возможное, чтобы удержать Республику на плаву. Он прилагал все усилия, чтобы национальные ресурсы направлялись на нужды войны, будь то отправка золотого запаса Республики за границу для защиты его доступности для закупки оружия или укрепление пограничной службы (карабинеров) для восстановления государственного контроля над иностранной валютой и пресечения деятельности многочисленных нелегальных пограничных постов CNT на франко-каталонской границе. После его назначения на пост премьер-министра его попытки прекратить незаконные репрессии перешли на другой уровень.

В своем новом кабинете министром внутренних дел Негрин назначил социалиста-баска Хулиана Сугасагоитию, который был в равной степени привержен восстановлению закона и порядка. Вместе с назначением на пост министра юстиции другого баска, Мануэля Ирухо, это гарантировало, что, несмотря на решимость Советского Союза уничтожить P.O.U.M., в Испании не будет московских процессов. Для усиления контроля над общественным порядком был сделан ряд других важных назначений. Заместителем Сугасагоитии был назначен социалист Хуан-Симеон Видарте, и его первыми действиями стали расформирование отряда, проводившего внесудебные казни по приказу Анхеля Галарсы, и закрытие печально известной тюрьмы Санта-Урсула в Валенсии. Другого социалиста, Паулино Гомеса Саиса, назначили уполномоченным по охране общественного порядка в Каталонии, чтобы установить больший контроль над регионом. Начальником полиции Барселоны стал подполковник Рикардо Бурильо, а в качестве уполномоченного Главного управления безопасности в город направили профессионального полицейского Теодоро Ильеру Мартина. Бурильо был командиром казармы Штурмовой гвардии на улице Понтехос (Calle Pontejos) 13 июля 1936 года, в день совершения убийства Кальво Сотело – преступления, в котором он не принимал участия, но за которое его казнили в 1939 году. Он являлся коммунистом, но в то же время был верным Негрину[1318]. Единственным провальным кадровым решением стало назначение 27 мая 1937 года полковника Антонио Ортеги Гутьерреса на пост генерального директора службы безопасности. Негрин выбрал Ортегу, считая его просто профессиональным военным, социалистом и последователем министра обороны Индалесио Прието. Как он позже отметил в черновике своих мемуаров, он никогда бы не принял эту рекомендацию, если бы знал, что Ортега будет предан скорее PCE, чем правительству[1319].

По данным Диего Абада де Сантильяна, в руках левых в Барселоне, в основном членов CNT-FAI, находилось 60 000 единиц оружия. Прибыв в Барселону, Видарте и Бурильо начали распускать Контрольные патрули и конфисковывать их оружие. CNT-FAI оказала этому процессу значительное сопротивление, в результате чего 4 июня были убиты сержант карабинеров и 4 офицера Штурмовой гвардии. По словам Видарте, важную роль в этом сопротивлении сыграл Мануэль Эскорса дель Валь, возглавлявший Следственный комитет Центрального комитета антифашистского ополчения. Виновных в этих смертях арестовали, но Негрин настоял на том, чтобы казней не было[1320]. Ильера уволил 72 полицейских из Женералитета, которые, как он заявил, участвовали в кражах, убийствах и контрабанде – то есть в преступлениях, связанных с Антонио Мартином Эскудеро, Калекой из Малаги. Ильера неизбежно вступил в конфликт с человеком, которого он пришел заменить, Дионисио Эролесом Батльо из FAI, до прихода Негрина к власти руководившим охраной общественного порядка в Женералитете. Ильера также столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны лидера Контрольных патрулей CNT – FAI Аурелио Фернандеса Санчеса[1321].

Негрин прекрасно знал об упорных попытках Ирухо остановить насилие в республиканском тылу, когда тот был министром без портфеля[1322]. Теперь, заняв пост министра юстиции, Ирухо подтвердил свое отношение к репрессиям, совпадавшее с отношением Негрина, заявив: «Paseos закончились… Были дни, когда правительство не имело контроля над рычагами власти. Оно было не в состоянии предотвратить социальные преступления.

Те времена прошли… Мы не должны допускать, чтобы чудовищная жестокость врага использовалась для оправдания отвратительных преступлений, совершенных с нашей стороны»[1323]. Революционное правосудие заменялось традиционным буржуазным правосудием. Во главе народных трибуналов поставили квалифицированных судей. Одним из первых шагов Ирухо было повышение уровня профессионализма тюремной службы с целью недопущения повторения зверств ноября 1936 года. Тюремный режим был смягчен в невообразимой для зоны контроля мятежников степени. Католические священники и монахи были освобождены. Красный Крест получил полный доступ в тюрьмы[1324]. Многих гражданских заключенных выпускали условно-досрочно в связи с рождением, вступлением в брак, болезнью или смертью члена семьи. Из-за всех этих мер анархистская пресса в течение некоторого времени осуждала Ирухо и называла его пещерным ватиканцем и буржуазным реакционером, но в конце концов анархистская делегация похвалила его за проделанную работу. Аналогичным образом Сугасагоития в министерстве внутренних дел использовал свое положение для спасения жизней видных фалангистов, находившихся в республиканских тюрьмах.

Личные нравственные принципы Негрина и Ирухо проявились в необычном случае Амелии де Асарола. Она была баскской националисткой и антифашистом, а также женой Хулио Руиса де Альды, одного из основателей Фаланги, в которого была сильно влюблена. Ее арестовали в августе 1936 года, незадолго до того, как он был убит во время резни в тюрьме «Модело». 29 марта 1937 года Асаролу судили за «враждебное отношение к режиму». Ирухо и Негрин выступили в качестве свидетелей на этом процессе. Ирухо знал ее как убежденную республиканку из ее родной деревни в Эускади. Негрин вместе с ней изучал медицину в Мадридском университете и рассказал о ее тогдашней деятельности как студентки левых взглядов и республиканки. В итоге ее признали невиновной, но Касорла отказался ее освободить и держал в качестве заложницы для возможного обмена пленными. Ей разрешили работать в женской тюрьме в Алакуасе недалеко от Валенсии. После вмешательства Негрина осенью 1937 года доктор Асарола была освобождена Главным управлением безопасности и получила разрешение вернуться домой в Барселону под стражей. В начале 1938 года ее обменяли, и она отправилась в Наварру[1325].

Тюрьма в Алакуасе, где работала доктор Асарола, когда-то была резиденцией иезуитов, которую перестроили по приказу Ирухо. Условия содержания в этом светлом просторном учреждении с гимнастическим залом и бассейном были относительно комфортными. Сестра Кейпо де Льяно Росарио приехала туда в июле 1937 года и увидела там целую группу именитых франкистов, включая сестру Хосе Антонио Примо де Риверы Кармен, его тетю Марию Хесус и невестку Марго Лариос, а также Марию Луису Мильян Астрай, сестру основателя Иностранного легиона, племянницу Франко Пилар Хараис Франко, двоюродную сестру герцога де Альбы и родственниц нескольких видных офицеров-мятежников[1326].

Ирухо согласился занять пост министра юстиции при условии соблюдения свободы совести и легализации религиозной практики. Священникам и монахам выдали охранные свидетельства и удостоверения личности, а также были предприняты усилия по закреплению права на совершение литургии. Ирухо создал Управление религиозных орденов и неустанно работал, пока ему не удалось организовать проведение первой публичной мессы в баскском представительстве в Валенсии 15 августа 1937 года и открытие первой часовни в Барселоне. Эти достижения вызвали резкую критику со стороны CNT. Хесус де Галиндес, работавший в Управлении религиозных орденов, служил алтарником на той первой мессе. Пятая колонна попыталась помешать этой инициативе, распространив слух о том, что часовня была осквернена и что каждый, кто посетит там мессу, будет отлучен от церкви. Они понимали, что с открытием церквей их лагерь лишился одного из своих главных пропагандистских орудий против правительства[1327].

