Франко однажды заявил, что никогда не будет бомбить Мадрид, но уже в сентябре 1936 года начались крупные бомбовые налеты. Однако он позаботился о том, чтобы Баррио-де-Саламанка, самый богатый район столицы, пострадал как можно меньше. Поэтому его улицы были переполнены, а ночью люди, не имевшие возможности укрыться на станциях метро, спали на тротуарах больших бульваров Баррио, таких как Саламанка, Веласкес, Гойя и Принсипе-де-Вергара. Налеты на остальные районы города не только не подорвали боевой дух мадридцев, но, наоборот, вызвали глубокую ненависть к мятежникам, причем непосредственными объектами этой ненависти стали те, кого считали их сторонниками и кто находился в столице. К ним относились как еще не выявленные члены пятой колонны, так и правые, уже заключенные в тюрьму. В паранойе осады их без разбора считали представителями пятой колонны.

Ненависть разгорелась с новой силой, когда самолеты мятежников засыпали город листовками, в которых сообщалось, что за каждого заключенного, убитого в Мадриде, будут расстреляны 10 республиканцев. Республиканская газета La Voz подстегнула враждебность, заявив, что «Мадрид, по оценкам, в случае поражения станет страшной ареной для 100 000 жертвоприношений». На основании сделанного Африканскими колоннами на юге предполагалось, что каждого, кто являлся членом любой партии или группы, связанной с Народным фронтом, занимал государственный пост или был членом профсоюза, ожидал расстрел. «После окончательной кровавой вакханалии, когда варварское возмездие врагов свободы свершится, когда будут убиты самые видные представители левой буржуазии и пролетариата, 22 000 000 испанцев попадут в самое жестокое и унизительное рабство»[1128]. Другая республиканская газета, Informaciones, сообщила, что Кейпо де Льяно сказал британскому журналисту: победившие мятежники расстреляют половину Мадрида[1129].

Однако с точки зрения распространения страха и ненависти ничто не могло сравниться с произошедшим через две недели после жуткого предсказания в La Voz. 16 ноября дипломатам, все еще находившимся в Мадриде, показали чудовищно изуродованный труп летчика-республиканца. Накануне он совершил аварийную посадку в тылу франкистов около Сеговии. Его забили до смерти, а тело протащили по улицам города. Затем похитители потрудились расчленить его, положить части тела в коробку, прикрепить парашют, погрузить коробку в самолет, доставить ее в Мадрид и сбросить над аэродромом в Барахасе. В коробке была записка, в которой говорилось: «Это подарок для главы красных ВВС, чтобы он знал, какая участь ожидает его и всех его большевиков»[1130].

В клаустрофобии, порожденной осадой, ежедневный ужас давно нашел свое выражение в народном гневе, направленном на заключенных. Мощное сочетание страха и возмущения неизбежно подпитывало действия многочисленных групп ополченцев, оперировавших в Мадриде, будь то независимые отряды дружинников или «официальные» группы, такие как Ополчение охраны тыла (ООТ), созданное в середине сентября, или те, что все еще действовали в рамках Провинциального общественного следственного комитета (ПОСК). Наглядным примером этого стали события в тюрьме «Модело» 22 августа и дальнейшие «изъятия» узников из тюрем. Ни простые граждане, ни политические лидеры не проводили существенного различия между активной пятой колонной и почти 8000 правых заключенных. На этом этапе пятая колонна была далека от той организованной сети, которой она стала в 1937 году, и действия снайперов, диверсантов и пораженцев носили сравнительно случайный характер. Однако среди задержанных сторонников мятежников было много людей, особенно военных офицеров, считавшихся потенциально очень опасными.

По мере того как колонны Франко продвигались все ближе к столице, к всеобщей ненависти к правым добавилась гораздо более конкретная озабоченность присутствием в мадридских тюрьмах большого количества опытных правых офицеров, которые уже категорически отказались от индивидуальных и коллективных приглашений исполнить клятву верности Республике и присоединиться к защите столицы. Находясь на грани между выживанием и уничтожением, республиканские военные и политические власти были твердо намерены не допустить, чтобы эти люди составили основу новых подразделений повстанческих колонн. Это стало решающим фактором, определившим дальнейшую судьбу заключенных в ноябре 1936 года.

Уже 1 ноября эта проблема обсуждалась на напряженном заседании Военного комиссариата – органа, созданного двумя неделями ранее под председательством министра иностранных дел, социалиста Хулио Альвареса дель Вайо. Задачей Военного комиссариата было следить за лояльностью новой Народной армии, сформированной после передачи «всех вооруженных и организованных сил» под командование военного министра, то есть начала милитаризации ополчения[1131]. Когда 1 ноября был поднят вопрос о заключенных, Альварес дель Вайо покинул заседание и пошел за советом к Ларго Кабальеро. Вернувшись, он сообщил, что премьер-министр приказал министру внутренних дел Анхелю Галарсе организовать эвакуацию заключенных; однако в течение следующих пяти дней ничего сделано не было[1132].

2 ноября группа анархистов пришла в тюрьму «Сан-Антон» (ранее это был монастырь Святого Антония Падуанского), и отобрала личные дела 400 военных офицеров, содержавшихся там. Они допросили самых молодых и предложили им принять участие в борьбе за Республику. Все офицеры отказались, что было расценено как мятеж. 4 ноября пал расположенный южнее Хетафе, и в тот же день народный трибунал «судил» от 30 до 40 офицеров. После подтверждения того, что они отказались от присяги на верность, на рассвете 5 ноября их вывели из тюрьмы и расстреляли. Еще 40 человек были взяты позже в тот же день и также расстреляны на окраине столицы. На следующий день 173 человека эвакуировали тремя партиями. Первая и третья, в каждой из которых было по 59 заключенных, благополучно добрались до Алькала-де-Энареса. 55 заключенных из второго конвоя казнили в Паракуэльосе, на полпути к Алькале. Эти эвакуации 6 ноября – но не убийства – были санкционированы генеральным директором службы безопасности Мануэлем Муньосом, который также отдал приказ об эвакуации из женской тюрьмы «Вентас» в период с 27 октября по 2 ноября[1133].

Из-за трибуналов, проводившихся агентами ПОСК, с конца октября случаи «изъятий» из тюрем участились. Их незаконность глубоко расстраивала высокопоставленных республиканцев. Генеральный секретарь Коллегии адвокатов Луис Субильяга и исполняющий обязанности председателя Верховного суда Мариано Гомес пошли на экстраординарный шаг и обратились за помощью к анархисту Мельчору Родригесу, чьи усилия по спасению многих правых уже вызывали подозрения у его товарищей. Включение в состав правительства 4 ноября 4 министров-анархистов – Хуана Лопеса (Министерство торговли), Федерики Монтсен (Министерство здравоохранения), Хуана Пейро (Министерство промышленности) и Хуана Гарсии Оливера (Министерство юстиции) – позволило Субильяге и Гомесу надеяться, что гуманитарные усилия Мельчора получат некоторую поддержку со стороны государства. На самом деле Гарсия Оливер был одним из основателей FAI вместе с Дуррути. Его история частых тюремных заключений за террористические акты делала его необычным кандидатом. Смысл был в надежде, что он сможет убедить рядовых анархистов в том, что отправление правосудия могло быть оставлено государству. Субильяга и Гомес хотели, чтобы он назначил Мельчора Родригеса на пост генерального директора тюрем, вакантный после отставки Педро Вильяра Гомеса в конце сентября. Однако на фоне угрозы Мадриду со стороны колонн Франко защита заключенных не являлась для Гарсии Оливера приоритетом.

Не проконсультировавшись предварительно с региональным и национальным комитетами CNT, которые были глубоко замешаны в репрессиях и поэтому с большим подозрением относились к Мельчору Родригесу, Гарсия Оливер отказался назначить его генеральным директором тюрем. Он привлек двух доверенных ставленников CNT, приехавших с ним из Барселоны, Хуана Антонио Карнеро и Жауме Небота: первый стал генеральным директором тюрем, а второй – генеральным инспектором тюрем[1134]. Вместо того чтобы пресекать зверства, Гарсия Оливер поставил перед Неботом задачу найти и уничтожить уголовные дела всех членов CNT или FAI, которые когда-либо сидели в тюрьме[1135].

Продвигаясь через университетский городок и Каса-де-Кампо, к 6 ноября мятежники оказались всего в 200 ярдах от самой большой из тюрем – «Модело» в районе Аргуэльес. Франкистские офицеры позже утверждали, что передовые подразделения «Регуларес» сформировали в этот день отряды захвата, которым удалось проникнуть внутрь тюрьмы «Модело» и спасти некоторых заключенных. Подобные рейды привели к размещению рядом с тюрьмой подразделений Интернациональных бригад[1136]. Большинство из примерно 2000 военных офицеров, находившихся в «Модело», уже продемонстрировали свою готовность и даже желание присоединиться к осаждавшим столицу войскам, отвергнув призывы к борьбе за Республику. Успешные попытки спасения могли только укрепить их решимость. Действительно, они не скрывали своего восторга по поводу событий снаружи, угрожали тюремщикам и громко заявляли о намерениях примкнуть к своим товарищам-мятежникам, как только представится такая возможность[1137]. Это стало бы мощным подкреплением для сил Франко.

В связи с этим в первой половине дня 6 ноября было принято необходимое решение об отъезде кабинета Ларго Кабальеро в Валенсию[1138]. Из-за различий в мемуарах точное время событий того дня можно установить лишь приблизительно. Вскоре после завершения судьбоносного заседания, вероятно, где-то между 16:00 и 17:00, заместитель военного министра генерал Хосе Асенсио Торрадо встретился с генералами Себастьяном Посасом, начальником оперативного управления армии Центра, и Хосе Мияхой Менентом, начальником 1-й военной дивизии. После продолжительной беседы он вручил каждому из них запечатанный конверт с надписью «Совершенно секретно. Не вскрывать до 6:00 завтрашнего дня». Учитывая срочность ситуации, оба генерала проигнорировали инструкцию и вскрыли конверты, как только Асенсио отбыл в Валенсию. Каждый нашел в своем конверте приказ, предназначенный для другого. Посас получил приказ создать новый штаб армии Центра в Таранконе на пути в Валенсию. Мияха был назначен ответственным за оборону столицы и получил приказ создать орган под названием Хунта обороны (Junta de Defensa), который должен был обладать всеми правительственными полномочиями в Мадриде и его окрестностях. Если бы они выполнили указание не вскрывать конверты и вернулись в свои штаб-квартиры, то увидели бы эти приказы, находясь за много миль друг от друга, что имело бы катастрофические последствия для обороны города. Тот, кто запечатал конверты, вероятно, являлся сторонником мятежников[1139].

По мнению кабинета министров и большого количества чиновников, бежавших в Валенсию, столица была обречена, а Хунте оставалось лишь обеспечить это неизбежное падение. На деле же, под невыносимым давлением и вопреки всем обстоятельствам, ей предстояло одержать почти чудесную победу[1140]. Грандиозная задача Мияхи заключалась в организации военной и гражданской обороны Мадрида одновременно с обеспечением продовольствием и кровом горожан и беженцев, заполонивших улицы столицы. Кроме того, он должен был бороться с насилием checas и действиями пятой колонны[1141]. Таким образом, Хунта обороны действовала, как настоящее локальное правительство, «министрами» в нем были советники, а их заместители выбирались из всего числа партий, входивших в центральное правительство. Однако Мияха в поисках помощи обратился в первую очередь к коммунистам. И они были готовы и ждали.

Сразу после заседания кабинета министров, состоявшегося ранее днем, два министра-коммуниста, Хесус Эрнандес и Висенте Урибе, сообщили об эвакуации правительства высшему руководству Partido Comunista de España, Педро Чеке и Антонио Михе. Чека (чье имя совершенно не связано с checas) был организационным секретарем PCE. Он и Михе фактически руководили партией во время частых отлучек тяжелобольного генерального секретаря Хосе Диаса. Они все обсудили и разработали планы. Удивительно, но среди участников были два молодых лидера JSU, Сантьяго Каррильо Соларес и Хосе Касорла Мауре, являвшиеся, по крайней мере теоретически, членами социалистической партии, а не коммунистической, в которую они официально вступили только на следующий день. Их присутствие на этом собрании свидетельствует о том, что фактически они уже находились в высших эшелонах PCE.

Поздно вечером Чека и Михе договорились с Мияхой об условиях участия коммунистов в работе Хунты обороны. Благодарный Мияха с готовностью принял их предложение о том, чтобы PCE управляла двумя «министерствами», или Советами, в Хунте – военным и охраны общественного порядка. Он также принял их конкретные предложения по кандидатурам: Антонио Михе назначили на должность военного советника; Исидоро Диегес Дуэньяс стал его заместителем; Каррильо утвердили на пост советника по охране общественного порядка с заместителем в лице Касорлы. Каррильо позже вспоминал: «В тот же вечер 6 ноября я приступил к выполнению своих обязанностей вместе с Михе и другими». Затем Михе, Каррильо и Касорла отправились к премьер-министру, чтобы тот выступил с заявлением, в котором объяснил бы отъезд правительства жителям Мадрида. Ларго Кабальеро отрицал, что правительство собиралось уезжать, несмотря на груду чемоданов у его кабинета. Глубоко разочарованные ложью своего сломленного героя, они вернулись в Центральный комитет PCE[1142].

Несколько источников подтвердили, что Каррильо смог назначить своих подчиненных в Совете по охране общественного порядка и поставить перед ними задачи сразу после встречи с Мияхой поздно вечером 6 ноября. Под руководством элегантного интеллигента Сегундо Серрано Понселы из JSU был создан подкомитет под названием Комиссия по охране общественного порядка. На нее была возложена ответственность за работу Главного управления безопасности в Мадриде[1143]. Рамон Торресилья Гихарро, один из членов Комиссии по охране общественного порядка, рассказал следователям после того, как в 1939 году его схватили франкисты, что назначения Каррильо и Серрано Понселы вступили в силу ночью 6 ноября. Торресилья также сообщил, что он и другие члены Комиссии начали проводить собрания и принимать решения с самого раннего утра 7 ноября. Другой член Комиссии, Артуро Гарсия де ла Роса, подтвердил это в интервью ирландскому историку Иэну Гибсону[1144]. Анархист Грегорио Гальего подчеркнул способность коммунистов действовать быстро: «Мы поняли, что операция была слишком хорошо подготовлена и спланирована, чтобы быть импровизацией»[1145].

Было уже около девяти часов вечера, когда Мияха сел со своим адъютантом и секретарем, чтобы обдумать проблему создания Хунты обороны. Пока они все еще перебирали имена возможных советников, приехала делегация коммунистов, которая успешно выдвинула свои кандидатуры в Военный совет и Совет по охране общественного порядка. Поскольку коммунисты уже определились со штатом, эти два совета смогли сразу же приступить к работе. Так как ему пришлось удерживать город самостоятельно, бóльшую часть оставшегося времени в ночь с 6 на 7 ноября Мияха посвятил попыткам выяснить, какими силами и оружием он располагал. В 7:00 7 ноября Мияха отправился к генеральному военному комиссару, надеясь установить контакт с другими политическими лидерами. До этого в военном министерстве ежедневно проводились совещания, на которых обсуждался ход конфликта. Теперь же Мияха обнаружил, что большинство из тех, с кем он хотел встретиться, бежали в Валенсию вместе с правительством. Таким образом, остальной штат Хунты ему удалось собрать не сразу, а постепенно в течение утра. По словам различных очевидцев, окончательный список был готов только к 11:00. Он состоял в основном из молодых представителей различных партий и профсоюзов[1146].

Первое официальное заседание спешно сформированной Хунты обороны состоялось лишь ближе к вечеру 7 ноября. Однако нет никаких сомнений в том, что с вечера предыдущего дня общая оперативная ответственность за заключенных лежала на трех персонах: Сантьяго Каррильо Соларесе, его заместителе Хосе Касорле Мауре и Сегундо Серрано Понселе, который фактически являлся генеральным директором службы безопасности Мадрида. Очевидно, что ключевые решения по поводу содержавшихся в тюрьмах были приняты в вакууме между отъездом правительства в Валенсию вечером 6 ноября и официальным созданием Хунты обороны двадцать четыре часа спустя. Все же невозможно представить, чтобы эти решения принимались в одиночку тремя неопытными молодыми людьми в возрасте двадцати одного года (Каррильо), тридцати (Касорла) и двадцати четырех лет (Серрано Понсела). Как мы увидим далее, санкционирование их оперативных решений должно было исходить от гораздо более высокопоставленных лиц. Безусловно, для этого требовалось согласие Чеки и Михе, которые, в свою очередь, нуждались в одобрении Мияхи и, вероятно, советских советников. В охваченном ужасом городе помощь русских в виде танков, самолетов, Интернациональных бригад и технического опыта гарантировала, что их советы будут востребованы и приняты с благодарностью. Также для реализации этих оперативных решений была необходима – и действительно получена – помощь со стороны анархистского движения.

Таким образом, в санкционировании, организации и осуществлении того, что произошло с заключенными, участвовали множество людей. Однако из-за назначения Каррильо советником по охране общественного порядка, а также его дальнейшего повышения в коммунистической партии до генерального секретаря на него возложили единоличную ответственность за последовавшие за этим смерти. Это абсурд, но это не значит, что он вообще не нес никакой ответственности. Оценка ее степени должна начинаться с разбора вопроса о том, почему двадцатиоднолетний представитель социалистической молодежи занял столь важный и влиятельный пост. На самом деле Каррильо был не совсем тем, кем казался в то время. Поздно вечером 6 ноября, после встречи с Мияхой, Каррильо вместе с Серрано Понселой, Касорлой и другими официально вступил в коммунистическую партию. К ним не предъявлялись строгие требования по вступлению. В ходе едва ли официальной церемонии они просто сообщили Хосе Диасу и Педро Чеке о своем желании и тут же были приняты в партию[1147].

Краткость этой процедуры свидетельствует о том, что Каррильо уже являлся важной «подводной лодкой» коммунистов в социалистической партии. Находясь в тюрьме после восстания шахтеров в Астурии в октябре 1934 года и будучи генеральным секретарем молодежного движения социалистов (Federación de Juventudes Socialistas), он начал выступать за его слияние с численно меньшим коммунистическим аналогом, Unión de Juventudes Comunistas. Это заметили агенты Коминтерна, и Каррильо определили в качестве кандидата для вербовки. Самый высокопоставленный представитель Коминтерна в Испании, аргентинец Витторио Кодовилья, устроил его приглашение в Москву для обсуждения возможности объединения FJS с UJC. Выйдя из тюрьмы после выборов 16 февраля 1936 года, Каррильо сразу же подал заявление на получение паспорта для поездки в СССР. Для него это была ослепительная перспектива. После года заключения вместе с Ларго Кабальеро Каррильо, как и другие видные члены Federación de Juventudes Socialistas, почувствовал, что PSOE превратилась в партию вчерашнего дня. Руководство социалистов, состоявшее из мужчин среднего возраста, редко подпускало молодых активистов к влиятельным постам в своих склеротических структурах. 3 марта Каррильо отправился в Москву в качестве гостя КИМ (Коммунистического интернационала молодежи). КИМ находился под пристальным наблюдением советской разведки, НКВД (Народного комиссариата внутренних дел). Таким образом, весьма вероятно, что Каррильо, которого уже определили в потенциальные звезды Коминтерна, прошел тщательную проверку в Москве и должен был убедить начальство в своей лояльности Советскому Союзу.

По возвращении в Испанию Каррильо 31 марта принял участие в заседании Центрального комитета коммунистической партии, на котором предложил социалистической молодежи вступить в КИМ, а PSOE – объединиться с PCE и войти в Коминтерн. Присутствие на заседаниях Центрального комитета было привилегией, обычно недоступной посторонним[1148]. В своих мемуарах Каррильо сделал еще более поразительное признание, что к началу ноября 1936 года, формально все еще являясь членом социалистической партии, он присутствовал на заседаниях Политбюро PCE, а это свидетельствует о его высоком служебном положении[1149]. В апреле 1936 года с помощью Кодовильи он добился соглашения об объединении молодежных движений социалистов и коммунистов (FJS и UJC) в Объединенную социалистическую молодежь (Juventudes Socialistas Unificadas). В некоторых районах Испании, хотя и не во всех, объединение произошло сразу же. В сентябре Каррильо назначили генеральным секретарем нового молодежного движения, которое кое-где было коммунистической организацией. В широком смысле JSU представляла собой серьезное продвижение коммунистического влияния за счет социалистической партии. К этому моменту Каррильо если еще и не являлся членом PCE, то был очень близок к тому, чтобы им стать.

Когда ранним утром 7 ноября Серрано Понсела взялся за управление Комиссией по охране общественного порядка, он смог использовать приказы об эвакуации заключенных, оставленные генеральным директором службы безопасности Мануэлем Муньосом перед отъездом из Мадрида в Валенсию[1150]. Немец Феликс Шлайер, ярый сторонник мятежников, заявил, что начальник тюрьмы «Модело» показал ему приказ об освобождении заключенных, который был подписан Висенте Хираутой Линаресом, главой полиции и заместителем Муньоса. Более того, Шлайер полагал, что Хираута подписал его по устному указанию Муньоса. Не исключено, что вместо того, чтобы подписывать приказы, Муньос велел своему заместителю составить необходимый документ. Шлайер также утверждал, будто, как ему позже сообщили, это действие Муньоса было ценой, которую он заплатил ополченцам-коммунистам, мешавшим ему присоединиться к остальным членам правительства в Валенсии. Доказательств этого не обнаружено[1151]. В любом случае приказы об эвакуации не были конкретными инструкциями по убийству, о чем свидетельствует благополучное прибытие некоторых эвакуированных заключенных в пункты назначения.

Кто бы ни подписал приказы, в условиях коллапса административных структур и всеобщей народной паники эвакуация 8000 заключенных казалась невозможной. Тем не менее Совет по охране общественного порядка во главе с Каррильо взялся за эту задачу[1152]. В итоге эвакуация превратилась в резню. Остаток данной главы посвящен попытке прояснить на основе имеющихся доказательств, чтó произошло, кто принял решение об этом и кто его осуществил.

Среди тех, кто настаивал на эвакуации – не обязательно казни – заключенных, были представители республиканских военных властей, генерал Мияха и его начальник штаба Висенте Рохо, высокопоставленные русские, находившиеся в Мадриде, и руководство коммунистической партии. Учитывая тот факт, что советские представители оказывали важнейшую военную помощь и они имели опыт обороны Петрограда во время Гражданской войны в России[1153], неудивительно, что к ним обращались за советами. Самыми высокопоставленными из советских военных были генералы Ян Карлович Берзин, глава советской военной миссии, и Владимир Горев. Берзин с советскими дипломатами уехал в Валенсию вместе с правительством, а Горев, официально военный атташе, а на самом деле начальник отделения советской военной разведки (ГРУ) в Мадриде, остался. Таким образом, Горев наряду с Рохо сыграл решающую роль в обороне Мадрида. Присутствовал и участвовал и Михаил Кольцов, корреспондент «Правды», возможно, самый влиятельный русский журналист того времени. Он был близок к самому Сталину, хотя в Мадриде, когда не занимался своими журналистскими задачами, по-видимому, выполнял указания Горева[1154].

Другими влиятельными фигурами в обороне Мадрида были высокопоставленные сотрудники Коминтерна, аргентинец Витторио Кодовилья и итальянец Витторио Видали. Под псевдонимом Карлос Контрерас Видали сыграл решающую роль в создании 5-го полка, который впоследствии стал ядром Народной армии Республики. Он был политическим комиссаром 5-го полка, и его одержимость необходимостью уничтожить сторонников мятежников в Мадриде нашла отражение в его многочисленных статьях и выступлениях. Как и их испанские товарищи, советские и коминтерновские служащие с тревогой воспринимали сообщения о том, что заключенные уже вовсю трубили о своем скором освобождении и вступлении в ряды мятежников. Горев, Берзин и другие русские советники, включая Видали, утверждали, что отказ от эвакуации опасных заключенных будет самоубийством. В условиях отчаянного положения осады это мнение разделяли Висенте Рохо и Мияха[1155].

Мияха быстро установил тесный контакт с одним из ключевых игроков в судьбе мадридских заключенных, Хосе Касорлой[1156]. Неразговорчивый Касорла был так же решительно настроен на ликвидацию сторонников мятежников. Для выполнения этой задачи, как мы увидим далее, он прибегал к рекомендациям сотрудников советских спецслужб. Не меньше, чем Мияху, вопрос заключенных беспокоил и сорокадвухлетнего подполковника Висенте Рохо, недавно получившего повышение в звании. Он считал пятую колонну «оперативной колонной, обладавшей достаточными силами и возможностями для нападения на организованные войска в тылу». Рохо был убежден, что она не просто состояла из шпионов, диверсантов и подстрекателей, а представляла собой плотно сплетенную сеть, способную влиять на все аспекты противостояния, причем организованную задолго до начала войны. В начале ноября он опасался, что пятая колонна сыграет решающую роль в судьбе столицы. Поэтому, как писал Рохо, военным властям пришлось принять решение о ее ликвидации[1157]. В ноябре 1936 года это была чрезмерно пессимистичная оценка оперативных возможностей пятой колонны, которая еще много месяцев не достигнет этого уровня. Тем не менее мнение Рохо свидетельствовало о страхе, определявшем действия республиканцев, и было вполне обоснованным в силу того, что до мятежников неоднократно доходила точная информация о передвижениях республиканцев, а также росте снайперской активности по мере продвижения повстанческих войск к западным окрестностям столицы.