Единственное, чего не могли делать Ирухо и Сугасагоития, – это контролировать деятельность Льва Лазаревича Никольского, начальника резидентуры НКВД, известного как Александр Орлов. Теоретически перед Орловым стояли разные задачи: контрразведка, особенно в Интернациональных бригадах, организация партизанских и диверсионных операций и создание небольшой элитной республиканской тайной полиции для борьбы с внутренней оппозицией правительству. Последнее было его основной деятельностью, и результатом ее стали особые бригады. Их первоначальной целью являлась борьба с пятой колонной, однако вскоре они были обращены против тех представителей левых сил Испании, которых считали предателями-подрывниками. 3 мая 1937 года Григулевич повел одну из особых бригад в Барселону, чтобы под прикрытием беспорядков уничтожить ряд видных иностранных троцкистов, связанных с P.O.U.M[1328]. Существует предположение, что группа Григулевича могла быть ответственна за убийство в ночь с 5 на 6 мая итальянских анархистов Камило Бернери и Франческо Барбьери. Поскольку Бернери представлял гораздо бóльшую опасность для Муссолини, чем для Сталина, вполне возможно, что его ликвидацию организовала итальянская OVRA. В ходе собственного расследования CNT было установлено, что Бернери убили члены Estat Català, работавшие на OVRA[1329].

С точки зрения подозрительного Сталина, главной задачей Орлова являлось уничтожение в Испании иностранных коммунистов-диссидентов. Действительно, советские сотрудники службы безопасности в республиканской Испании были гораздо больше озабочены этой целью, чем какими-либо действиями против P.O.U.M., которые считались работой испанской полиции. Многие выходцы из Восточной Европы были арестованы и заключены в тюрьму агентами Информационной группы (Grup d’Informació) – каталонского подразделения, аналогичного особым бригадам, действовавшим в Мадриде. Группа была частью секретной службы Совета обороны Женералитета, имевшей связи с Орловым. Арестованных троцкистов доставляли в монастырь Санта-Урсула в Валенсии, где их допрашивали и пытали русские, немцы и восточноевропейцы, являвшиеся членами своих коммунистических партий[1330].

Одной из жертв Орлова стал Марк Рейн, сын лидера российских меньшевиков Рафаила Абрамовича. Рейн приехал в Испанию в качестве корреспондента нескольких антисталинских изданий, в том числе нью-йоркской еврейской ежедневной газеты Forward. 9 апреля 1937 года он вышел из отеля Continental в Барселоне, и больше его никто не видел. Рейн был похищен и убит агентами Информационной группы[1331]. Еще одной мишенью Орлова был Андреу Нин, скорее как бывший близкий соратник Троцкого, чем как лидер P.O.U.M. Уже в конце февраля 1937 года Орлов в докладе в Москву отмечал, что военные усилия подрывались «межпартийными конфликтами, в которых энергия большинства людей направлялась на завоевание авторитета и власти для своей собственной партии и дискредитацию других, а не на борьбу с фашизмом». После пренебрежительных комментариев о Гореве и Берзине он продолжал:

Пришло время, когда необходимо проанализировать угрожающую ситуацию… и решительно донести до испанского правительства (и партийных лидеров) всю серьезность обстановки и предложить необходимые меры – если испанское правительство действительно хочет получить от нас помощь:

(1) приведение армии и ее командования в более здоровое состояние дисциплины (расстрел дезертиров, поддержание дисциплины и т. д.) и (2) прекращение межпартийных распрей. Если перед лицом непосредственной опасности мы не приведем испанское правительство в чувство, события примут катастрофический оборот[1332].

Теперь, после майских событий, Орлов сделал устранение Нина своей главной целью, и данная задача облегчалась ролью, которую сыграла P.O.U.M. во время этого кризиса. Нин стал объектом так называемого литерного дела. Литерное (буквенное) дело было закодированным буквой делом, открытым на человека, которого планировалось убить, для чего ему присваивалось кодовое имя. В случае с Нином это было слово «Помощник» – возможно, отсылка к его работе с Троцким в прошлом. Для таких операций дела обозначались буквой «А», что расшифровывалось как «активная мера» (активка или прямое действие, то есть убийство). Если верить министру-коммунисту Хесусу Эрнандесу, тот факт, что в телеграмме, отправленной в Москву на следующий день после убийства Нина, говорилось: «Дело А. Н. решено процедурой А», вероятно, не был совпадением[1333].

План Орлова основывался на двух тщательно спланированных «открытиях». Первое касалось книжного магазина в Жироне, принадлежавшего фалангисту по имени Хосе Рока Фальгерас. Рока был частью сети пятой колонны, которой управлял из небольшого городского отеля Косме Далмау Мора, его владелец. Эту сеть обнаружила полиция, но не закрыла ее, а держала под наблюдением. Однажды в мае в магазин Роки зашел элегантно одетый мужчина, который оставил немного денег и послание для Далмау. Он спросил разрешения оставить чемодан, чтобы забрать его через несколько дней. На следующий день полиция провела в магазине рейд и обнаружила в чемодане компрометирующую кипу технических документов по изготовлению бомб, а также планы покушений на ключевых республиканских деятелей. Все эти бумаги как будто были скреплены печатью Военного комитета P.O.U.M[1334].

Второе открытие изначально было подлинным, но Орлов его сфальсифицировал, чтобы «продемонстрировать» сотрудничество P.O.U.M. с Фалангой. Главной находкой являлась подробная карта Мадрида, захваченная, когда особые бригады под руководством Давида Васкеса Бальдоминоса и Фернандо Валенти Фернандеса уничтожили крупную сеть пятой колонны с помощью Альберто Кастильи Олаваррии, нанятого двойного агента. Кастилья был баском правых взглядов. Тот факт, что он укрылся в перуанском посольстве, позволил ему внедриться в пятую колонну. Кастилья стал связным между четырьмя фалангистскими группами, составлявшими крупную сеть, известную как «Организация Гольфина – Корухо» (Organización Golfin-Corujo), которой управлял архитектор Франсиско Хавьер Фернандес Гольфин. Когда организация была ликвидирована благодаря информации Кастильи, в распоряжении Фернандеса Гольфина оказался план улиц Мадрида с деталями и расположением военных объектов, отмеченными его братом Мануэлем. Эта карта предназначалась для содействия проникновению мятежников в столицу[1335].

Отряд Васкеса Бальдоминоса арестовал более 100 фалангистов, но только 27 из них предстали перед судом. Их признания сыграли ключевую роль в сложном заговоре, задуманном Орловым, хотя маловероятно, что Васкес Бальдоминос был причастен к тому, что Орлов сделал с картой улиц. Продуманная схема Орлова была изложена в докладе, отправленном в Москву 23 мая 1937 года:

Принимая во внимание, что это дело, в связи с которым подавляющее большинство признало себя виновным, произвело сильное впечатление в военных и правительственных кругах, и что оно тщательно задокументировано и основано на неопровержимых признаниях подсудимых, я решил использовать значимость и неоспоримые факты дела, чтобы обвинить руководство P.O.U.M. (чьи [возможные] связи мы выясняем в ходе расследования).

Поэтому мы составили прилагаемый документ, который свидетельствует о сотрудничестве руководства P.O.U.M. с испанской организацией Фаланга, а через нее – с Франко и Германией. Мы зашифруем содержание документа шифром Франко, который имеется в нашем распоряжении, и напишем его на обратной стороне плана расположения наших огневых точек в Каса-дель-Кампо, изъятого у фалангистской организации. Этот документ прошел через пять человек: все пятеро – фашисты, которые признались в передаче документа друг другу для отправки Франко. На другом захваченном документе мы напишем невидимыми чернилами несколько строк незначительного содержания. Именно с этого документа совместно с испанцами мы начнем тщательно изучать находки на предмет криптографических записей. Мы опробуем несколько способов обработки этих бумаг. Специальное химическое вещество проявит эти несколько слов или строк, затем мы начнем проверять остальные документы с помощью этого проявителя и таким образом раскроем составленное нами письмо, компрометирующее руководство P.O.U.M.

Испанский начальник контрразведывательного отдела [Васкес Бальдоминос] немедленно отправится в Валенсию, где отдел шифрования военного министерства расшифрует письмо. По нашим сведениям, в распоряжении отдела шифрования имеется необходимый код. Но если отдел по каким-то причинам не сможет расшифровать письмо, то мы «потратим пару дней» и расшифруем его сами. Мы ожидаем, что это дело будет очень эффективным в разоблачении той роли, которую P.O.U.M. сыграла в восстании в Барселоне.

Разоблачение прямых контактов одного из ее лидеров с Франко должно поспособствовать принятию правительством ряда административных мер против испанских троцкистов с целью дискредитации P.O.U.M. как немецко-франкистской шпионской организации[1336].

Согласно полицейскому отчету от конца октября 1937 года, захваченный документ был сначала изучен тогдашним генеральным директором службы безопасности Венсеслао Каррильо, генералом Мияхой и недавно повышенным в звании генералом Висенте Рохо. На этом этапе обличающая оборотная сторона документа не была «обнаружена», поскольку ее еще не подготовили. Позже ее «обнаружение» объяснили тем, что на ней писали невидимыми чернилами[1337]. В этом отчете с благодарностью говорилось о неоценимой технической помощи, оказанной иностранными (советскими) экспертами, которым предоставили свободный доступ к захваченной документации в офисе Особой бригады, а затем разрешили забрать ее в свое посольство. Орлов доложил в Москву, что подделка настоящего документа была осуществлена Григулевичем. После войны Валенти рассказал франкистам на допросе, что карта некоторое время находилась у Григулевича. Вернув ее Особой бригаде, он предложил Васкесу Бальдоминосу провести химический анализ на наличие сообщений, написанных невидимыми чернилами.

В полицейском отчете объясняется, что советские специалисты также предоставили необходимые химические реагенты и электрическую плиту для нагревания документа. Когда карта нагрелась, на ее обороте появилось зашифрованное сообщение. В этот момент послали за Васкесом Бальдоминосом. Не сумев расшифровать записи, он и Валенти в сопровождении двух иностранных специалистов (Орлова и Григулевича) отвезли документ в Валенсию недавно назначенному генеральному директору службы безопасности полковнику Ортеге. Почти восемнадцать часов они просидели в кабинете Ортеги в тщетных попытках расшифровать послание. Наконец военные дешифровщики, используя франкистскую кодовую книгу, смогли это сделать. Затем все заинтересованные лица отправились в советское посольство в Валенсии для составления отчета[1338].

В окончательном «тексте» зашифрованного послания говорилось, что один из членов организации Фернандеса Гольфина встретился с «Н., лидером P.O.U.M., предложившим свои силы, которые станут важнейшим подспорьем для победы националистов». Также там содержалось письмо к Франко с описанием услуг P.O.U.M. в области шпионажа, саботажа и провоцирования анти-республиканских беспорядков. Само по себе это послание было столь же неправдоподобным, сколь и идея о том, что Нин мог использовать «Н» в качестве своего кодового имени. Шесть месяцев спустя, в январе 1938 года, анализ записей, проведенный двумя экспертами по каллиграфии, показал, что они не могли быть написаны ни одним из членов сети и являлись подделкой[1339]. Но в тот момент в отчете, составленном в советском посольстве, история с сетью Фернандеса Гольфина и документ были представлены как правда. Отчет завершался рекомендацией «ликвидировать» P.O.U.M. Копии документов, датированные 1 июня 1937 года, были направлены контрразведывательной службой отдела мадридской полиции Васкеса Бальдоминоса Сугасагоитии и Ортеге[1340].

Васкес Бальдоминос, Валенти и Особая бригада вернулись в Мадрид. Через шесть дней Ортега отправил Валенти и 7 бойцам его Особой бригады, включая Хасинто Роселя Колому и Андреса Урресолу Очоа, приказ явиться к нему в Валенсию. По словам другого бойца Особой бригады из JSU, Хавьера Хименеса Мартина, отряд возглавлял «бразилец по имени Хосе»: «Мы считали Хосе русским. Он говорил по-русски, и было действительно видно, что он – всемогущая сила в организации». Нет никаких сомнений в том, что «бразильцем по имени Хосе» являлся Григулевич[1341]. В Валенсии Ортега приказал им отправиться в Барселону и арестовать Андреу Нина. Позднее Ортега признался, что все это время он выполнял указания Орлова[1342]. Так как Сугасагоития никогда не доверял Ортеге, поскольку тот принадлежал к коммунистам и был некомпетентным, он назначил гражданского губернатора Альмерии, социалиста Габриэля Морона Диаса, инспектором и заместителем генерального директора службы безопасности, чтобы тот следил за Ортегой. Однако в день ареста Нина Ортега убрал Морона с дороги, отправив его под надуманным предлогом в Сьюдад-Реаль. 15 июня Валенти и его люди в сопровождении Григулевича поехали в Барселону. 16 июня Нин, а позднее в тот же день и другие члены исполкома P.O.U.M. были арестованы местной полицией под командованием подполковника Бурильо[1343].

28 мая была запрещена газета P.O.U.M., La Batalla. Саму P.O.U.M. объявили незаконной, а ее ополчение распустили. Эти меры были оправданы коммюнике, в котором говорилось, что Главное управление безопасности обнаружило в штаб-квартире P.O.U.M. «шифры, телеграммы, коды, документы, касающиеся закупок денег и оружия и контрабанды, а также компрометирующие документы, свидетельствующие о том, что руководство P.O.U.M., а именно Андрес Нин, замешано в шпионаже». Сам Орлов сообщал в Москву, что мадридская полиция сочла фальсифицированный документ «абсолютно подлинным в двух его аспектах» – то есть как в отношении первоначальных планов Фаланги по захвату Мадрида мятежниками, так и в отношении дополнений, сделанных невидимыми чернилами[1344]. Президент Каталонии Луис Компанис и его руководитель отдела пропаганды Жауме Миравитлес, напротив, считали, что идея, будто Нин являлся фашистским шпионом, была абсурдной и наносила серьезный ущерб Республике. Они написали письмо по этому поводу правительству в Валенсии. Когда Ортега попытался убедить Миравитлеса, показав ему подделанную карту улиц, тот рассмеялся и сказал, что это первый случай в истории, когда шпион подписал компрометирующий документ своим собственным именем[1345].

Сначала Нина доставили в Валенсию, а затем перевели в Мадрид[1346]. Возникли проблемы с выполнением приказа Ортеги о содержании Нина в изоляции на время допроса и в месте, подходившем для заключенного его категории. Все возможные места заключения в столице были уже заняты членами пятой колонны, арестованными по делу Гольфина. Нина держали в здании, где располагалась Особая бригада, пока «один из старших иностранных специалистов» – несомненно, Орлов – не предложил разместить его в доме в Алькала-де-Энаресе. Васкес Бальдоминос согласился и предложил Орлову нескольких своих агентов в качестве стражи. Орлов отмахнулся от этой идеи, сочтя ее способной привлечь нежелательное внимание, и предложил взять на себя ответственность за безопасность Нина. 17 июня Васкес Бальдоминос подписал приказ о переводе Нина в тот дом и выделении всего двух агентов. Орлов обязался обеспечить их пайком[1347].

До его перевода в Алькала-де-Энарес Нина в Мадриде четыре раза допрашивал секретарь Особой бригады Хасинто Росель – 18, 19 (дважды) и 21 июня. Ничто в вопросах Роселя или ответах Нина в стенограмме, подписанной Нином и опубликованной самой P.O.U.M., не указывает на что-либо иное, кроме законно проведенного допроса без пыток. Часто ненадежный Хесус Эрнандес утверждал, будто Орлов и другие пытали и допрашивали Нина в течение нескольких дней, пытаясь заставить его подписать «признание» в связях с пятой колонной. Это крайне маловероятно; признание требовалось как основа для судебного разбирательства, а для этого Нин должен был находиться в хорошем физическом состоянии и дать показания о том, что его не пытали. 21 июня Васкес Бальдоминос по приказу Ортеги отправил Роселя и других бойцов Особой бригады в Валенсию, чтобы они забрали остальных заключенных из P.O.U.M., в том числе Андраде, и сопроводили их в Мадрид. В этот момент Нина перевели в Алькала-де-Энарес[1348]. Поскольку он не признался, шансы на желаемый показательный процесс были невелики. Поэтому Орлов принял решение устранить его. В доме был разыгран спектакль. 22 июня между 21:30 и 22:00 во время сильного ливня туда прибыли люди в военной форме во главе с «капитаном» и «лейтенантом», говорившими по-испански с выраженным иностранным акцентом. Они предъявили приказ о передаче Нина с поддельными подписями Васкеса Бальдоминоса и Мияхи. Утверждается, что агенты Васкеса Бальдоминоса оказали сопротивление, но их одолели, связали и заткнули им рты, а в ходе борьбы злоумышленники обронили уличающие «доказательства», включая банкноты из зоны контроля мятежников и документы из Германии. Позже агенты заявили, что «капитан» дружелюбно разговаривал с Нином и называл его «товарищем».

Когда Васкес Бальдоминос начал расследовать эти события, Орлов не вышел на связь[1349].