Существуют множество предположений о том, что Михаил Кольцов сыграл в определении участи заключенных очень важную роль. Основанием для этого послужила запись в его дневнике за 7 ноября, в которой он рассказывает, как рано утром Педро Чека под давлением «Мигеля Мартинеса» (якобы агента Коминтерна из Латинской Америки, обладавшего достаточным влиянием, чтобы давать советы на самом высоком уровне) принял решение направить в тюрьмы ополченцев. Широко распространено мнение, что «Мигелем Мартинесом» был не кто иной, как сам Кольцов, поскольку некоторые действия, приписываемые в дневнике «Мигелю Мартинесу», как известно, совершались самим Кольцовым. Более того, на встрече в Москве в апреле 1937 года Сталин в шутку назвал Кольцова «доном Мигелем». Однако может быть и так, что «Мигель Мартинес» был собирательной личностью, придуманной Кольцовым для того, чтобы включить в опубликованный дневник данные, которые он не мог напрямую приписать своим информаторам.

В своих мемуарах Висенте Рохо упоминает иностранного коммуниста Мигеля Мартинеса, который помог Контрерасу организовать 5-й полк. Рохо знал Кольцова и не имел причин не назвать его по имени. Соответственно, очевидно, что для Рохо «Мигель Мартинес» был кем-то другим, а не Кольцовым, почти наверняка испаноговорящим, работавшим с Видали в 5-м полку и известным как товарищ Мигель (Camarada Miguel). Единственным человеком, подходящим под это описание, является сотрудник НКВД Иосиф Григулевич[1158]. НКВД был представлен в Испании очень небольшим количеством агентов – менее 10, – и некоторые из них были «легальными», то есть зарегистрированными в МИД Испании и имевшими дипломатическое прикрытие, а некоторые (двое или трое) были «нелегальными», то есть работали под прикрытием. Примером первых может служить Лев Лазаревич Никольский, исполняющий обязанности начальника резидентуры НКВД в Мадриде, известный как Александр Орлов, а вторых – Иосиф Григулевич. Никольский [Орлов] находился в Испании для консультирования по вопросам создания служб безопасности и ликвидации иностранных троцкистов.

Иосиф Ромуальдович Григулевич был двадцатитрехлетним литовцем, который свободно владел испанским языком, поскольку жил в Аргентине, где его знали как товарища Мигеля. Будучи сотрудником Спецгруппы особого назначения при НКВД, Григулевич прошел подготовку по организации убийств и похищений.

В Испании он помогал создавать подразделения, известные как «спецотряды», а также помогал Орлову в ликвидации троцкистов. Таким образом, в дневнике Кольцова «Мигель Мартинес» – это иногда сам Кольцов, иногда Григулевич, иногда генерал Горев и, возможно, иногда кто-то еще[1159]. Горев фактически был старшим русским офицером в Мадриде с вечера 6 ноября, после отъезда Берзина в Валенсию, а Кольцов иногда выступал в качестве его связного в этот период. Позже Горев докладывал в Москву: «Товарищи Кольцов и Кармен были с нами и преданно и точно выполняли все поручения, которые я давал им в связи с обороной города». Это подтверждает и писатель Артуро Бареа, который вспоминал, что Кольцов назначил его ответственным за иностранную цензуру в осажденном городе, что он мог сделать только по поручению Горева[1160].

В случае со встречей с Чекой вполне возможно, что «Мигелем Мартинесом» был Горев, Григулевич или сам Кольцов. Воспоминания русского кинооператора Романа Кармена позволяют предположить, что это мог быть именно Кольцов. Поздно вечером 6 ноября Кармен отправился в Военное министерство, но обнаружил, что оно уже опустело. Побродив по нему, он наконец наткнулся на комнату, где находились лидер коммунистов Антонио Михе, генерал Горев и начальник республиканского Генштаба Висенте Рохо – три влиятельных человека, которых очень беспокоила проблема заключенных. Из министерства Кармен пошел в штаб-квартиру PCE, где застал Кольцова за разговором с Педро Чекой[1161]. Это могла быть та самая встреча, описанная в дневнике Кольцова как встреча Чеки и «Мигеля Мартинеса». По версии Кольцова, Мигель Мартинес убеждал Чеку приступить к эвакуации заключенных. Кольцов [Мигель Мартинес] указал, что необходимости эвакуировать все 8000 человек не было, но требовалось отобрать наиболее опасных и отправить их в тыл небольшими группами[1162]. Согласившись с этим аргументом, Чека послал трех человек в «две большие тюрьмы». Хотя Кольцов не назвал эти две тюрьмы, почти наверняка речь шла о тюрьмах «Сан-Антон» и «Модело», откуда 7 ноября совершались «изъятия» заключенных. «Выкрикивая имена, они заставили фашистов выйти во внутренний двор. Это привело их в замешательство и напугало. Они думали, что их сейчас расстреляют. Их повезли в сторону Арганды»[1163].

На самом деле маловероятно, чтобы Кольцов обладал полномочиями для столь серьезного вмешательства. Однако как эмиссар Горева он вполне мог быть отправлен с поручением потребовать принятия мер по эвакуации заключенных. Если все было так, то это устанавливает связь в цепочке принятия решений между Горевым и Коммунистической партией Испании. Поскольку «дневник» Кольцова был не дневником как таковым, а книгой, написанной позднее на основе его записей и статей в «Правде», вполне возможно, что встреча, указанная там как состоявшаяся рано утром 7 ноября, произошла около полуночи 6 ноября. Это, конечно, имело бы смысл, если учесть, что позднее утром 7-го числа тюрьмы действительно посетили ополченцы.

Нет никаких сомнений в том, что уже в конце дня или вечером 6 ноября руководство PCE, состоявшее из 2 человек, предоставило Мияхе силы Хунты обороны под командованием Сантьяго Каррильо для поддержания общественного порядка. Не вызывает сомнений и тот факт, что Совет по охране общественного порядка начал функционировать поздно вечером того же дня и приступил к эвакуации заключенных. Также очевидно, что и Чека, и Михе поддерживали связь с русскими. Кармен был свидетелем встречи Михе, Горева и Висенте Рохо, а также Кольцова и Педро Чеки. Протоколов этих встреч нет, но трудно представить, чтобы на них не обсуждался вопрос о том, чтó делать с заключенными.

У другого высокопоставленного коммуниста, Энрике Кастро Дельгадо, командира 5-го полка, в качестве политического комиссара был Витторио Видали, агент НКВД. Как мы увидим далее, нет никаких сомнений в том, что они обсуждали казнь заключенных. Позднее журналист Герберт Мэтьюс писал о расправе над заключенными:

Я сам считаю, что приказы исходили от агентов Коминтерна в Мадриде, потому что знаю, что коварный Витторио Видали проводил ночи в тюрьмах, допрашивая доставленных к нему заключенных, и, когда он решал – а он почти всегда так делал, – что это были представители пятой колонны, он стрелял им в затылок из револьвера. Эрнест Хемингуэй сказал мне, будто, как он слышал, Видали стрелял так часто, что кожа между большим и указательным пальцами его правой руки была сильно обожжена[1164].

То, что Хемингуэй услышал, а затем рассказал Мэтьюсу, вряд ли можно считать надежным свидетельством. Тем не менее итальянец Видали действительно находился в Испании как эмиссар Коминтерна под именем Карлос Контрерас, но он также был агентом НКВД. И Иосиф Григулевич (с позывным Макс), бывший помощник Видали в 5-м полку, и сам Видали (с позывным Марио) входили в Спецгруппу особого назначения при НКВД (убийства, террор, диверсии и похищения), которой руководил Яков Исаакович Серебрянский[1165]. И Видали, и Григулевич впоследствии будут активно участвовать в первом покушении на Троцкого.

В поддержку комментария Мэтьюса о Видали [Контрерасе] можно привести примечательный отрывок из мемуаров Кастро Дельгадо. Кастро описывает, как ночью 6 ноября, после разговора с Контрерасом, он сказал человеку, которого назвал просто Томасом, руководителю специального подразделения: «Резня начинается. Пощады не будет. Пятая колонна Молы должна быть уничтожена до того, как она начнет действовать. Не бойтесь ошибиться! Бывают случаи, когда вы оказываетесь перед двадцатью людьми, зная, что один из них – предатель, но не зная, кто именно. Так что у вас есть проблема совести и проблема партии. Понимаете?» Томас прекрасно понимал, что для того, чтобы ликвидировать предателя, придется убить несколько невинных людей. Кастро продолжал: «Имейте в виду, что прорыв пятой колонны станет большой проблемой для вас и для всех». Томас спросил: «Полная свобода действий?» Кастро ответил: «Это такая свобода действий, в которой партия во времена, подобные нынешним, не может отказать никому – и меньше всего вам». Томас согласился, и тогда Кастро повернулся к Контрерасу, который присутствовал все это время, и сказал: «Давайте поспим несколько часов. Завтра 7 ноября. День принятия решения. Таким он был для большевиков, и таким он будет для нас. Мы мыслим одинаково или есть что-то, с чем вы не согласны, комиссар?» Контрерас ответил: «Я согласен»[1166]. Поскольку Видали был высокопоставленным партнером, разумно предположить, что Кастро давал Томасу именно его инструкции.

12 ноября в газете 5-го полка появилась статья, позволяющая предположить, что указания Кастро Дельгадо были приняты близко к сердцу:

В нашем городе все еще есть сообщники Молы. В то время как злые птицы мятежников сбрасывают свои смертоносные бомбы, убивая беззащитных женщин и детей, фашистские элементы из пятой колонны бросают ручные гранаты и стреляют из пистолетов… Мы слишком хорошо знаем, что́ сделают орды мавров и Легион, если они войдут в Мадрид. Мы не можем щадить пособников этих варваров. Пятая колонна должна быть уничтожена! Комитет каждого многоквартирного дома должен установить, где скрывается фашист, предатель, подозреваемый, и донести на них. Давайте уничтожим их за считаные часы![1167]

Из встречи Контрераса [Видали] и Кастро Дельгадо следует, что к произошедшему с заключенными в ноябре были причастны лица как из 5-го полка, так и из НКВД. В докладе, упомянутом ранее, Горев положительно отозвался о «соседях» (имеется в виду резидентура НКВД в Мадриде) «во главе с товарищем Орловым, который сделал многое, чтобы предотвратить восстание внутри». Возможный побег задержанных офицеров, «восстание внутри», – это именно то, из-за чего затевалась эвакуация заключенных. Таким образом, отчет Горева позволяет предположить, что Орлов был замешан в ликвидации заключенных, хотя и не участвовал в первоначальном процессе принятия решения[1168].

В откровенном интервью в 1986 году, за два года до своей смерти, Григулевич заявил, что в Мадриде он работал по приказу Сантьяго Каррильо, возглавляя Особую бригаду (Brigada Especial)[1169] ополченцев-социалистов в Главном управлении безопасности, занимавшуюся операциями особого назначения[1170]. Это элитное охранное подразделение было расширено до трех особых бригад в декабре 1936 года, когда Касорла сменил Каррильо. Изначальный отряд был сформирован Григулевичем из тех, кого он назвал «доверенными элементами», набранными из членов Juventudes Socialistas Unificadas, которые входили в состав подразделения, отвечавшего за безопасность советского посольства в Мадриде. Формально им руководил полицейский-социалист Давид Васкес Бальдоминос.

Григулевич прибыл в Испанию в конце сентября и несколько недель работал на Контрераса, а в конце октября или начале ноября начал сотрудничать с Каррильо. Каррильо, Касорла и члены подразделения знали Григулевича как Хосе Эскоя, хотя другим он был известен как Хосе Окампо. Это подразделение находилось в ведении Главного управления безопасности. Заявление Григулевича подтверждается записями в архиве франкистов, Causa General, о послевоенных допросах членов JSU, составивших упомянутые три особые бригады. В опубликованном резюме материалов Causa General есть утверждение, что «представители [НКВД], называвшие себя товарищами Кото, Панчо и Лео, при поддержке человека, называвшегося Хосе Окампо, и нескольких женщин-переводчиц, размещенных в отеле Gaylord на Calle Alfonso XI (улице Альфонсо XI)… руководили деятельностью марксистской полиции Мадрида»[1171].

В ходе допросов после войны Томас Дуран Гонсалес, один из членов первого специального отряда, дал описания, которые, хотя и не совсем точны, позволяют идентифицировать эти фигуры. Кото, по его словам, консультировал по допросам и расследованиям. Дуран считал его руководителем советской группы технических расследований. Он описал Кото как человека лет тридцати пяти, высокого, с темными волосами с боковым пробором, чисто выбритого и одетого всегда в гражданскую одежду. Кото редко бывал в Мадриде, поскольку жил в Барселоне. Соответственно, его можно с уверенностью идентифицировать как тридцатисемилетнего Наума Исааковича Эйтингона (Леонида Александровича Котова), который был сотрудником отделения резидентуры НКВД в советском консульстве в Барселоне.

Панчо был агентом НКВД, по описанию Дурана, «лет сорока пяти, высоким, тучным, с красным лицом и зачесанными назад волнистыми светлыми волосами с седыми прядями». Он также принимал участие в допросах и пытках в отношении заключенных. Это позволяет предположить, что Панчо был старший майор госбезопасности Григорий Сергеевич Сыроежкин. Описание, данное Дураном, соответствует фотографиям Сыроежкина. В отдельном заявлении более поздний руководитель главной Особой бригады Фернандо Валенти Фернандес назвал Панчо «Панчо Больяски». Эта плохо запоминающаяся русская фамилия могла относиться к Льву Василевскому, заместителю и постоянному компаньону Сыроежкина, поскольку Валенти часто видел их вместе.