Сказать, имела место борьба на самом деле или о ней только сообщили, невозможно, поскольку в составе Особой бригады, вероятно, были члены, преданные Орлову, а не Васкесу Бальдоминосу. Наверняка известно то, что прибыла машина, в которой находились Орлов, Григулевич, водитель НКВД, немецкий агент НКВД и два испанца. Вместе они могли побороть двух охранников, схватить Нина и оставить компрометирующие документы. Не вызывает сомнений и тот факт, что Нин был увезен и расстрелян у главной дороги на полпути между Алькала-де-Энаресом и Пералес-де-Тахуньей[1350].

Инициатива по ликвидации Нина исходила от русских, а не от республиканских властей. Основываясь лишь на лживых заявлениях Орлова в ФБР после его побега, американский историк Стэнли Пейн утверждает, что «Сталин отдал рукописный приказ об убийстве Нина, хранящийся в архивах КГБ»[1351]. Это крайне маловероятно. Тем не менее, как мы уже видели, Нин стал жертвой литерной операции. Более того, после отказа Нина подписать ложное признание Орлов не собирался просто отпускать его, даже если его не подвергали пыткам. Орлов косвенно упомянул о случившемся в своем отчете об операции «Николай», отправленном в Москву 24 июля 1937 года. В этом отчете «в характерных для него зашифрованных терминах, которые он использовал для литерных операций», описывается похищение Нина из дома и его убийство. Кроме того, что Григулевич подделал документы, использованные для уличения Нина, в нем подчеркивается участие в операции самого Орлова. Прохождение контроля на дорогах облегчали полицейские удостоверения Григулевича как члена Особой бригады[1352].

В деле Орлова имеется соответствующая запись, предположительно сделанная Григулевичем. Она гласит: «Н. от Алькала-де-Энаресе в направлении Перане-де-Тахуньи, на полпути, в 100 метрах от дороги, в поле. [Присутствовали] БОМ, ШВЕД, ЮЗЕК, два испанца. Водитель Пьера ВИКТОР». Это означает, что место убийства и захоронения Нина находилось между Алькала-де-Энаресом и Пералес-де-Тахуньей. Таким образом, палачами были Орлов (Швед), Григулевич (Юзек), немецкий агент НКВД Эрих Таке (Бом), два неизвестных испанца и Виктор Нежинский, агент НКВД. Пьеро – это подпольный псевдоним Наума Эйтингона, начальника отделения резидентуры НКВД в Барселоне, а не Эрне Гере, как предполагалось ранее[1353].

Вскоре после исчезновения Нина к Негрину прихал Орлов, который за много месяцев до этого был ему представлен как Блэкстоун. Он заявил, что пришел сообщить об успехах своих людей в установлении произошедшего с Нином. Свою версию о том, что он был похищен фалангистами, переодетыми в форму членов Интернациональной бригады, Орлов основывал на компрометирующих документах, якобы оброненных ими и самим Нином. Он спросил Негрина, было ли этого достаточно для того, чтобы он прекратил официальное расследование. Когда Негрин ответил, что это находилось в ведении судебных властей, Орлов спросил его, был ли он лично убежден. Он был ошеломлен, услышав от премьера, что эта история была настолько стройной, что напоминала дешевый детективный рассказ. В бешенстве Орлов крикнул, что Негрин оскорбил Советский Союз. Ему предложили удалиться. Через несколько часов Негрина посетил советский поверенный в делах Сергей Марченко, который сообщил, что слышал о неприятном инциденте, произошедшем утром, и пришел принести свои извинения. Он предложил наказать Орлова и, когда Негрин ответил, что инцидент исчерпан, сказал, что Орлов больше не является сотрудником посольства[1354].

Когда Сугасагоития впервые спросил Ортегу о том, что случилось с Нином, он почти выдал себя, сказав: «Не волнуйтесь, мы найдем его, живым или мертвым». Сугасагоития ответил, что его не интересует труп Нина и он хочет, чтобы его нашли живым. Затем позднее в тот же день министр снова начал задавать ему вопросы, и Ортега заявил, что Нин работал на гестапо, агенты которого похитили его, чтобы республиканские спецслужбы не могли его допросить. На вопрос Сугасагоитии, откуда он это знал, Ортега ответил, что это просто пришло ему в голову. Министр немедленно сообщил Негрину о своих подозрениях в причастности Ортеги к грязной игре, связанной с Нином. Негрин велел ему собрать доклады о том, чтó именно произошло. По словам Фернандо Валенти, Видарте и самого Сугасагоитии, последний потребовал отчета у Васкеса Бальдоминоса, который подготовил два черновика. В первом документе, «официальном», он изложил три версии: что Нин был похищен фалангистами, агентами гестапо либо P.O.U.M.

Во втором документе, секретном отчете, предназначенном только для Сугасагоитии, он выразил мнение, что исчезновение Нина никакого отношения к гестапо или Фаланге не имело, а скорее являлось результатом конфликта между P.O.U.M. и PCE, поощряемого различными русскими, работавшими в Главном управлении безопасности. Вероятно, Васкес Бальдоминос пришел к такому выводу, не сумев найти Григулевича или Орлова, чтобы обсудить с ними это дело. Григулевич уже вернулся в Россию. В тот момент Васкес Бальдоминос думал, что Нин еще жив[1355].

Поддельные документы были опубликованы в книге несуществующего Макса Рьегера с предисловием Хосе Бергамина, в котором содержалось требование немедленной казни арестованных без суда и следствия. «Макс Рьегер» был коллективным псевдонимом французского журналиста-коммуниста Жорже Сории, недавно прибывшего представителя Коминтерна, болгарина Стояна Минева, он же Борис Степанов, и испанского интеллектуала-коммуниста Венсеслао Росеса[1356]. Ортега как попугай повторил эту версию Коминтерна, когда его расспрашивал заместитель Сугасагоитии Хуан-Симеон Видарте. Недоверчивый Видарте ответил: «Послушайте, полковник, вы идиот или меня принимаете за идиота?» Хесус Эрнандес также утверждал, что рассмеялся, когда Орлов объяснил ему свою схему обличения Нина. Когда Негрин передал Асанье версию Орлова, президент ответил, что она была уж слишком стройной. На самом деле 29 июня Прието уже рассказал Асанье о похищении Нина и поделился своим убеждением в том, что Ортега был идиотом и коммунистом[1357].

Поначалу Негрин воспринял поведение Ортеги как некомпетентность унтер-офицера-карабинера, который получил повышение, не соответствовавшее его способностям. Как только Негрину и Сугасагоитии сообщили, что Ортега – коммунист, они договорились заменить его. Чтобы свести трения с министрами-коммунистами по поводу его смещения к минимуму, они придумали отговорку, будто он был срочно нужен на фронте. Исполняющим обязанности генерального директора стал Морон, инспектор и заместитель генерального директора службы безопасности[1358]. В ответ на международный резонанс, вызванный исчезновением Нина, Негрин уполномочил Ирухо организовать судебное расследование по этому делу. Утверждается, что Морон сказал Сугасагоитии: «Поскольку премьер-министр хочет знать правду, вы можете сказать ему, что правда заключается в том, что похищение Андреса Нина было спланировано итальянцем Кодовилой, команданте Карлосом, [Пальмиро] Тольятти и лидерами Коммунистической партии, среди которых был Пепе Диас. Приказ о пытках отдавал Орлов, и все они сделали все возможное, чтобы удовлетворить желание Сталина убрать секретаря и доверенное лицо создателя Красной армии. Скажите это Негрину, и, если он захочет их арестовать, я завтра же посажу их всех в тюрьму». Из рассказа Видарте следует, что Морон получил информацию от Давида Васкеса Бальдоминоса[1359]. На самого Видарте было совершено покушение. Передняя ось его автомобиля была перебита, и он врезался в вяз[1360].

Для расследования дела Ирухо предоставил прокурору Грегорио Песесу Барба дель Брио широкие полномочия, и тот арестовал Васкеса Бальдоминоса, Фернандо Валенти, Хасинто Роселя Колому и Андреса Урресолу Очоа. Убежденный в невиновности Васкеса Бальдоминоса, разъяренный Габриэль Морон назвал Ирухо «несчастным безумцем» и немедленно освободил их, после чего их больше не арестовывали. Хотя Негрин одобрял прямоту Морона, он чувствовал, что его нужно заменить[1361]. В середине ноября на его место пришел Паулино Гомес Саис, который успешно справлялся с обязанностями уполномоченного от правительства в Каталонии с начала июня[1362]. Негрин, хотя и поддерживал отстранение Ортеги и имел серьезные подозрения в отношении Орлова, не был готов к новым разоблачениям, которые могли бы подорвать единство кабинета. Он принял сложное решение приостановить расследование Ирухо, потому что, выступая против неофициальных репрессий, он также считал, что безрассудное и, по сути, предательское восстание P.O.U.M. было недопустимо в военное время.

В целях укрепления безопасности республиканского государства летом 1937 года была проведена масштабная реорганизация контрразведывательных служб. 12 июня было расформировано Бюро спецслужб Генерального штаба армии Центра, которым командовал анархист Мануэль Сальгадо. Помимо опасений по поводу исчезновения заключенных при странных обстоятельствах существовали подозрения, что в штаб Сальгадо проникли фалангисты. На самом деле, его секретарем был фалангист Антонио Боутельер Эспанья. Функции Бюро спецслужб были объединены с функциями особых бригад и других групп, занимавшихся вопросами внутренней безопасности, и в результате был создан Специальный департамент государственной разведки (Departamento Especial de Información del Estado, DEDIDE). Первоначально возглавляемый Давидом Васкесом Бальдоминосом, новый орган был наделен полномочиями по борьбе со шпионажем и саботажем на территории, подконтрольной лоялистам, под прямым руководством министра внутренних дел Хулиана Сугасагоитии[1363]. СДГР преследовал не только сторонников Франко, но и левых, таких как P.O.U.M., чьи действия рассматривались как изменнически подрывные. Существовали значительные подозрения в отношении иностранцев: и P.O.U.M., и Интернациональные бригады считались потенциальными убежищами для шпионов – как стран «оси», так и – в более параноидальном видении НКВД – Четвертого Интернационала Троцкого. Республика, по сути, была чрезвычайно уязвима для вражеского шпионажа, будь то гестапо, OVRA или все более усложнявшаяся пятая колонна[1364]. 19 июня пал Бильбао. Постоянные поражения усиливали тревогу и паранойю.

Всего шесть недель спустя, 9 августа, Прието создал в Министерстве обороны военное контрразведывательное подразделение – Службу военных расследований (Servicio de Investigación Militar, SIM). По мере того как на нее возлагалась все бóльшая ответственность за сбор политической информации в тылу и, следовательно, за поддержание порядка в нем, в конце марта 1938 года СВР поглотила СДГР[1365]. Первоначально СВР подчинялась непосредственно Прието, который намекнул, что она была создана по совету советских «технических специалистов». Однако он также утверждал, что в свете дела Нина он не решался прислушаться к совету, опасаясь, что полиция будет действовать независимо от правительства, как это произошло с коммунистом Антонио Ортегой. Желая подчинить себе все республиканские спецслужбы, Прието назначил главой СВР своего друга Анхеля Диаса Басу, который, по словам Орлова, был дельцом, собиравшим дань с ночных клубов[1366].

По предложению Орлова через Мияху ключевая роль начальника СВР армии Центра (Мадрид) была первоначально отдана блестящему молодому офицеру, майору Густаво Дурану. Прието согласился и позже утверждал, будто знал, что Дуран был коммунистом, и держал его под наблюдением, назначив Анхеля Педреро Гарсию его заместителем. После расформирования бригады Гарсии Атаделя Педреро, его заместитель, некоторое время служил инспектором полиции в Чамбери в центре Мадрида, прежде чем в декабре его перевели в Бюро спецслужб Сальгадо в военном министерстве. Его увеличивавшаяся значимость в военной контрразведке привела к тому, что в октябре 1937 года он стал начальником СВР армии Центральной Испании[1367].

В указе о создании СВР Прието постановил, чтобы все агенты утверждались самим министром, а на их удостоверениях стояла его подпись. Однако Густаво Дуран действовал самостоятельно и назначил около 400 агентов СВР. Заявив, что все они были коммунистами (что Дуран и Орлов отрицали), Прието использовал предлог, будто Дуран был нужен на фронте, и отстранил его от работы в СВР всего через две недели после его вступления в должность. От имени Дурана вмешался Орлов. Педреро утверждал, что Дуран также получал поддержку от Эйтингона и Ивана Максимова, советника Генерального штаба армии Центра, других советских военных советников и Мияхи[1368].

Анхель Диас Баса, возглавлявший всю СВР, ненавидел эту должность и вскоре был временно заменен своим заместителем Пруденсио Саягесом. В поисках более подходящего долгосрочного назначения Прието выбрал майора, позже полковника, Мануэля Урибарри Баррутеля. По признанию самого Прието, это был провальный вариант. Находясь на фронте в Толедо, Урибарри, как утверждалось, участвовал в крупных грабежах. Поначалу он следовал указаниям Прието, но затем все больше и больше сближался с коммунистами[1369]. В конце концов в апреле 1938 года Урибарри дезертировал, прихватив с собой значительную сумму денег и драгоценности. Негрин воспользовался этой возможностью, чтобы провести чистку в СВР. По совету Сугасагоитии и Паулино Гомеса он назначил главой Службы военных расследований социалиста Сантьяго Гарсеса Арройо с целью ограничения влияния коммунистов[1370]. К февралю 1938 года работу в СВР могли получить только социалисты[1371].

Республика, как и другие демократические общества, столкнувшиеся с экзистенциальной угрозой, принимала такие недемократические меры, как цензура, интернирование без суда и следствия, временное ограничение гражданских свобод, запрет на забастовки в важнейших отраслях промышленности и призыв в армию. Чтобы ликвидировать сети пятой колонны и добиться признаний, с мая 1938 года СВР проводила незаконные аресты, а ее оперативники иногда применяли изощренные пытки, дезориентируя заключенных ярким светом, постоянными громкими звуками и ледяной водой. Кровати и скамейки ставились под острым углом, что затрудняло сон и сидение. Полы были усыпаны кирпичами и другими геометрическими блоками, чтобы заключенные не могли расхаживать взад-вперед, а только смотрели на стены, изогнутые и покрытые головокружительными узорами из кубов и спиралей, которые при специальном освещении создавали впечатление, будто стены движутся. Эти камеры были созданы в Барселоне в переоборудованном монастыре в Checa на [улице] де Вальмажор (Carrer de Vallmajor), или в изоляторе D, и в изоляторе G на улице Сарагоса (Carrer Saragossa). Оба объекта находились в ведении СВР. Психотехнические конструкции были разработаны эксцентричным международным аферистом по имени Альфонсо Лауренсич, входившим в Информационную группу секретной разведывательной службы Женералитета, когда ее поглотила СВР. Самопровозглашенный концертный пианист и архитектор, Лауренсич был французом австрийского происхождения и словенской национальности, служившим в Испанском иностранном легионе. Он состоял в CNT, UGT и P.O.U.M., зарабатывал на продаже фальшивых паспортов и в конце концов обманул СВР[1372].

Еще одним шагом республиканцев на пути к подавлению анархистского движения стало упразднение автономного Совета Арагона, созданного в начале октября 1936 года в Бухаралосе под председательством Хоакина Аскасо, лидера сарагосских строителей и представителя колонны Ортиса. Совет добился определенных успехов в ограничении бесчинств ополченцев в республиканском Арагоне, но его главная цель – координация «нужд войны и тыла» – так и не была достигнута, поскольку лидеры анархистских колонн стремились сохранить свою автономию. Республиканцы, социалисты и коммунисты считали Совет анархистской диктатурой, навязанной ополченцами. Центральное правительство смогло упразднить его в августе 1937 года лишь ценой насилия. Земли, подвергшиеся коллективизации, были возвращены владельцам, и с анархистскими репрессиями в регионе было покончено[1373].

Однако тайная война советских спецслужб против иностранных троцкистов оставалась вне контроля республиканских властей.

В сентябре 1937 года Орлову удалось устранить Эрвина Вольфа, ставшего секретарем Троцкого в Норвегии. В 1936 году Вольф сыграл ключевую роль в опровержении обвинений, выдвинутых на московском процессе, и являлся одной из центральных фигур в Международном секретариате, предшественнике Четвертого Интернационала. Он приехал в Испанию, чтобы работать с большевистско-ленинской группой Грандисо Муниса. 27 июля 1937 года его арестовали в Барселоне за подрывную деятельность, на следующий день отпустили, но тут же вновь арестовали. Вольф был официально освобожден 13 сентября, однако больше его никто не видел[1374].