Человека, известного ему только как Лео, Дуран запомнил как отвечавшего за внутреннюю безопасность советского посольства. Он был «высоким, стройным, в возрасте около двадцати восьми лет, смуглым». Если показания Дурана точны, то он, вероятно, имел в виду Льва Соколова, который действительно отвечал за безопасность советского посольства. Хосе Окампо (Григулевич) был описан как человек лет тридцати пяти, с сильным аргентинским акцентом, ростом 1 метр 67 сантиметров, коренастого телосложения, с бледным цветом лица, налитыми кровью глазами и темными волнистыми волосами. Он исчез из Испании после убийства Андреу Нина в июне 1937 года[1172].

В ходе послевоенных допросов Хосе Касорла подтвердил роль НКВД в создании и функционировании Особой бригады. Он рассказал, что Леонид Гайкис, политический советник советского посольства, познакомил его с русским, которого он назвал Александром. Александр, предложивший ему помощь и совет, почти наверняка был Орловым, исполняющим обязанности начальника резидентуры НКВД. Касорла также признался, что он и Васкес Бальдоминос тесно сотрудничали с Хосе Окампо (Григулевичем), с которым его также познакомил Гайкис. Окампо и Александр, теперь известный Касорле как Лео (Лев Никольский [Орлов]), проводили технические консультации по вопросам так называемой контрразведки – другими словами, кампании против пятой колонны. Панчо (Сыроежкин) также находился в постоянном контакте с Касорлой и Васкесом Бальдоминосом[1173]. Главной задачей Орлова в тот момент являлась защита советского посольства, и он имел значительные оперативные полномочия. Можно не сомневаться, что он посчитал заключенных угрозой и мог приказать Григулевичу помочь Каррильо и Касорле решить проблему путем их эвакуации и казни.

Летом 1937 года Орлов сообщил республиканскому премьер-министру Хуану Негрину, что «его служба» сотрудничала с республиканским аппаратом безопасности[1174]. Более того, в отчете, составленном республиканской полицией в октябре 1937 года, говорилось о частых визитах в офис Каррильо советских техников, специализировавшихся на вопросах безопасности и контрразведки. В нем также отмечалось, что эти специалисты предложили свое «энергичное сотрудничество высшему органу по охране общественного порядка в Мадриде», что могло относиться к Мияхе или Каррильо. Если речь шла о первом, то это означает, что действия Каррильо были одобрены Мияхой, хотя его сотрудничество с русскими имело бы место в любом случае, ибо СССР имел связи с коммунистической партией. Далее в отчете говорилось, что Каррильо направил советстких техников к «главе и офицерам Особой бригады», то есть к Давиду Васкесу Бальдоминосу. Это подтвердил франкистским следователям преемник Васкеса Бальдоминоса, Фернандо Валенти. Следуя советам этих опытных технических специалистов, отряд добился максимальной эффективности в новой области полицейской деятельности, необходимость которой была обусловлена обстоятельствами военного времени. Согласно отчету, «вовлеченность этих техников становилась все более активной, пока между испанскими и советскими службами безопасности не было достигнуто полное взаимопонимание»[1175]. Позднее Григулевич назвал себя «правой рукой Каррильо» в Совете по охране общественного порядка[1176]. Согласно документам организации-преемницы НКВД, КГБ (Комитета государственной безопасности), их дружба была настолько тесной, что спустя годы Каррильо выбрал Григулевича светским «крестным отцом» своего сына[1177].

Очевидно, что Мияха, Рохо, Горев и высшее руководство коммунистической партии стремились к тому, чтобы вопрос с заключенными был решен как можно скорее. Они, конечно, одобряли эвакуацию заключенных, но не обязательно казни, хотя вполне возможно, что они одобряли и их. Вероятнее всего, на встречах, проведенных сразу после создания Хунты обороны, эти люди делегировали ответственность руководству PCE, состоявшему из 2 человек. Они, безусловно одобрявшие казни заключенных, передали организационную ответственность Каррильо, Касорле и Серрано Понселе. В выполнении их указаний эти трое могли опираться на членов JSU, получивших должности в Комиссии по охране общественного порядка, которую возглавлял Серрано Понсела, тогда руководивший Главным управлением безопасности Мадрида. Они также могли рассчитывать на помощь Контрераса [Видали] и 5-го полка, а также Григулевича и Особой бригады. Однако они ничего не смогли бы сделать против воли анархистского движения, контролировавшего дороги из Мадрида. Поскольку анархисты уже захватывали и убивали заключенных, было маловероятно, что они оказали бы серьезное сопротивление коммунистам. Более того, руководящие лица ополчения CNT вскоре дали свое официальное согласие.

Первая сессия Хунты началась в 18:00 7 ноября 1936 года. К ней обратился новоиспеченный президент, генерал Мияха, который разъяснил опасность сложившейся ситуации: оставшимся войскам не хватало оружия, а их моральный дух был подорван постоянными отступлениями. Резервов почти не было, и Военное министерство находилось в состоянии, близком к краху[1178]. Перед заседанием, примерно в 17:30, Каррильо, выйдя из кабинета Мияхи в Военном министерстве, встретил доктора Жоржа Хенни, представителя Международного комитета Красного Креста, и норвежского консула Феликса Шлайера. Каррильо пригласил их встретиться с ним в его кабинете сразу после пленарного заседания. Прежде чем вернуться на эту встречу, Шлайер и представитель Красного Креста отправились в тюрьму «Модело», где узнали, что было изъято несколько сотен заключенных. Когда они вернулись в Военное министерство, Каррильо приветливо встретил их и заверил в своей решимости защитить заключенных и положить конец убийствам. Они рассказали ему о том, что узнали в тюрьме «Модело», но он заявил, будто ему не было известно ни о каких эвакуациях. Позже Шлайер размышлял, что, даже если это было правдой, возникал вопрос, почему Каррильо и Мияха, получив от него информацию об этой эвакуации, ничего не сделали, чтобы предотвратить другие, которые продолжались в тот вечер и в последующие дни[1179].

Вечером того же дня состоялась встреча между неназванными представителями Juventudes Socialistas Unificadas, контролировавшими недавно созданный Совет по охране общественного порядка, и членами местной федерации CNT. Они обсуждали вопрос о том, что делать с заключенными. Их взаимодействие было необходимо (хотя они и относились друг к другу враждебно), ведь коммунисты господствовали в Мадриде, контролируя полицию, тюрьмы и досье на заключенных, а анархисты через свои отряды ополчения контролировали дороги из столицы. На следующее утро на заседании национального комитета CNT был представлен подробный отчет о договоренностях, достигнутых на вечерней встрече CNT и JSU. Единственным документом об этом заседании является отчет, приведенный в протоколе доклада Амора Нуньо Переса, советника по военной промышленности в Хунте обороны. В этом протоколе не указаны имена других участников встречи CNT-JSU. Разумно предположить, что, поскольку встреча состоялась сразу после пленарного заседания Хунты обороны, CNT была представлена на ней некоторыми или всеми своими кандидатами в Хунте: Амором Нуньо, его заместителем Энрике Гарсией Пересом, советником по информации Мариано Гарсией Карраскалесом и его заместителем Антонио Оньяте (оба из Juventudes Libertarias). Также вполне вероятно, что в число представителей JSU входили по меньшей мере двое из следующих лиц: Сантьяго Каррильо, Хосе Касорла и Сегундо Серрано Понсела. В силу серьезности обсуждавшегося вопроса и достигнутых практических договоренностей вряд ли среди них могли быть более младшие члены JSU. Даже если Каррильо там не было, невозможно представить, чтобы он, являясь одновременно советником по охране общественного порядка и генеральным секретарем JSU, не был полностью проинформирован о встрече, кто бы ни представлял JSU.

Грегорио Гальего, присутствовавший на заседании CNT, позже так описывал Амора Нуньо, которого хорошо знал: «Вообще говоря, Амор Нуньо был эмоциональным и темпераментным и не очень-то любил размышлять. Когда он думал – что случалось редко, – то не доверял собственным суждениям». В другом месте Гальего писал: «Амор Нуньо, неспокойный, как белка, нигде не мог усидеть на месте. Он всегда хотел быть в курсе всех событий, никогда не принимая на себя никаких обязательств»[1180].

Нуньо сообщил, что вечером 7 ноября представители CNT и JSU решили, что заключенных следовало разделить на три группы. Судьбой первой, состоявшей из «фашистов и опасных элементов», должна была стать «немедленная казнь» «с сокрытием ответственности» – ответственности тех, кто принимал решение, и тех, кто его осуществлял. Вторую группу заключенных, считавшихся сторонниками военного восстания, но в силу возраста или профессии менее опасными, было решено эвакуировать в Чинчилью, недалеко от Альбасете. Третью группу, наименее политически связанную, планировалось освободить «со всеми возможными гарантиями, как доказательство нашего гуманизма для посольств». Последнее замечание позволяет предположить, что тот, кто представлял JSU на этой встрече, знал о состоявшейся ранее беседе Каррильо и Шлайера и упомянул о ней[1181].

Первая группа заключенных покинула Мадрид еще рано утром 7 ноября, предположительно в соответствии с инструкциями по эвакуации, выданными Педро Чекой в ответ на требование Кольцова [Мигеля Мартинеса]. Таким образом, некоторые заключенные были вывезены и убиты до официального соглашения с CNT, достигнутого вечером того же дня. Нет никаких сведений о том, что на дороге из столицы у исполнителей возникли трудности с проездом через анархистские отряды ополчения, и это неудивительно, так как в Комиссии по охране общественного порядка во главе с Серрано Понселой были представители CNT-FAI. Тем не менее официальное согласие гарантировало, что следующие конвои не столкнутся с проблемами на блокпостах анархистов и смогут рассчитывать на существенную помощь в выполнении кровавой задачи, связанной с казнью заключенных. Самые сильные посты CNT были установлены на дорогах в Валенсию и Арагон, по которым должны были двигаться конвои. Большие группы двухэтажных автобусов и множество более мелких транспортных средств не могли выехать из Мадрида без одобрения, сотрудничества или попустительства патрулей CNT. Поскольку Каррильо, Касорла и Серрано Понсела прекрасно об этом знали, маловероятно, что они отдавали приказы об эвакуации, не заручившись предварительно согласием CNT-FAI. Это опровергает более поздние заявления Каррильо о том, что конвои были захвачены анархистами. Доля истины в этих утверждениях заключается в не вызывающем сомнений факте, что анархисты принимали какое-то участие в самих убийствах.

Последствия первых решений, принятых Каррильо и его соратниками, были драматичными. Утром 7 ноября была изъята группа заключенных из тюрьмы «Сан-Антон», а во второй половине дня – еще бóльшая группа из тюрьмы «Модело». В то утро полицейские из Главного управления безопасности и члены тылового ополчения, ООТ, появились в «Модело» с приказами об эвакуации заключенных за подписью Мануэля Муньоса. Их возглавлял главный инспектор ООТ Федерико Мансано Говантес[1182].

Это подтверждается важным свидетельством Феликса Шлайера. Когда 6 ноября он приехал в тюрьму «Модело» с целью предотвратить возможную эвакуацию, то ничего не обнаружил. Однако, вернувшись на следующее утро, Шлайер увидел на улице множество автобусов; ему сказали, что они предназначались для эвакуации военных офицеров в направлении Валенсии[1183]. Это совпадает с красочным описанием Кааманьо Кобанелой, заключенным из «Модело», того, как заключенных выстраивали для эвакуации ранним утром 7 ноября. Кобанела однозначно утверждает, что после того, как заключенных вывели из камер, их оставили ждать со своими вещами во внутреннем дворе, но через два часа вернули в камеры.

Согласно подробным описаниям, оставленным тремя заключенными из тюрьмы «Модело», позже, во второй половине дня, из камер вывели большое количество людей. Двух мужчин (тех, кого послал Педро Чека) с многочисленными пожелтевшими досье из тюремной картотеки сопровождали ополченцы. Они называли имена через громкоговоритель и приказывали заключенным взять все свои вещи и ждать внизу. Среди названных были военные офицеры, священники и гражданские лица, молодые и пожилые, без какой-либо очевидной закономерности. Они с тревогой размышляли о том, переведут их в другие тюрьмы за пределами Мадрида или убьют. Их связали в группы и заставили оставить все свои сумки и чемоданы. Кроме того, их обыскали и отобрали все оставшиеся часы, деньги и ценности[1184]. Затем этих заключенных погрузили в двухэтажные автобусы. Конвои, состоявшие из автобусов в сопровождении легковых и грузовых автомобилей с ополченцами, курсировали туда-сюда в течение следующих двух дней.