Другим известным троцкистом, исчезнувшим десять дней спустя, стал австриец Курт Ландау. Бывший соратник Троцкого, Ландау долгое время занимался антисталинской деятельностью в Австрии, Германии, Франции и Испании. Используя псевдоним Вольф Бертрам, он работал секретарем Der Funke, международной коммунистической оппозиционной группы. В Испании он тесно сотрудничал с Андреу Нином и поддерживал связь между P.O.U.M. и иностранными журналистами и писателями, а также вел яростную полемику против милитаризации ополченцев и их включения в состав республиканской армии. Ландау возмутил Советы своим памфлетом Spain 1936, Germany 1918, опубликованным в декабре 1936 года, в котором сравнил подавление фрайкорами рабочих-революционеров в Германии в 1918 году со сталинской враждебностью к CNT и P.O.U.M. в Испании. В результате советская пропаганда назвала его «главарем банды террористов» и связным между гестапо и P.O.U.M [1375]. Курт Ландау оставался на свободе до 23 сентября 1937 года, когда был похищен из своего убежища советскими агентами. Как и Рейна и Вольфа, его больше никто не видел[1376].

Ходили слухи, что Станислав Ваупшасов, специалист по партизанским операциям, построил в подвале одного из зданий в Барселоне крематорий, и что он управлял им вместе с испанским агентом НКВД Хосе Кастело Пачеко. Тех, кто подлежал ликвидации, в ходе одной операции заманивали в здание и убивали, а их тела уничтожали[1377]. Произошло ли это с Рейном, Вольфом, Ландау и некоторыми другими исчезнувшими иностранцами, неизвестно. Мануэль Ирухо добился того, что Нин стал последним убитым испанским троцкистом, но он не мог остановить преследование советскими службами безопасности левых-иностранцев.

Пока русские продолжали проводить эти тайные операции, Негрин и его министры прилагали все усилия, чтобы упорядочить полицейские и судебные функции государства. В конце июня 1937 года был учрежден Специальный суд по делам о шпионаже и государственной измене. Это отражало мнение Негрина о недопустимости попрания авторитета государства. Однако он был категорически против любых самовольных форм репрессий, подобных тем, что применялись во зоне контроля франкистов[1378]. С одобрения Негрина Ирухо добился того, чтобы Специальный суд был укомплектован беспристрастными и неподкупными судьями. Многие рядовые ополченцы P.O.U.M. находились в тюрьме, возмущенные тем, что их держали вместе с фашистами и диверсантами. Им еще не были предъявлены официальные обвинения, и они ожидали разбирательств нового Специального суда. Среди них оказалось несколько иностранных антисталинистов, в том числе жена Курта Ландау Катя, арестованная Особой бригадой по приказу русских. Они намеревались выманить ее мужа из укрытия.

Когда Курт исчез, Катя потребовала проведения судебного расследования. К тому времени Ортега был уволен, и новый генеральный директор службы безопасности Негрина, баскский социалист Паулино Гомес, тщетно пытался определить местонахождение Курта. Когда власти не смогли прояснить судьбу ее мужа, Катя возглавила голодовку 500 заключенных женской тюрьмы в Барселоне. В дополнение к расследованию, начатому Гомесом, в ноябре 1937 года в Каталонию для проверки условий содержания в республиканских тюрьмах и расследования исчезновений Андреу Нина, Эрвина Вольфа, Марка Рейна и Курта Ландау прибыла международная следственная комиссия. Ее возглавляли Джон Макговерн (генеральный секретарь британской Независимой рабочей партии – радикальной левой группы Джорджа Оруэлла, отделившейся от Лейбористской партии) и французский пацифист профессор Фелисьен Шалле. Комиссии разрешили взять у Кати интервью в Центральной больнице, где она находилась в качестве пациента в результате своей голодовки[1379].

Ирухо навестил ее в больнице и убедил, что судебное разбирательство будет справедливым. Это повлияло на нее в достаточной степени, и она отменила голодовку. Когда Ирухо направил прокуроров и судей в каждую тюрьму с соответствующими документами, они были встречены аплодисментами заключенных, которые видели в них гарантов защиты от сталинских беззаконий[1380]. Все, что касалось роли испанских властей в деле Ландау, особенно успех требования Кати о проведении расследования и голодовки, контрастировало с тем, что делалось в зоне контроля мятежников. Женщины в повстанческих тюрьмах в 1938 году не могли объявить голодовку, так как у них почти не было еды, от которой они могли бы отказаться, и даже если бы они это сделали, это никого бы не волновало, и уж тем более министра.

Вскоре после вступления в должность министра Ирухо поручил председателю Верховного суда Мариано Гомесу разработать проект указа, который должен был применяться к преступлениям, совершенным в зоне контроля республиканцев с начала войны, включая все случаи внесудебных расправ. Он также предписывал пересмотр решений об освобождении обычных преступников, амнистированных Гарсией Оливером[1381]. 30 июля 1937 года Борис Степанов доложил Димитрову, что «фашист Ирухо» попытался арестовать Каррильо из-за Паракуэльоса и «организует систему проведения обысков у коммунистов, социалистов и анархистов, которые жестоко обращаются с заключенными-фашистами. Прикрываясь законом, этот министр юстиции освободил сотни и сотни арестованных фашистских агентов и замаскированных фашистов. Вместе с Сугасагоитией Ирухо делает все возможное и невозможное, чтобы спасти троцкистов и сорвать судебные процессы против них. И он сделает все возможное, чтобы оправдать их»[1382]. На самом деле, из-за противодействия коммунистов и анархистов указ Ирухо так и не был полностью применен.

Также примером подхода Ирухо стал случай генерала Хосе Асенсио Торрадо, который был арестован и обвинен в саботаже после стремительного падения Малаги в феврале 1937 года. Его судили в октябре того же года, как раз во время падения севера, и приговорили к тюремному заключению. В тюрьме Асенсио позволили написать и опубликовать книгу, защищавшую его позицию, и разослать экземпляры с автографом членам правительства. Книга открыто продавалась в книжных магазинах Барселоны. Ларго Кабальеро утверждал, что арест Асенсио и суд над ним стали результатом давления коммунистов на Прието. Если это так, то свидетельством независимости Негрина является не только то, что Асенсио смог опубликовать свою книгу, но и то, что после апелляции это дело было прекращено в июле 1938 года[1383].

Однако по мере усугубления ситуации на фронте деятельность Специального суда вышла за рамки первоначальных намерений Ирухо. Тем, кого признали виновным в шпионаже или саботаже, грозила казнь, однако смертных приговоров выносилось гораздо меньше, чем того требовали прокуроры, а из фактически вынесенных приводилось в исполнение еще меньше. В Каталонии, где суды, безусловно, были наиболее активны, с декабря 1937 года по 11 августа 1938 года было приведено в исполнение 166 таких приговоров, хотя после этого расстреляли только 7 человек. В отличие от военных судов в зоне контроля мятежников Специальный суд часто признавал обвиняемых невиновными. Более того, приговоры многих из признанных виновными были смягчены или отменены после апелляции. Тех, кого подозревали в менее серьезных правонарушениях, связанных с деятельностью пятой колонны, пропаганде пораженчества и продажах на черном рынке, интернировали либо в тюрьмы, либо в трудовые лагеря, созданные Гарсией Оливером. По мере ухудшения ситуации на фронте в течение 1938 года в тюрьмы начали сажать дезертиров и уклонистов[1384].

С ростом агрессивности пятой колонны Служба военных расследований становилась все более безжалостной, и в этой связи на первый план вышли несколько особенно жестоких личностей. Одной из них был Рамон Торресилья. Еще одним человеком, который нанес огромный ущерб репутации СВР, стал Лорето Апельянис Оден, бывший почтовый служащий, ставший инспектором полиции в Валенсии после ухода с поста руководителя Checa на [улице] де Сорни (Carrer de Sorní). Бригада Апельяниса сеяла ужас своими действиями в окрестностях Хативы. С августа 1937 года и до конца войны Апельянис был начальником СВР в Валенсии. Многие его боялись. Против него выдвигались обвинения в грабежах, пытках и убийствах. Утверждалось, что он получал указания непосредственно от Орлова. В марте 1939 года Апельянис был схвачен франкистами и расстрелян[1385].

С апреля 1938 года СВР управляла в Каталонии шестью трудовыми лагерями, условия содержания в которых считались суровыми, а дисциплина – жесткой. Были случаи расстрелов заключенных за попытку побега. Тем не менее в отличие от лагерей в зоне контроля мятежников здесь проводились уроки грамотности и другие образовательные курсы, а заключенные освобождались по окончании срока наказания[1386]. Самый большой тюремный лагерь в зоне контроля республиканцев находился в Альбатере в провинции Аликанте. Он был открыт в октябре 1937 года с целью осушения 40 000 гектаров солончаков и превращения их в пахотные земли[1387]. По мере того как в зоне контроля республиканцев усиливалась нехватка продовольствия, условия во всех лагерях также постепенно ухудшались, хотя они никогда не достигали уровня переполненности, недостаточности питания и жестокого обращения, который был характерен для лагерей в зоне контроля мятежников[1388].

К марту 1938 года Республика оказалась в тяжелейшем положении, была деморализована и сильно страдала от острой нехватки продовольствия и вооружения. Действительно, перспективы виделись настолько мрачными, что друг и союзник Негрина Прието, как и Асанья, пришел к выводу, что все потеряно. Прието выступал за переговоры и заключение мира, чтобы избежать бессмысленной гибели еще большего количества людей. На напряженных заседаниях кабинета министров 16 и 29 марта Прието поддержал Асанью, который предложил обратиться к французскому правительству с просьбой о посредничестве в прекращении войны. Негрин еще раз выразил свою убежденность в том, что война должна была продолжаться именно потому, что он осознавал, чтó ожидало побежденную Республику со стороны мстительных франкистов. Пораженный деморализующим воздействием слов Прието и решив, что Республика продолжит сопротивление, Негрин 5 апреля снял Прието с поста министра обороны. Десять дней спустя мятежники достигли Средиземного моря.

Сопротивление означало борьбу не только на фронте, но и в тылу. Принцип соблюдения судебных процедур не остановил войну со шпионами и диверсантами. СВР достигла значительного успеха в апреле того года, раскрыв в Барселоне несколько сетей пятой колонны и арестовав их членов. Британские и французские дипломаты взывали к помилованию 10 представителей пятой колонны, но кабинет министров проголосовал 7 голосами против 5 за их казнь в конце июня. Британский поверенный в делах Джон Лече сказал: «Я опасаюсь, что последствия этого на другой стороне могут быть серьезными, и предупредил об этом правительство, но председатель совета и его сторонники в кабинете министров безжалостны и, похоже, сейчас так же мало заботятся о своих людях, находящихся в руках Франко, как тот заботится о своих сторонниках здесь». Утром 25 июня 10 заключенных были расстреляны[1389].

По мере того как разгоралась битва на Эбро, милитаризация общества усиливалась. Контроль за тылом становился все более беспощадным по отношению к тем, кого подозревали в саботаже или шпионаже. Это вызывало серьезный дискомфорт у тех, кто считал, что в связи с потребностями военного времени демократические ценности Республики ставились под угрозу. Так, 9 августа 1938 года в кабинете министров произошел кризис, когда Негрин добился одобрения казни еще 62 членов пятой колонны на следующий день. Ирухо, теперь уже министр без портфеля, пожаловался на нарушения, допущенные СВР при проведении расследования. Негрин вышел из себя и обвинил его в «легалистской чепухе». Мятежники редко сообщали о проводимых казнях, а вот в зоне республиканцев о таком говорили: и теперь освещение этого решения в республиканской прессе привело к большому скандалу. Президент Асанья был шокирован. Франкисты немедленно ответили казнью 66 человек[1390]. На следующий день, когда Ирухо заявил, что СВР применяла пытки, Негрин пообещал немедленно это прекратить. Ирухо подал в отставку, хотя и не из-за этого. Он уволился в соответствии с соглашением между Женералитетом и баскским правительством в изгнании – в поддержку отставки Жауме Айгуадера в знак протеста против дальнейшего ограничения полномочий Женералитета[1391].

Весной 1938 года британцы создали комиссию по обмену под руководством фельдмаршала сэра Филипа Четуода. Связным комиссии с республиканскими властями был консерватор и католик Денис Кауэн, бывший вице-консул в Гаване. Он приехал в Барселону 20 августа и сразу же встретился с Альваресом дель Вайо, Хиралем, Негрином и Асаньей. Через два дня он сообщил, что республиканское правительство готово пойти «почти на все», чтобы обменять всех заключенных «при условии должной взаимности от другой стороны»[1392]. Действительно, республиканские министры были настолько готовы на все, что Лече счел необходимым защитить их от самих себя и поделился с комиссией Четуода своим предположением о том, что, с учетом «прежней несговорчивости и недобросовестности франкистов, было бы лучше, чтобы первые шаги совершили они»[1393].

Кауэн обратился к Альваресу дель Вайо с просьбой приостановить проведение казней, отметив, что это создаст для Республики более благоприятную атмосферу. Дель Вайо передал это предложение Негрину, и кабинет согласился приостановить исполнение смертных приговоров до 30 сентября в целях подготовки почвы для переговоров о всеобщей амнистии с обеих сторон. Однако от Бургоса никакой взаимности не последовало; мятежники лишь выпустили по радио коммюнике, в котором говорилось, что система отправления правосудия Франко являлась настолько безупречной, что причин идти на подобные уступки не было. Тем не менее, чтобы облегчить работу Четуода, Негрин взял на себя обязательство не возобновлять осуществление казней до 11 октября. Хотя власти Бургоса по-прежнему отказывались от ответных шагов, Негрин незадолго до 11 октября сообщил Кауэну, что продлит приостановку до конца месяца и не будет разрешать новые казни без предварительного уведомления комиссии Четуода.

Одна из проблем заключалась в том, что в зоне контроля республиканцев к смерти были приговорены менее 300 человек, а на территории мятежников – тысячи. Негрин предложил смягчить все смертные приговоры с обеих сторон, но Бургос отказался. В течение всего периода после приостановки республиканцами исполнения смертных приговоров франкисты продолжали казнить приговоренных к смерти. Кауэн опасался, что это спровоцирует репрессии со стороны республиканцев. Он напомнил Негрину о его заявлении о том, что его политика заключалась в «милосердии до бесконечности». В ответ Негрин обязался рекомендовать кабинету министров не применять никаких репрессий[1394]. Мораторий на казни был продлен до конца декабря. В канун Рождества 1938 года Негрин выступил с обращением, в котором, ссылаясь на «нормы терпимости и цивилизованности, составляющие суть нашего основного закона», призвал Франко «прекратить ненужную жестокость». Указав на то, что Республика приостановила проведение казней четыре месяца назад, он призвал Франко ответить тем же[1395].

Четуод встретился в Бургосе с графом Хорданой, министром иностранных дел Франко, и тот лживо заявил, что «с его стороны были казнены только те люди, которые совершили ужасные преступления и получили приговор после справедливого судебного разбирательства». В поддержку этой лжи Хордана привел заявление начальника Военно-юридического корпуса Франко, подполковника Лоренсо Мартинеса Фусета, о том, что режим Бургоса не казнил никого за политические взгляды или даже за взятие в руки оружия, а «только за совершение преступлений, которые по общему праву заслуживали бы смерти». Поэтому, по его словам, Франко не мог вмешиваться и был готов пойти на риск применения репрессий со стороны республиканцев[1396]. В середине ноября Четуод написал министру иностранных дел лорду Галифаксу:

Мне трудно описать ужас, который я испытываю в отношении Испании после беседы с Франко три дня назад. Он хуже красных, и я не смог помешать ему казнить его несчастных пленников. А когда на днях мне удалось переправить через линию фронта 140 человек из кубинского посольства в Мадриде, Франко, несмотря на свое обещание, откровенно отказался отпустить кого-либо взамен. А когда он все-таки прислал людей, почти половина из них оказались не теми, кого он обещал освободить, а преступниками, которые сидели в тюрьме, причем многие из них – еще до начала войны[1397].

И снова Франко отказался от соглашения об обмене после того, как республиканское правительство уже сделало возможным переход многих своих заключенных на территорию мятежников[1398]. Между тем, когда война близилась к концу, Франко отказался обменять 40 или 50 старших офицеров в обмен на своих сторонников в посольствах. По словам Четуода, Франко делал ставку – и, как оказалось, успешно – на то, что республиканцы смогут предотвратить любой вред, который им мог быть причинен[1399].