Их основными пунктами назначения были тюрьмы, расположенные далеко за линией фронта: в Алькала-де-Энаресе, Чинчилье и Валенсии. Однако до них добрались лишь около 300 человек. В 11 милях от Мадрида, по дороге в Алькала-де-Энарес, в маленькой деревушке Паракуэльос-дель-Харама, первую группу (из тюрьмы «Сан-Антон») силой высадили из автобусов. У подножия небольшого холма, на котором располагалась деревня, ополченцы выстроили заключенных в ряд, подвергли словесным оскорблениям, а затем расстреляли. Вечером того же дня вторую партию заключенных из тюрьмы «Модело» постигла та же участь. Утром 8 ноября прибыла еще одна группа заключенных. Мэру пришлось собрать трудоспособных жителей деревни (с населением всего 1600 человек), чтобы вырыть огромные канавы для примерно 800 тел, которые были оставлены гнить. Когда Паракуэльос больше не мог с этим справляться, следующие конвои поехали в соседнюю деревню Торрехон-де-Ардос, где заброшенный оросительный канал был использован для захоронения примерно 400 жертв[1185]. Существуют многочисленные утверждения о том, что канавы уже были вырыты[1186]. 8 ноября были совершены новые «изъятия» из «Модело». К тому времени до заключенных уже дошли новости о первых убийствах в Паракуэльос-дель-Харама и Торрехон-де-Ардос.

Точно известно, что примерно с 8 утра в субботу 7 ноября 175 заключенных были взяты из тюрьмы «Сан-Антон», а позже, во второй половине того же дня, более 900 человек – из тюрьмы «Порльер». Еще от 185 до 200 человек вывезли из «Порльер» в Баррио-де-Саламанка. От 190 до 200 человек были взяты из женской тюрьмы «Вентас». В тот день из четырех мадридских тюрем вывезли от 1450 до 1545 заключенных. После этого 7, 8, 9, 18, 24, 25, 26, 27, 28, 29 и 30 ноября, а также 1 и 3 декабря произошли дополнительные «изъятия» заключенных из тюрем. В «Модело» было наибольшее число жертв – 970 человек, – но «изъятия» там имели место только в первые три дня. К 16 ноября франкисты оказались так близко, что «Модело» пришлось эвакуировать, и, несмотря на сильные повреждения от бомбардировок, это здание использовалось как штаб для колонны Дуррути и Интернациональных бригад. Заключенных перевезли в другие мадридские тюрьмы – «Порльер», «Вентас» и «Сан-Антон», – а также в Алькала-де-Энарес. «Изъятия» из «Порльер» были совершены 7, 8, 9, 18, 24, 25 и 26 ноября, а также 1 и 3 декабря. Из этой группы 405 человек были убиты в Паракуэльосе и Торрехоне. В результате «изъятий» из «Сан-Антон» 7, 22, 28, 29 и 30 ноября в Паракуэльосе и Торрехоне в общей сложности были убиты 400 заключенных. Пять конвоев из «Сан-Антон», два 7 ноября и еще три 27, 28 и 29 ноября благополучно добрались до Алькала-де-Энареса. «Изъятия» из «Вентас» 27, 29, 30 ноября и 1 и 3 декабря закончились примерно 200 убийствами в Паракуэльосе и Торрехоне. Общее число убитых за четыре недели после создания Хунты обороны невозможно посчитать точно, но почти нет сомнений, что оно составило от 2200 до 2500 человек[1187].

Все эти «изъятия» производились на основании приказов, оформленных на почтовой бумаге Главного управления безопасности, причем в них указывалось, что заключенных планировалось либо освободить, либо доставить в Чинчилью. Если приказ был отдан на перевод в Алькала-де-Энарес, они обычно благополучно добирались до места. Это говорит о том, что «свобода» и «Чинчилья» были кодовыми словами для ликвидации[1188]. Конкретные приказы об эвакуации заключенных не подписывались ни Каррильо, ни кем-либо из членов Хунты обороны. До 22 ноября такие приказы подписывал глава полиции Висенте Хираута Линарес, заместитель Мануэля Муньоса в Главном управлении безопасности. До отъезда в Валенсию вслед за Муньосом Хираута подчинялся Серрано Понселе, преемнику Муньоса в Мадриде. После этого приказы подписывал либо сам Серрано Понсела, либо преемник Хирауты на посту главы мадридской полиции Бруно Каррерас Вильянуэва[1189]. В материалах Causa General есть несколько документов, подписанных Серрано Понселой; из них опубликованы два. Документ от 26 ноября 1936 года гласил: «Прошу освободить лиц, перечисленных на обороте этой страницы» (там было указано 26 имен). В документе от 27 ноября говорилось: «Прошу освободить заключенных, упомянутых на двух прилагаемых листах» (106 имен). Все лица, включенные в эти два списка, были убиты[1190]. Прямых приказов о казни не найдено.

Важным свидетельством о том, кто был ответственен за случившееся, являются послевоенные показания коммуниста и близкого друга Хосе Касорлы Рамона Торресильи Гихарро. Он заявил, что всем процессом руководил Сегундо Серрано Понсела, контролировали его члены Комиссии по охране общественного порядка, а осуществляли агенты Главного управления безопасности. Этими «агентами» были полицейские из Главного управления безопасности и члены ООТ во главе с Федерико Мансано Говантесом. Сам Торресилья Гихарро признал, что три члена Комиссии: он сам, Мануэль Раскон Рамирес из CNT и Мануэль Рамос Мартинес из FAI, вместе с тремя полицейскими Агапито Сайнсом, Лино Дельгадо и Андресом Урресолой отправились в тюрьму «Модело» после 22:00 в ночь на 7 ноября. Серрано Понсела приказал им отобрать заключенных, и они начали просматривать досье, разделяя их на военнослужащих, квалифицированных специалистов и аристократов, рабочих и тех, чья профессия была неизвестна.

Между 3:00 и 4:00, когда они выполнили задачу примерно наполовину, прибыл их начальник, Серрано Понсела. В силу срочности ситуации он приказал им подготовить тех, кого они уже отобрали, к погрузке в автобусы. Он якобы сказал, что это делалось во исполнение приказа бежавшего министра внутренних дел Анхеля Галарсы, который передал его по телефону из Таранкона 6 ноября, и добавил, что те, кто готовил поездку, знали, что она предназначена для «окончательной эвакуации» заключенных, – и это, предположительно, означало смерть. Соответственно, от распределения по категориям отказались. Заключенным связали запястья веревкой, в основном по двое, и отобрали у них все ценное. Между 9:00 и 10:00 следующего дня, 8 ноября, прибыли от семи до девяти двухэтажных автобусов и два больших одноэтажных шарабана. Заключенных погрузили в них, и конвой отправился в путь в сопровождении вооруженных ополченцев и анархиста Мануэля Раскона Рамиреса, а также трех полицейских – Сайнса, Дельгадо и Урресолы[1191]. В заявлениях тех, кого позже допрашивала франкистская полиция, нет никаких упоминаний о том, что в этом или каком-либо другом случае конвои столкнулись с какими-либо препятствиями со стороны ополченцев-анархистов, охранявших дороги из Мадрида. Это позволяет предположить, что соглашение между CNT и JSU, достигнутое вечером 7 ноября, выполнялось. Вероятно, Раскон Рамирес сопровождал конвой, чтобы обеспечить ему беспрепятственный проезд через блокпосты анархистов и тем самым подтвердить, что эта транспортировка была одобрена CNT-FAI[1192].

То, что произошло в тюрьме «Модело» утром 8 ноября, похоже, стало стандартной практикой, использовавшейся во время дальнейших «изъятий». С того дня Каррильо начал публиковать ряд указов, которые должны были установить контроль коммунистов над силами безопасности в столице и положить конец многочисленным параллельным полицейским формированиям. 9 ноября Каррильо издал два указа, ставших значительным шагом на пути к централизации контроля над полицией и силовыми структурами. Первый указ требовал сдачи всего оружия, находившегося у неуполномоченных лиц. Второй гласил, что за внутреннюю безопасность столицы будут отвечать исключительно силы, организованные Советом по охране общественного порядка. Это означало роспуск всех checas, по крайней мере на бумаге[1193]. Таким образом, в условиях осады Каррильо смог посредством чрезвычайного указа ввести меры, которые были не под силу правительству. Тем не менее между объявлением указа и его успешной реализацией происходили значительные задержки. Анархисты сопротивлялись до последнего, а коммунисты так и не распустили некоторые свои checas.

Вскоре после вступления в должность Каррильо провел встречу с представителями Провинциального общественного следственного комитета. Он напомнил им, что при создании ПОСК Мануэль Муньос сказал, что это временная структура на период чистки Главного управления безопасности, после чего некоторые из ее членов должны были быть включены в состав полиции. Каррильо заявил, что этот момент настал[1194]. Соответственно, своим указом от 9 ноября он вернул силовые и следственные структуры в реформированную полицию и подавил все группы, управлявшиеся политическими партиями или профсоюзами. Это означало роспуск ПОСК, известной как Checa на [улице] Фоменто. На самом деле несколько ее членов, включая Мануэля Раскона Рамиреса и Мануэля Рамоса Мартинеса, уже работали с Комиссией по охране общественного порядка. Казначей Checa на [улице] Фоменто передал 1 750 000 песет наличными, золото на сумму 600 000 песет и 460 сундуков, наполненных ценными предметами домашнего обихода, в том числе серебром, фарфором, часами и радиоприемниками, которые были изъяты при обысках в домах и у арестованных. Другие ювелирные изделия регулярно доставлялись в Главное управление безопасности[1195].

Полномочия этих реформированных структур официально распространялись на «все, что связано с управлением арестом и освобождением заключенных, а также перемещением, передачей и т. д. арестованных». Они находились под контролем Комиссии по охране общественного порядка, состоявшей из восьми представителей под председательством Сегундо Серрано Понселы, заместителем и техническим советником которого был Висенте Хираута Линарес. Следует напомнить, что один из восьми членов, Артуро Гарсия де ла Роса, сообщил Иэну Гибсону, что этот орган начал функционировать рано утром 7 ноября. Это подтвердил Рамон Торресилья на допросе в ноябре 1939 года, что подтверждает собственное признание Каррильо в том, что его команда начала работать еще до того, как в 11:00 Мияха официально назначил ее, и уж точно до первого заседания Хунты обороны вечером[1196].

Через две недели после создания в Главном управлении безопасности Комиссии по охране общественного порядка под руководством Серрано Понселы Висенте Хираута последовал за Мануэлем Муньосом в Валенсию, и на его место назначили Бруно Каррераса, члена ПОСК, который был принят как профессиональный полицейский и быстро стал инспектором, возглавляющим главный полицейский участок в городе – Комиссариат Буэнависта (Comisaría de Buenavista). Эта должность давала ему право занимать пост главного инспектора и наделяла полномочиями в отношении остальных одиннадцати инспекторов. Таким образом, Каррерас фактически стал заместителем генерального директора службы безопасности[1197]. Из всего сказанного неоспоримо следует, что все функции Главного управления безопасности контролировались Серрано Понселой. Однако необходимо отметить, что он, в свою очередь, выполнял указания Каррильо или его заместителя Хосе Касорлы.

Комиссия по охране общественного порядка взяла на себя функции ПОСК и приняла в свой состав многих его сотрудников. Контроль над дорогами в столицу и из нее должен был осуществляться полицией, Штурмовой гвардией и Ополчением охраны тыла (ООТ) и координироваться Комиссией Серрано Понселы. Комиссия имела своего представителя в каждом полицейском участке и в каждой из главных тюрем. По словам Каррильо, препятствия его усилиям по централизации чинили только анархисты. Так, закрытие checa Фелипе Сандоваля в кинотеатре Europa вызвало сопротивление и в конце концов потребовало вмешательства Штурмовой гвардии. Меры Каррильо представляли собой институционализацию репрессий под руководством Комиссии по охране общественного порядка в рамках Главного управления безопасности. Несмотря на присутствие двух членов CNT-FAI и тот факт, что многие бывшие члены составных групп ПОСК теперь стали полицейскими, в Комиссии доминировали коммунисты. Таким образом, они могли способствовать восстановлению республиканского государства, что было крайне необходимо после того, как военный переворот разрушил аппарат власти[1198].

В Комиссии Серрано Понселы было три подсекции. Первая занималась расследованиями, допросами и ходатайствами об освобождении. Ее возглавлял Мануэль Раскон Рамирес из CNT. После проведения допросов этот отдел давал свои рекомендации Комиссии, а окончательные решения принимал Каррильо. Эта функция полностью соответствовала решениям, принятым на встрече членов JSU и CNT вечером 7 ноября. Вторая подсекция, управлявшаяся самим Серрано Понселой, занималась тюрьмами, заключенными и их переводами. По словам Раскона, для просмотра досье заключенных она использовала «Рассветный отряд» и небольшие трибуналы из ополченцев, созданные в каждой тюрьме. Одной из таких групп в тюрьме «Порльер» руководил Фелипе Сандоваль. Третья подсекция занималась личными составами полиции и других более или менее официальных вооруженных формирований в тылу. Во главе с еще одним близким соратником Касорлы из JSU, Сантьяго Альваресом Сантьяго, она оценивала надежность действующих полицейских, а также решала, какие члены старых checas можно было принять на службу в полицию. Для выполнения всех этих задач Комиссия по охране общественного порядка могла опираться на досье и персонал технического отдела Главного управления безопасности[1199].