В своем выступлении перед Постоянным комитетом кортесов через шесть месяцев после прихода к власти Негрин упомянул о собственных усилиях, а также усилиях Сугасагоитии и Ирухо, направленных на обеспечение соблюдения правовых норм. Его речь была, по сути, хвалебным гимном восстановлению преемственными республиканскими правительствами нормальной жизни[1400]. Тем не менее между Негрином и Ирухо в связи с предстоявшим судом над членами исполнительного комитета P.O.U.M. и расследованием обстоятельств смерти Нина существовали серьезные трения[1401]. Когда в октябре 1938 года состоялся суд, Ирухо уже ушел с поста министра юстиции. Из-за упрощенных процедур Специальный суд в шутку называли «фотобудкой». Поступали жалобы на то, что адвокаты не могли представлять своих клиентов должным образом, что показания полиции давались без установления личностей свидетелей или что единственными доказательствами были признания, полученные СВР. Тот факт, что подобные жалобы могли быть опубликованы и услышаны, представлял собой еще один резкий контраст с зоной контроля мятежников[1402].

На посту министра юстиции Ирухо заменил друг Негрина, республиканец Мариано Ансо. Однако Ирухо остался в кабинете в качестве министра без портфеля, тем самым обеспечив необходимость обязательного утверждения кабинетом любых смертных приговоров, вынесенных Специальным судом. Судебный процесс над семью членами исполнительного комитета P.O.U.M. проходил в атмосфере огромной напряженности последних этапов решающей битвы на Эбро. Тем не менее, как и обещал Ирухо Кате Ландау, он был проведен с соблюдением всех судебных гарантий. Ирухо в то время находился в Париже, но вернулся, чтобы выступить на суде, как и Хулиан Сугасагоития, в качестве свидетеля. Их заявления сыграли важнейшую роль в решении прокурора отозвать требование о смертной казни. Двое из обвиняемых были оправданы, а пятеро получили тюремные сроки. Все они бежали из Испании в конце войны[1403].

После поражения на Эбро, когда войска Франко вторглись в Каталонию, основная масса заключенных, содержавшихся в Республике, 23 января 1939 года была эвакуирована. Тысячи людей пересекли границу с Францией. Однако в Пон-де-Молинсе Негрин приказал перевести нескольких наиболее важных из них в центральную зону, где их можно было использовать для обмена пленными. Среди них оказался епископ Ансельмо Поланко, захваченный республиканскими войсками при взятии Теруэля в январе 1938 года. Сначала Поланко поместили в тюрьму в Валенсии, но вскоре перевели в Барселону, где он оставался до конца войны. Епископа содержали в комфортных условиях; ему позволялось заниматься духовной практикой и служить мессы для своих сокамерников. Правительство хотело избежать скандала, связанного с заключением Поланко, но Франко заблокировал попытки Прието обменять его через Красный Крест на четырнадцатилетнего сына генерала Рохо.

Пока остатки разгромленной республиканской армии пускались в неопределенное изгнание, преследуемые сторонниками мятежников среди гражданского населения, приказы Негрина об обеспечении безопасности заключенных были проигнорированы.

В Пон-де-Молинс прибыл грузовик с 30 солдатами под командованием майора Педро Диаса и забрал заключенных, якобы для того, чтобы переправить их в порт Росеса. Конвой остановился у оврага в местечке под названием Кан-де-Третсе, и заключенные были расстреляны. Их трупы облили бензином и подожгли. Среди 42 жертв оказалась бóльшая часть высокопоставленных лиц из числа мятежников, захваченных в Теруэле: епископ Поланко и его главный викарий, военный командир полковник Рей д’Аркурт, глава Гражданской гвардии и начальник полиции. В числе убитых были 21 итальянец и 1 немец, взятые в плен в Гвадалахаре. Этот бессмысленный акт возмездия стал символом красного варварства. В 1995 году Поланко был беатифицирован Ватиканом[1404].

После падения Каталонии в январе 1939 года и бегства сотен тысяч мирных жителей Негрин на последнем заседании кортесов в Фигерасе представил план прекращения войны в обмен на соблюдение Франко определенных условий, прежде всего недопущения репрессий[1405]. План был представлен британским и французским делегатам, и те ответили, что правительство Бургоса не интересовали гуманитарные соображения, миротворчество или великодушие и что оно в любом случае заявит, будто наказывает только за обычные преступления. Его лицемерие подчеркнул и Негрин, заметив: «В такой жестокой и беспощадной гражданской войне, как наша, обычным преступлением является либо все, либо ничего». Поэтому он предложил себя в качестве искупительной жертвы: он сдастся, если Франко согласится на его символическую казнь в обмен на жизни тысяч невинных мирных жителей Республики. Он не сообщил об этом предложении большинству членов своего кабинета, за исключением Сугасагоитии[1406].

Франко проигнорировал предложение Негрина. Правительство оставалось в Испании в замке в Фигерасе до тех пор, пока 9 февраля последние части республиканской армии не пересекли границу с Францией. Накануне вечером один из немногочисленных коллег Негрина, оставшихся с ним, его друг доктор Рафаэль Мендес, генеральный директор корпуса карабинеров, сказал Хулио Альваресу дель Вайо: «Я не знаю, что мы здесь делаем. Я боюсь, что сегодня ночью нас разбудят приклады карлистских винтовок». Негрин отозвал Мендеса в сторону и сказал: «Мы не уйдем отсюда, пока последний солдат не пересечет границу».

Чтобы убедиться, что эти республиканцы не станут жертвами репрессий Франко, он прождал восемнадцать часов, пока не прибыл генерал Рохо и не объявил, что все республиканские войска пересекли границу с Францией. Только после этого Негрин отправился в Тулузу, чтобы сесть на самолет и вернуться в Аликанте. Некоторые министры считали его сумасшедшим, но он объяснился так: «Если бы я не сделал этого тогда, то сегодня умер бы от стыда»[1407]. Вернувшись в Испанию, он попытался реорганизовать военные силы центра, чтобы они могли оказывать сопротивление либо до тех пор, пока в Европе не началась бы война, либо, по крайней мере, до тех пор, пока массовая эвакуация не обеспечила бы минимально возможное число жертв среди республиканцев. 16 февраля Негрин провел в Альбасете совещание с высшим военным командованием. Убедившись, что моральный дух рядовых солдат, был, по-видимому, высоким, он удивился, когда старшие офицеры стали настаивать на необходимости скорейшего окончания войны. На вопрос, почему он не просил о мире, он ответил: «Потому что попросить о мире – значит спровоцировать катастрофу»[1408].

Как писал позже его друг, американский журналист Луис Фишер, «Негрин и дель Вайо надеялись, продержавшись еще немного, добиться от Франко обещания о пощаде и помиловании и выиграть время для бегства тех, за чью голову была назначена награда»[1409]. Мысль о том, что Франко мог гарантировать недопущение репрессий против побежденных, была напрасной ввиду того, что его Закон о политической ответственности, принятый 9 февраля, согласно которому сторонники Республики фактически считались виновными в военном мятеже, что в мире перевернутой морали Франко означало всех тех, кто не поддержал военный переворот 1936 года. Негрин был убежден в возможности борьбы до самого конца, из-за чего Прието обвинял его в ответственности за «массовую гекатомбу». Прието утверждал, что мир путем переговоров был возможен, и обвинял политику сопротивления в мести франкистов. Это свидетельствовало либо о преступном незнании того, чтó творили мятежники на захваченных территориях, либо о циничном стремлении нажить политический капитал, чтобы использовать его против Негрина в предстоявшей борьбе республиканцев за власть в изгнании. Негрин с долей горечи размышлял о тех, кто просто хотел, чтобы война закончилась, «не думая о миллионах несчастных, которые не могли спастись»[1410]. В итоге его надежды на то, что сопротивление спасет больше республиканцев, были разрушены как переворотом полковника Сехисмундо Касадо в марте 1939 года, так и самим Франко. Охваченный больше печалью, чем гневом, он сказал Постоянному комитету кортесов: «Мы все еще могли бы сопротивляться и держаться, и это было нашей обязанностью. Мы были обязаны остаться, чтобы спасти тех, кто теперь будет убит или окажется в концентрационных лагерях». По его словам, как показали события, благодаря Касадо существование Республики закончилось «катастрофой и позором»[1411].