Процедуры, которые впоследствии применялись к заключенным в период с 18 ноября по 6 декабря, были определены 10 ноября на заседании Комиссии по охране общественного порядка. Серрано Понсела выделил три категории: военные офицеры в звании капитана и выше; фалангисты; другие правые. Это примерно соответствовало тому, что было согласовано на встрече 7 ноября между членами CNT-FAI и представителями JSU, одним из которых почти наверняка был сам Серрано Понсела. Для контроля за процессом Раскон Рамирес из CNT и Торресилья Гихарро из PCE назначили тех, кто, в свою очередь, должен был отбирать заключенных для казни. Раскон и Торресилья назначили «ответственного» и заместителя в каждой тюрьме, а они создали несколько трибуналов из трех человек для отбора заключенных. Когда эти трибуналы составляли свои списки, их передавали Раскону, а он передавал их Серрано Понселе. Тот подписывал приказы об «освобождении», что означало казнь. По словам Торресильи, те группы заключенных, которые благополучно добирались до места назначения, состояли из людей, не внесенных в списки для казни, поданные тюремными трибуналами. Серрано Понсела должен был ежедневно отчитываться перед Каррильо в его кабинете в Хунте обороны (во дворце Хуана Марка на улице Нуньес-де-Бальбоа [Calle Núñez de Balboa] в районе Баррио-де-Саламанка). Каррильо также часто приходил в офис к Серрано Понселе, расположенный неподалеку на улице Серрано (Calle Serrano)[1200].

То, что приказы об освобождении (казни) исходили от Серрано Понселы, подтверждается заявлением другого полицейского, Альваро Марасы Барасы. На самом деле трибуналы, созданные после августовских событий в тюрьме «Модело», уже составили списки кандидатов на расстрел, и некоторые из них были казнены в течение сентября и октября. Теперь в каждую тюрьму поздно вечером приезжали агенты с общим приказом за подписью Серрано Понселы об «освобождении» заключенных, перечисленных на обороте или на отдельных листах. Начальник тюрьмы передавал узников, после чего их отвозили в места, которые Серрано Понсела называл агентам устно. Следующий этап процесса, транспортировка и казнь заключенных ранним утром следующего дня, осуществлялся под контролем главного инспектора ООТ Федерико Мансано Говантеса или его заместителя в этот день. Реальные задачи выполнялись каждый день разными группами ополченцев: иногда анархистами из ООТ, иногда коммунистами из checa на улице Маркиза де Рискаля (Calle Marqués de Riscal), а иногда из 5-го полка. Заключенным приказывали оставить все свои вещи, которые передавались Сантьяго Альваресу Сантьяго. Затем их связывали попарно и грузили в автобусы. Обычно Мануэль Раскон или Артуро Гарсия де ла Роса сопровождали конвои и добивали заключенных, не погибших после расстрела ополченцами[1201].

В понедельник 9 ноября Хесус де Галиндес из PNV отправился в тюрьму «Модело», чтобы забрать нескольких баскских заключенных, чье освобождение было одобрено Главным управлением безопасности. Он делал это регулярно в течение двух предыдущих месяцев. Однако в тот день Галиндес заметил разительную перемену. Теперь тюрьма находилась в руках ополченцев, и они неохотно приняли приказы об освобождении, с которыми он пришел. После ожесточенного спора они согласились. Но, когда он уезжал, его водитель рассказал ему, что, пока он ждал снаружи в машине, прибыл грузовик с ополченцами, которых один из часовых встретил со словами: «Сегодня у вас не может быть никаких жалоб, так как вы получили много мяса». Галиндес понял, что речь шла о расстрелах, произошедших в воскресенье 8 ноября[1202].

Если Галиндес знал о происходящем, то невозможно, чтобы не знал Каррильо. Об этом свидетельствует протокол заседания Хунты обороны в ночь на 11 ноября. Советник по эвакуации Франсиско Каминеро Родригес (представитель анархистской молодежи) спросил, была ли эвакуирована тюрьма «Модело». Каррильо ответил, что для организации эвакуации заключенных были приняты необходимые меры, но операцию пришлось приостановить. На это коммунист Исидоро Диегес Дуэньяс, заместитель Антонио Михе в Военном совете, заявил, что эвакуация должна быть продолжена, учитывая серьезность проблемы с заключенными. Каррильо ответил, что приостановка была вызвана протестами со стороны дипломатического корпуса (предположительно, имея в виду свою встречу со Шлайером). Хотя протокол чрезвычайно краток, из него неопровержимо следует, что Каррильо знал о том, что происходило с заключенными, как минимум из жалоб Шлайера[1203].

Фактически после массовых казней 7–8 ноября «изъятия» больше не совершались до 18 ноября, после чего они продолжались в меньших масштабах до 6 декабря. Хесус де Галиндес, который постоянно контактировал с Главным управлением безопасности и различными тюрьмами, пытаясь добиться освобождения баскских заключенных и представителей духовенства, описал применявшуюся тогда процедуру. Его свидетельство в целом совпадает со свидетельствами Торресильи Гихарро и Марасы Барасы. Трибуналы изучали прошлое заключенных, чтобы решить, опасны ли они, и каждого, кто считался таковым, казнили. Тех, за кого кто-то мог поручиться, освобождали. Другие оставались в тюрьме. Случались и ошибки, когда очевидные враги Республики выживали, а совершенно невинных людей казнили. Среди выживших были Мануэль Вальдес Ларраньяга, фалангист, который впоследствии стал послом Франко в Доминиканской Республике; Агустин Муньос Грандес, ставший военным министром и вице-президентом Франко; и Раймундо Фернандес Куэста, один из главных лидеров фалангистов и будущий министр при Франко[1204].

По словам одного из заключенных, содержавшихся в тюрьме «Порльер», один из трибуналов, известный как «трибунал смерти», возглавлял Фелипе Сандоваль. Поскольку его члены, как правило, находились в состоянии алкогольного опьянения, его решения были в значительной степени самовольными. В других местах процесс отбора был более системным, чему способствовали исчерпывающие данные, хранившиеся в техническом отделе Главного управления безопасности. Там были личные дела всех арестованных с начала войны с указанием причин ареста и подробной информацией об их судьбе – освобождении, заключении, судебном разбирательстве, казни. В этом отделе также хранились документы о правых группировках, захваченных различными группами ополченцев. Эти материалы были объединены в один большой архив в Главном управлении безопасности. В нем осталось сравнительно мало материалов по Фаланге, которая успела уничтожить свои данные, но документы по партии Acción Popular, карлистам и Unión Militar Española сохранились практически полностью. После создания Хунты обороны материалы технического отдела были переданы Комиссии по охране общественного порядка во главе с Серрано Понселой[1205].

«Изъятия» и казни, известные под общим названием «Паракуэльос», стали самым масштабным зверством, совершенным на территории Республики в период Гражданской войны, и его чудовищность можно объяснить – но не оправдать – ужасающими условиями в осажденной столице. В отличие от предыдущих «изъятий», спровоцированных народным возмущением бомбардировками или рассказами о зверствах мятежников, принесенными беженцами, эти внесудебные убийства были совершены в результате военно-политических решений. Их организовывал Совет по охране общественного порядка, но они не могли быть осуществлены без помощи других бойцов тылового ополчения. О событиях в Паракуэльосе и Торрехоне по дороге в Алькала-де-Энарес сразу после того, как все случилось, было мало что известно, поскольку о них не сообщалось в прессе. Однако группа дипломатов начала расследование: дуайен и посол Чили Аурелио Нуньес Моргадо, поверенный в делах Аргентины Эдгардо Перес Кесада, поверенный в делах Великобритании Джордж Огилви-Форбс, немец Феликс Шлайер (который, несмотря на сомнительный дипломатический статус, был признан Республикой поверенным в делах Норвегии) и представитель Красного Креста доктор Жорж Хенни.

На правительство обрушился шквал дипломатических протестов, особенно со стороны двух дипломатов, наиболее открыто выступавших за мятежников, – Шлайера и Нуньеса Моргадо. Из-за своих симпатий к делу Франко Нуньес Моргадо даже пересек линию фронта, чтобы поехать вместе с румынскими и аргентинскими представителями в Толедо и обратиться к мятежникам якобы от имени дипломатического корпуса[1206]. Положение Шлайера было крайне шатким из-за его немецкого гражданства и консульской должности. Огилви-Форбс был вынужден спросить: «Какой именно статус имеет Шлайер, который иногда называет себя послом Норвегии?»[1207] По словам жены корреспондента Reuters, Хулио Альварес дель Вайо «отзывался о Шлайере из Норвегии самым оскорбительным образом и написал норвежскому правительству письмо с требованием его отстранения»[1208]. Несмотря на откровенную враждебность Шлайера и Нуньеса Моргадо к Республике, их протесты привели к тому, что представитель Красного Креста Жорж Хенни смог получить от Хунты обороны список из 1600 имен заключенных, вывезенных из тюрьмы «Модело», из которых 1300 не добрались до Алькала-де-Энареса[1209].

Шлайер в сопровождении Хенни и Переса Кесады побывал в Торрехоне, где они обнаружили недавно вскопанную землю, из которой торчали руки и ноги[1210]. Первый отчет о первых убийствах, отправленный Огилви-Форбсом, был запротоколирован сэром Робертом Ванситтартом, постоянным заместителем министра иностранных дел: «Это ужасная история об ужасных бандитах, в чьих руках находится так называемое “правительство”… Это плохая шутка. Я полагаю, что другая сторона, в свою очередь, поступит так же ужасно»[1211]. На самом деле британские дипломаты редко признавали зверства, совершавшиеся на стороне мятежников, и никогда не видели разницы между тем, что происходило в зоне контроля той или иной стороны. Повстанческие власти активно санкционировали зверства на протяжении всей войны и после нее, а правительство Республики всячески им противодействовало, и именно это и ограничило бесчинства в первые пять месяцев войны. В этом контексте стоит отметить комментарий новозеландского журналиста Джеффри Кокса: «То, что эти несанкционированные казни стали достоянием гласности, как ни странно, само по себе является свидетельством враждебного отношения испанского правительства к подобным деяниям. Ведь большая часть информации стала доступна только благодаря той свободе, с которой правительство обсуждало эту проблему с иностранными властями и приезжими делегациями»[1212].

Благодаря анархисту Мельчору Родригесу и Мариано Санчесу Роке, заместителю министра юстиции, после массовых «изъятий» 7 и 8 ноября наступила короткая передышка. Эти «изъятия» были совершены в отсутствие министра юстиции Гарсии Оливера и генерального директора тюрем Хуана Антонио Карнеро, которые уехали в Валенсию вместе с остальными членами правительства. Потрясенные происходящим, председатель Верховного суда Мариано Гомес и генеральный секретарь Коллегии адвокатов Луис Субильяга отправили телеграмму с новой просьбой к Гарсии Оливеру назначить Мельчора Родригеса ответственным за тюрьмы в Мадриде. Санчес Рока, специалист по трудовому праву, представлявший интересы различных членов CNT, включая Мельчора Родригеса, сумел убедить Гарсию Оливера назначить Мельчора специальным инспектором тюрем. Удивительно, но Гарсия Оливер согласился. Неизвестно, было ли это как-то связано с дипломатическими протестами, хотя, как мы увидим далее, другие члены правительства слышали об «изъятиях» и пришли от них в ужас. Мельчор вступил в должность 9 ноября, еще до официального объявления о своем назначении. К моменту же, когда его назначение было официально объявлено, – через пять дней – он уже подал в отставку[1213].

Когда Мельчор Родригес неофициально занял пост генерального инспектора тюрем, его полномочия были неясны, если не сказать спорны. Тем не менее его первая инициатива 9 ноября стала решающей. Друг Мельчора, Хуан Батиста, управляющий тюрьмы «Модело», сообщил ему, что планировалось «изъятие» 400 заключенных. В ответ на это он в полночь прибыл в тюрьму и приказал прекратить все «изъятия», а ополченцам, которые свободно перемещались по территории тюрьмы, оставаться снаружи. Он запретил выпускать заключенных с 18:00 до 8:00, чтобы предотвратить расстрелы. Также Мельчор настаивал на сопровождении всех заключенных, которых переводили в другие тюрьмы. В результате с 10 по 17 ноября не было ни одного изятия. Далее он собирался вытеснить ополченцев из тюрем и вернуть профессиональных тюремных служащих[1214]. Он объяснил свои намерения Шлайеру и Хенни. От имени дипломатического корпуса Шлайер написал Мельчору Родригесу письмо с просьбой подтвердить обещанное:

что вы считаете задержанных военнопленными и намерены не допустить их убийства, за исключением случаев, когда это является результатом судебного приговора; что вы собираетесь разделить заключенных на три категории: первую – тех, кто считается опасным врагом и кого вы намерены перевести в другие тюрьмы – в Алькале, Чинчилье и Валенсии; вторую – тех, кто вызывает сомнения и был предан суду; и третью – остальных, которые должны быть немедленно освобождены[1215].

У Мельчора Родригеса все еще оставались люди, спрятанные во дворце де Вианы, где располагалась его штаб-квартира. Этот факт, а также решительные действия Мельчора в тюрьмах вызывали напряженность в его отношениях с Комитетом обороны CNT, который самым активным образом участвовал в убийствах заключенных. Одним из наиболее враждебно настроенных лидеров анархистов был Амор Нуньо, договорившийся с Советом по охране общественного порядка об эвакуации и уничтожении заключенных. 13 ноября в Мадриде неожиданно появились Гарсия Оливер и Карнеро. На несогласованной встрече Гарсия Оливер сообщил Мельчору, что получил от Комитета обороны и других лиц доклады о его деятельности. Он ясно дал понять, что не одобряет инициативы, направленные на прекращение убийств заключенных. Мельчор ответил отнюдь не примирительным тоном, потребовав наказать виновных в убийствах. Когда Гарсия Оливер посоветовал ему быть благоразумным, Мельчор швырнул в него письмо о своем назначении. Информацию о назначении Мельчора отправили в официальную Gaceta 12 ноября, но она была опубликована только после его стычки с Гарсией Оливером. После отставки Мельчора Родригеса «изъятия» возобновились[1216]. До своего повторного назначения в начале декабря он работал в одиночку, пытаясь остановить казни, которые проводили ополченцы-анархисты, все еще действовавшие из Checa в кинотетре Europa в нарушение указа Каррильо от 9 ноября[1217].

Между тем 10 ноября Мануэль Ирухо, католик-баск, занимавший пост министра без портфеля в правительстве Ларго Кабальеро, узнал от своего представителя в Мадриде Хесуса де Галиндеса как об убийствах предыдущих дней, так и об инициативах Мельчора Родригеса. Из Барселоны, куда он отправился на встречу с президентом Асаньей, Ирухо послал генералу Мияхе телетайпное сообщение:

Я получил известие о прискорбных событиях в тюрьмах, в результате которых были расстреляны большое количество заключенных, вывезенных ополченцами по приказам о переводе, оформленным Генеральным управлением безопасности, и я хотел бы знать число жертв, тюрьмы, из которых они были захвачены, имена тех, кто санкционировал эти захваты, и меры, принятые Хунтой в связи с этими событиями. Эта информация нужна мне для того, чтобы сообщить ее главе государства.

Адъютант Мияхи ответил, что ему ничего не известно об этих событиях. На следующий день, 11 ноября, Ирухо и Хосе Хираль, который также был министром без портфеля, потребовали объяснений от министра внутренних дел Анхеля Галарсы. Из его расплывчатого ответа следовало, что он знал о вывозе заключенных из тюрем, хотя и приписал эти смерти ярости семей жертв бомбардировок[1218].

После обсуждения с Ирухо сложившейся ситуации Асанья сделал запись в своем блокноте: «Новости о кабинете от Ирухо: жесткая позиция Гарсии Оливера о том, что война должна быть суровой. Расстрел 80 офицеров после того, как им предложили поступить на службу Республике. “Я не сожалею о содеянном”, – восклицает Гарсия Оливер, по словам Ирухо… Что инспектор тюрем из FAI помешал передать больше заключенных»[1219]. В последней записи имелся в виду Мельчор Родригес.

В свете того, что Асанья, Ирухо, Хираль и Галарса знали об «изъятиях», речь Сантьяго Каррильо, произнесенная 12 ноября, приобретает еще бóльшую значимость. Выступая на радиостанции «Союзное радио», он сделал признание относительно мер, принимавшихся в отношении заключенных:

гарантировано, что никакого сопротивления Хунте обороны изнутри оказано не будет. Такого сопротивления не возникнет, потому что были приняты абсолютно все возможные меры для предотвращения любого конфликта или изменения порядка в Мадриде, которые могли бы сыграть на руку противнику. «Пятая колонна» в процессе разгрома. Ее последние остатки в глубине Мадрида выслеживаются и загоняются в угол в соответствии с законом, но прежде всего так активно, как это необходимо для того, чтобы эта пятая колонна не смогла помешать планам законного правительства и Хунты обороны[1220].

Через два дня после выступления Каррильо Хунта обороны выпустила заявление под заголовком «Чтобы противостоять подлой кампании»:

До Хунты обороны Мадрида дошли сведения о том, что вражеское радио передало взятую из иностранных газет информацию о жестоком обращении с заключенными мятежниками. В связи с попыткой начать кампанию советники вынуждены заявить перед Испанией и другими государствами, что все, что было сказано по этому поводу, совершенно не соответствует действительности. Заключенные не являются жертвами жестокого обращения, и им не нужно опасаться за свою жизнь. Все они будут судимы в соответствии с законом, применимым в каждом конкретном случае. Хунте обороны нет необходимости принимать какие-либо дополнительные меры, и она не только не позволит никому другому сделать это, но и обеспечит, чтобы те, кто вмешивается или уже вмешался в эти случаи, делали это в рамках установленного порядка и норм[1221].

После того как 18 ноября «изъятия» возобновились, Шлайер, Нуньес Моргадо и Генри Хельфант (коммерческий атташе Румынии), а также Луис Субильяга из Коллегии адвокатов и Мариано Гомес настояли на том, чтобы правительство вновь назначило Мельчора. Наконец 25 ноября Гарсия Оливер позвонил Мельчору и попросил его приехать в Валенсию. Через три дня по дороге туда его машина попала в засаду, устроенную группой из FAI. Тем не менее он добрался до места встречи с Гарсией Оливером, и тот предложил назначить его уполномоченным по тюрьмам Мадрида и Алькала-де-Энареса. Мельчор выдвинул два условия для своего согласия: чтобы начальниками тюрем стали люди, на которых он мог положиться, и чтобы виновные в зверствах были наказаны. Через несколько дней Мельчор встретился с министром внутренних дел Анхелем Галарсой, который согласился поддержать его кандидатуру, о чем было объявлено 1 декабря. По возвращении в Мадрид Мельчор вновь запретил «изъятия», вытеснил из тюрем отряды ополченцев и заменил их Штурмовой гвардией. В некоторых случаях он арестовывал людей, обвиненных в убийствах, вымогательстве и шантаже. Ему повезло, что он мог рассчитывать на полную поддержку заместителя министра юстиции Мариано Санчеса Роки[1222].

1 декабря 1936 года по приказу Ларго Кабальеро Хунта обороны была переименована в Уполномоченную хунту обороны Мадрида. Возглавив правительство в Валенсии, премьер-министр был глубоко возмущен ореолом героизма, который окружил Мияху, когда он возглавил население столицы в сопротивлении осаде Франко. Поэтому Ларго Кабальеро хотел ограничить чрезмерную, по его мнению, независимость Хунты. В реорганизованном составе Амор Нуньо перешел на должность советника по транспорту[1223]. Серрано Понсела уже покинул Комиссию по охране общественного порядка в какой-то момент в начале декабря. Он все еще находился там, когда 4 декабря руководил штурмом финского посольства с целью захвата представителей пятой колонны. Вскоре после этого его обязанности взял на себя Хосе Касорла.

В конце войны Серрано Понсела дал Хесусу де Галиндесу неправдоподобное объяснение того, почему он покинул Комиссию по охране общественного порядка. Он заявил, будто не знал, что фразы «перевести в Чинчилью» или «освободить» в приказах, которые он подписывал, были кодом для обозначения казни.

Использование такого кода могло быть способом сокрытия ответственными лицами своей вины, как было решено на встрече вечером 7 ноября. Серрано Понсела сказал Галиндесу, что приказы передавал ему Сантьяго Каррильо и что он лишь подписывал их. Даже если бы это было правдой, это не означало бы, что он был в неведении по поводу происходящего, особенно если учесть его присутствие в тюрьме «Модело» для наблюдения за «изъятием» 7–8 ноября. По его словам, как только он понял, чтó происходит, он подал в отставку и вскоре после этого вышел из коммунистической партии[1224]. Это было не совсем так, поскольку он занимал важный пост секретаря отдела пропаганды JSU вплоть до 1938 года. В необычном письме Центральному комитету PCE, написанном в марте 1939 года, Серрано Понсела утверждал, что вышел из партии только после того, как оказался во Франции в феврале 1939 года, подразумевая, что до этого он опасался за свою жизнь. Он говорил об отвращении, которое испытывал к своему прошлому в коммунистической партии. Также Понсела заявил, что PCE помешала ему эмигрировать в Мексику, потому что он слишком много знал[1225].

Впоследствии, в отместку за то что Серрано Понсела покинул партию, Каррильо осудил его. В интервью Иэну Гибсону Каррильо заявил, будто не имел никакого отношения к деятельности Комиссии по охране общественного порядка, и обвинил во всем Серрано Понселу. Он утверждал: «Единственное мое участие заключалось в том, что примерно через две недели у меня сложилось впечатление, что Серрано Понсела занимается плохими вещами, и я уволил его». По его словам, в конце ноября он узнал, что «творились безобразия и что этот человек был вором». Каррильо сказал, что Серрано Понсела крал драгоценности у арестованных и что рассматривалась возможность его расстрела[1226]. Тот факт, что Серрано Понсела продолжал занимать видную должность в JSU, опровергает это.

В своих мемуарах 1993 года Каррильо повторил заявление о том, что он лично не имел никакого отношения к убийствам. Он утверждал, будто распределение заключенных по категориям и их эвакуация были полностью возложены на Комиссию по охране общественного порядка под руководством Серрано Понселы. По его словам, Комиссия не принимала решений о смертных приговорах, а лишь отбирала тех, кого отправляли в народные трибуналы, и тех, кого освобождали. Его рассказ краток, туманен и недостоверен, в нем нет упоминания о казнях и подразумевается, что самое худшее, что случалось с теми, кого считали опасными, – это отправка в рабочие батальоны на строительство укреплений. Единственным однозначным утверждением в сказанном Каррильо является заявление о том, что он не присутствовал ни на одном из заседаний Комиссии по охране общественного порядка[1227]. Однако если Мануэль Ирухо и Хосе Хираль, находившиеся в Валенсии, знали об убийствах и Мельчор Родригес, поверенный в делах Аргентины, поверенный в делах Великобритании и Феликс Шлайер, находившиеся в Мадриде, знали о них, то невозможно представить себе, что Каррильо, как главное ответственное лицо в сфере общественного порядка, был не в курсе. В конце концов, несмотря на более поздние заявления, он ежедневно получал отчеты от Серрано Понселы[1228].

Вступление Касорлы в должность генерального директора службы безопасности в Мадриде поднимает вопрос о том, чем он занимался с 6 ноября 1936 года, когда впервые был назначен заместителем Каррильо в Совете по охране общественного порядка. В материалах Causa General указывается, что он выполнял как оперативную, так и надзорную функции в «изъятиях» из разных тюрем. Утверждается, что вместе с Артуро Гарсией де ла Росой Касорла руководил checa на улице Сурбано (Calle Zurbano). Кроме того, было заявлено, что он отправлял инструкции представителям Комиссии по охране общественного порядка в каждом полицейском участке, приказывая казнить подозреваемых заключенных. На допросе Касорла признался, что был полностью осведомлен об «изъятиях» и последующих убийствах, «причем фиктивные приказы о переводе или освобождении подписывались Серрано Понселой или Бруно Каррерасом, в чьи обязанности это входило». Будучи заместителем Серрано Понселы, Каррерас выбрал себе в помощники анархиста Бениньо Мансебо, ранее руководившего Checa на [улице] Фоменто[1229].

Одним из первых действий Касорлы на посту генерального директора службы безопасности стало замещение Каррераса на посту главного инспектора полиции Мадрида. Его собственной кандидатурой был Давид Васкес Бальдоминос, который до этого момента вместе с Григулевичем руководил Особой бригадой. Замена Серрано Понселы на Касорлу совпала с повторным назначением Мельчора Родригеса на должность уполномоченного по тюрьмам и прекращением «изъятий». На допросе Касорла рассказал, что, когда он вступил в должность, в Главном управлении безопасности царил хаос, а различные группы ополчения, занимавшиеся охраной порядка, больше подчинялись своим партиям, чем Хунте обороны. Соответственно, Касорла начал полную реализацию мер, принятых Каррильо против checas. Были ужесточены следственные процессы и наказания в отношении подозреваемых в принадлежности к пятой колонне. Масштабные «изъятия» прекратились, а репрессии стали гораздо более избирательными. Мельчор Родригес рассказал на допросе, что предыдущие «изъятия» были совершены по приказу Главного управления безопасности, что указывает на Серрано Понселу. Другой задержанный, допрошенный в рамках Causa General, Элой де ла Фигера Гонсалес, сообщил, что слышал, как анархист Мануэль Раскон, возглавлявший следственный отдел Главного управления безопасности, гневно высказывался о препятствиях, которые Мельчор Родригес создавал для «изъятий»[1230].

О более прицельной борьбе с представителями пятой колонны свидетельствует описание Галиндесом работы народных трибуналов. Их возглавлял судья, а в состав присяжных входили два члена каждой из партий Народного фронта. Обвиняемым предоставлялся государственный адвокат; также им разрешалось вызывать свидетелей защиты. Эти народные суды в основном рассматривали дела тех, кто обвинялся не просто в принадлежности к правым, а в активной враждебности к Республике (desafección al regimen). Максимальный срок лишения свободы составлял пять лет. За членство в Фаланге давали три года тюрьмы; членам Acción Popular обычно присуждались штрафы, если они не были виновны в распространении пораженчества или в торговле на черном рынке. Тех, кто был вовлечен в непосредственную деятельность пятой колонны, например шпионаж или диверсии, судили трибуналы (по таким статьям, как предательство и шпионаж) либо военные суды[1231]. 22 декабря правительство создало трудовые лагеря для лиц, признанных виновными в подстрекательстве к мятежу, восстании и нелояльности[1232]. Эту последнюю категорию Касорла использовал наиболее часто.

Последним уполномоченным вмешательством Серрано Понселы в качестве генерального директора службы безопасности стал инцидент в финском посольстве 4 декабря, спровоцированный злоупотреблением правом на убежище. Посол Финляндии Джордж Арвид Винкельман был аккредитован как в Лиссабоне, так и в Мадриде и по понятным причинам предпочел остаться в Португалии. В его отсутствие сотрудник посольства, испанец Франсиско Качеро, назначил себя поверенным в делах. Он арендовал несколько домов и за определенную плату предоставил убежище большому количеству представителей пятой колонны. На заседании Хунты обороны 14 ноября было заявлено, что в этих зданиях находились 2500 фашистов, вооруженных пистолетами и пулеметами. 19 ноября Хунта приказала установить наблюдение за помещениями, арендованными финским посольством.

В начале декабря после артподготовки мятежники забросали самодельными бомбами расположенную поблизости казарму ополчения и вели по ней снайперский огонь. 3 декабря Главное управление безопасности уведомило все иностранные посольства о том, что для предотвращения повторения подобного будут приняты меры. На следующий день, используя в качестве оправдания нелегальный статус импровизированного убежища, Хосе Касорла и Серрано Понсела с Особой бригадой во главе с Давидом Васкесом Бальдоминосом провели полицейский рейд в этих домах (но не в самом финском посольстве). Республиканские силы безопасности были встречены огнем. Когда им наконец удалось проникнуть внутрь, они обнаружили карты с обозначенными целями и арсенал оружия и ручных гранат. Сообщалось, что в зданиях укрывалось множество вооруженных сторонников мятежа, из которых были арестованы 387 мужчин и женщин[1233]. Согласно официальным советским источникам, в организации этого рейда участвовал Григулевич, что подтверждает его связь со Особой бригадой[1234].

Шлайер и Генри Хельфант, коммерческий атташе румынского посольства, обратились к Мельчору Родригесу с просьбой не допустить казни пленных, захваченных во время финского рейда. Мельчор и Хельфант отправились к Серрано Понселе. В ходе этой напряженной встречи Серрано согласился, что заключенных следовало передать под опеку Мельчора[1235]. Поскольку мадридские тюрьмы были переполнены, 8 декабря Мельчор поехал узнать, имелись ли места для их содержания в тюрьме Алькала-де-Энареса.

6 декабря тюрьма в Гвадалахаре подверглась нападению толпы, в результате чего были убиты 282 заключенных[1236]. В этой толпе было около сотни ополченцев под командованием Валентина Гонсалеса, Эль Кампесино. Два дня спустя в Алькала-де-Энаресе разъяренная толпа, в которую вошла какая-то часть тех же ополченцев, собралась, чтобы отомстить за убитых и покалеченных во время бомбовой атаки. Ее целью являлись содержавшиеся в тюрьме заключенные, многие из которых были эвакуированы из тюрьмы «Модело». Среди наиболее известных заключенных оказались лидер фалангистов Раймундо Фернандес Куэста, основатель Штурмовой гвардии полковник Агустин Муньос Грандес, секретарь CEDA Хавьер Мартин Артахо и радиоведущий Бобби Деглане. Недавно прибывший Мельчор Родригес, проявив большее мужество, чем сбежавшие тюремные служащие, выступил против толпы. Отбиваясь от угроз, оскорблений и обвинений в фашизме, он заявил, что заключенные не были виноваты в воздушном налете и что убийство беззащитных людей опозорит Республику. Пытаясь перекричать шумевшую толпу, он хриплым голосом объявил, что им придется убить его, чтобы добраться до галерей. Чтобы остановить собравшихся, Мельчор также пригрозил вооружить заключенных. Майор Кока увел ополченцев Кампесино, которых он возглавлял, а остальная толпа двинулась за ними. Опасаясь, что Кока планировал вернуться, Мельчор отправился в его штаб-квартиру и в ожесточенном споре убедил его гарантировать безопасность заключенных. Таким образом Мельчор спас более полутора тысяч жизней[1237].

Однако по возвращении в Мадрид вечером 8 декабря он был вызван в Комитет обороны CNT-FAI, где подвергся резкому осуждению со стороны секретаря Комитета Эдуардо Валя. Мельчору удалось успокоить своих критиков, но его утверждение о том, что он может остановить бомбардировки Мадрида, вступив в переговоры с мятежниками и предложив им предотвращение дальнейших убийств заключенных, вызвали у них подозрения[1238]. Тем не менее с 12 декабря ситуация снова начала меняться. Хунта обороны постановила, что милитаризация всех групп ополчения и все их функции переходят под контроль нового генерального директора службы безопасности Хосе Касорлы. По договоренности с Касорлой были приняты меры для принудительного призыва молодых заключенных на службу в республиканскую армию либо, если они хотели, их перевода в рабочие батальоны, занимавшиеся строительством укреплений. Позже утверждалось, что некоторые из тех, кого «освободили» или «перевели», были доставлены в checas, находившиеся под контролем Касорлы. Безусловно, Касорла и Мельчор Родригес организовывали освобождение тех, против кого не было обвинений, и женщин-заключенных старше шестидесяти лет. Мельчор Родригес также принял меры по улучшению питания в тюрьмах и создал информационный центр, в котором родственники могли узнать о местонахождении заключенных и состоянии их здоровья. При содействии Красного Креста он создал больничную службу, которая в последствии стала одним из центров деятельности той самой пятой колонны. Также Мельчор организовал в румынском посольстве вечеринку для недавно освобожденных заключенных[1239]. Несмотря на подозрение его в связях с пятой колонной, успех Мельчора Родригеса в пресечении «изъятий» ставит под сомнение неспособность Сантьяго Каррильо сделать то же самое.

Впоследствии франкистская пропаганда, опираясь на зверства в Паракуэльосе, стала изображать Республику как кровавый коммунистический режим, виновный в красном варварстве. Франкисты даже утверждали, что число убитых составило 12 000 человек[1240]. Невзирая на то что Сантьяго Каррильо был лишь одним из ключевых участников всего процесса, режим Франко, а затем и правые Испании не упускали возможности использовать Паракуэльос для его очернения в те годы, когда он занимал пост генерального секретаря Коммунистической партии (1960–1982), и особенно в 1977 году, пытаясь помешать легализации PCE. Каррильо сам невольно способствовал тому, чтобы оставаться в центре внимания, абсурдно отрицая свою осведомленность об убийствах, не говоря уже об ответственности за них. Однако масса других доказательств, подкрепленных некоторыми из его собственных частичных откровений, ясно показывает, что он был полностью вовлечен в это[1241].

Например, в нескольких интервью в 1977 году Каррильо утверждал, что к тому времени, когда он возглавил Совет по охране общественного порядка в Хунте обороны, операция по переводу заключенных из Мадрида в Валенсию «подходила к концу, и все, что я сделал – это совместно с генералом Мияхой отдал приказ о переводе последних заключенных». Тот факт, что «изъятия» совершались до 7 ноября, конечно, верен, но основная масса убийств произошла после этой даты, когда Каррильо был советником по охране общественного порядка. Его признание в том, что он отдал приказ о переводе заключенных после 7 ноября, явно компрометирует его[1242]. В другом случае он утверждал, что после принятия решения об эвакуации машины попадали в засады, а заключенных убивали неконтролируемые элементы. Каррильо часто намекал на то, что убийцами были анархисты, и заявлял: «Я не могу взять на себя никакой другой ответственности, кроме ответственности за то, что не смог предотвратить это»[1243]. Это вряд ли заслуживало бы доверия при каких-либо обстоятельствах, но особенно после того, как стало известно о встрече CNT-JSU вечером 7 ноября.

Более того, отрицание Каррильо после 1974 года своей осведомленности об убийствах в Паракуэльосе противоречило поздравлениям, которыми его осыпали в то время. С 6 по 8 марта 1937 года в Валенсии состоялось расширенное пленарное заседание Центрального комитета PCE. Франсиско Антон заявил: «Трудно сказать, что пятая колонна в Мадриде уничтожена, но там ей, безусловно, были нанесены сильнейшие удары. Это, надо громко заявить, произошло благодаря заботе партии и самоотверженным, неустанным усилиям двух новых товарищей, столь же любимых, как если бы они были ветеранами нашей партии: товарища Каррильо, когда он был советником по охране общественного порядка, и товарища Касорлы, который занимает этот пост сейчас». Когда аплодисменты стихли, Каррильо поднялся и воздал хвалу «тем воинам JSU, которые могут сражаться, зная, что тыл в безопасности, очищен и свободен от предателей. Требовать такой чистки – не преступление и не маневр [против CNT], а долг»[1244].

Комментарии, сделанные в то время и позднее такими испанскими коммунистами, как Пассионария и Франсиско Антон, агентами Коминтерна, Горевым и другими, показывают, что заключенных считали представителями пятой колонны и что Каррильо хвалили за их ликвидацию. 30 июля 1937 года в докладе главе Коминтерна Георгию Димитрову болгарин Стоян Минев, он же Борис Степанов, с апреля 1937 года представитель Коминтерна в Испании, с возмущением писал об «иезуите и фашисте» Ирухо, который пытался арестовать Каррильо, потому что тот отдал «приказ расстрелять нескольких арестованных офицеров-фашистов»[1245]. В своем последнем послевоенном докладе Сталину Степанов упоминал о заявлении Молы о его пятых колоннах. Далее он с гордостью писал, что коммунисты приняли к сведению последствия этого и «в течение нескольких дней провели операции по зачистке Мадрида от представителей пятой колонны». Степанов более подробно объяснил свое возмущение Ирухо. В июле 1937 года, вскоре после того, как Мануэль Ирухо стал министром юстиции, он инициировал расследование событий в Паракуэльосе, включая судебное расследование роли Каррильо[1246]. К сожалению, никаких материалов этого расследования не сохранилось, и можно обоснованно предположить, что все доказательства были среди бумаг, сожженных перед окончанием войны службами безопасности, которые контролировались коммунистами[1247].

То, что сказал сам Каррильо в своем выступлении на «Союзном радио», и то, что написал Степанов в докладе Сталину, годы спустя нашло отражение в официальной истории PCE относительно ее роли в Гражданской войне. Она была опубликована в Москве, когда Каррильо занимал пост генерального секретаря PCE. В ней с гордостью заявлялось: «Сантьяго Каррильо и его заместитель Касорла приняли необходимые меры для поддержания порядка в тылу, что было не менее важно, чем бои на фронте. В течение двух-трех дней был нанесен серьезный удар по снайперам и пятой колонне»[1248].

Все произошедшее в Паракуэльосе, как и все, что об этом написано, неизбежно искажается из-за перекоса в количестве данных о трех этапах – санкционировании, организации и осуществлении. Допустим, нам известно, что состоялись встречи, на которых почти наверняка обсуждалась эвакуация и ликвидация и почти наверняка было дано разрешение. Это встречи 6 ноября Хосе Мияхи с Педро Чекой и Антонио Михе, Михаила Кольцова с Чекой и Михе с Владимиром Горевым и Висенте Рохо. Однако записей этих бесед практически нет. Напротив, в Causa General имеется огромное количество материалов об административной организации «изъятий» и о том, что происходило в тюрьмах, когда для погрузки заключенных в автобусы туда приезжали ополченцы. Тем не менее данных о самих убийствах и конкретной роли в них анархистов, 5-го полка или Особой бригады, созданной при поддержке Орлова и Григулевича, очень мало. Таким образом, в этой теме всегда будет место для рассуждений, если не спекуляций, относительно коллективной ответственности.

Удивительно, но, несмотря на все остальные проблемы, связанные с обороной осажденного и голодающего города, Хунте удалось сделать приоритетной задачей контроль над checas и централизованную координацию сил по обеспечению порядка и безопасности в Мадриде. Ее усилия по восстановлению государственного аппарата намного превосходили неэффективные меры генерала Посаса и чуть более энергичные попытки взять под контроль checas, предпринятые Анхелем Галарсой в октябре. Тем не менее наибольшее количество сторонников мятежников в городе были убиты под наблюдением Хунты в период между 7 ноября и 4 декабря. После этого беспорядочное насилие, которым характеризовались первые месяцы войны, практически сошло на нет, поскольку реорганизованные силы безопасности стали более целенаправленно преследовать тех, кто, по их мнению, подрывал военные усилия, и число казней резко сократилось.