Еще до того, как основная часть Африканских войск прибыла в Испанию – либо по морю в составе так называемого победного конвоя, либо по воздуху, что стало возможным благодаря немецкой и итальянской авиации, – Франко уже 2 августа 1936 года отправился в Севилью. В тот день должен был начаться поход на Мадрид, и первая колонна двинулась на север, в Мериду в провинции Бадахос. Во главе с высоким, седовласым и краснолицым подполковником Карлосом Асенсио Кабанильясом, закоренелым «африканцем», она состояла из двух батальонов Иностранного легиона и двух батальонов мавританских «Регуларес». На грузовиках, предоставленных Кейпо де Льяно, за первые два дня они преодолели 50 миль. Вслед за Асенсио 3 августа выдвинулась колонна Кастехона, которая прошла несколько восточнее, а 7 августа – третья колонна под командованием подполковника Эли Роландо де Тельи. Кастехон ехал в лимузине маркиза де Нервиона, видного землевладельца. Конечной целью этих колонн являлся Мадрид. Однако тот факт, что мятежники задействовали три колонны, наступавшие широким фронтом, говорил о том, что не менее важной их целью было уничтожение левых сил в городах и деревнях по пути следования[1018].

Неписаный приказ был однозначен: «Разбить жестокий сброд сильным ударом молота, чтобы парализовать его»[1019]. Соответственно, по мере своего быстрого продвижения на север из Севильи в начале августа эти три колонны использовали методы террора, обычно практиковавшиеся «африканцами» против покоренного населения Марокко. После того как они пересекли Сьерра-Морена, слухи об их тактике распространили перед ними волну страха. Рабочие, которые им противостояли, неопытные и вооруженные лишь ружьями, старинными мушкетонами, ножами и топориками, вряд ли дотягивали до уровня «ополченцев». Ударные части испанской колониальной армии, имевшие полное превосходство в воздухе благодаря бомбардировщикам Savoia-81 под управлением летчиков итальянских ВВС и Junker Ju-52 под управлением летчиков люфтваффе, а также оснащенные артиллерией, захватывали деревни и города в провинциях Севилья и Бадахос. Число жертв среди республиканских добровольцев значительно превышало потери Африканских колонн. Пленных не брали. Ополченцев, захваченных по дороге, просто расстреливали.

В Бадахосе провинциальный Комитет обороны Народного фронта предпринял отчаянную и тщетную попытку скоординировать наспех собранные отряды ополчения. Два депутата парламента, социалист Хосе Соса Ормиго и коммунист Педро Мартинес Картон, вместе с Рикардо Сабальсой, лидером FNTT, организовали группы ополченцев, которые без особых успехов пытались помешать продвижению Африканских колонн. В конце концов Сабальса провел значительную группу (названную «Колонна Педро Рубио» в память о депутате от PSOE, убитом в 1935 году) через линию обороны мятежников в Мадрид, чтобы присоединиться к республиканским силам. Колонны Сосы Ормиго и Мартинеса Картона вскоре пополнились людьми, бежавшими от Африканских колонн. Это никак не повлияло на их боевую эффективность, но усилило их готовность убивать правых, обнаруженных в деревнях, которые еще не перешли под контроль мятежников[1020].

Это мешало республиканскому правительству бороться со зверствами. Поток телеграмм из Мадрида вечером 19 июля наивно призывал левые организации верить в лояльность Гражданской гвардии и армии. 20 июля комитеты Народного фронта в городах зоны контроля республиканцев получили от мадридского правительства приказ «не нарушать закон и порядок ни по каким причинам» и принимать меры «по пресечению чьих-либо попыток воспользоваться понятным волнением населения для совершения преступлений против законопослушных лиц или взять правосудие в свои руки». Забастовки были запрещены по соглашению с Unión General de Trabajadores. 28 июля гражданские губернаторы каждой провинции передали местным комитетам Народного фронта еще более строгие инструкции из Мадрида, требовавшие от них объявить, что «к любому человеку, независимо от того, принадлежит он к какой-либо политической организации или нет, который посягает на жизнь или имущество других людей, будет применяться смертная казнь, поскольку такие преступления будут рассматриваться как акты мятежа в рамках работы на врага». 29 июля мэрам было приказано не трогать банковские счета представителей правых сил в своих населенных пунктах[1021].

Для колонн мятежников никаких подобных ограничений не вводилось. Продвигаясь на север Бадахоса, они с относительной легкостью захватили Эль-Реаль-де-ла-Хара, Монестерио, Льерену, Фуэнте-де-Кантос, Сафру и Лос-Сантос-де-Маймона. Помимо изнасилований и грабежей, колонны Асенсио, Кастехона и Тельи уничтожали реальных или предполагаемых сторонников Народного фронта, которых они находили, оставляя за собой кровавый след. Не случайно Бадахос был той провинцией, где весной 1936 года стихийные захваты поместий, казалось, положили конец несправедливости системы землевладения. Казнь «африканцами» захваченных крестьян-добровольцев в шутку называли «проведением аграрной реформы»[1022].

По сути, во всех местах в зоне контроля мятежников, где Республика издавала декреты об экспроприации или узаконивала занятие земель, эти колонны помогали землевладельцам вернуть свою собственность. Ранее заброшенные земли обычно приводились в порядок путем трудоемкого удаления камней, стерни и зарослей папоротника и расчистки прудов и ручьев. Более того, было время сбора урожая. Те, кто проделал всю эту работу, не получили никакой компенсации за свой труд, а также за урожай, запасы, семена, животных и инструменты, которые отнимали вместе с землей. В большинстве случаев они либо уже бежали, либо мятежники их убивали или сажали в тюрьму. Особенно жестоким репрессиям подверглись мужчины и женщины, получившие выгоду от перераспределения земель во времена Республики. Они составили от 70 до 80 % от общего числа казненных в Бадахосе[1023].

Поразительным примером взаимоотношений между колоннами и землевладельцами стал случай с касиком Пальма-дель-Рио (провинция Кордова) Феликсом Морено Ардануи. Он разводил боевых быков, что ограничивало объем работ в его поместьях. Он отказывался обрабатывать свои земли, используя лозунг Comed República («Пусть Республика кормит вас»). После победы на выборах Народного фронта в его поместьях было размещено много рабочих, но он отказался платить им. Когда началась война, Феликс Морено находился в своем роскошном доме в Севилье. Анархистский комитет Пальма-дель-Рио провел коллективизацию земли и распределил запасы продовольствия до тех пор, пока не будут обработаны поля и не будет собран урожай. Боевых быков Морено забили ради еды, и жители деревни впервые в жизни попробовали красное мясо. Эти новости привели Морено в ярость. Когда 27 августа колонна мятежников захватила город, он ехал вслед за ней на черном «кадиллаке» в сопровождении других видных землевладельцев этого района. Деревенских мужчин, которые не успели сбежать, согнали в большой загон для скота. За каждого зарезанного быка Морено отбирал по 10 человек и расстреливал их. Когда отчаявшиеся люди молили его о пощаде, ссылаясь на то, что они являлись его крестниками, двоюродными братьями или были как-то связаны с ним, он просто смотрел вперед и говорил: «Я никого не знаю». В тот день были расстреляны по меньшей мере 87 человек, а в последующие дни – вдвое больше[1024].

В начале октября 1936 года делегация южных землевладельцев отправилась в Бургос, чтобы убедить формировавшееся правительство Франко, Техническую хунту, отменить перераспределение земель, проведенное в предыдущие годы. Среди них был Адольфо Родригес Хурадо, президент Ассоциации владельцев сельских поместий и председатель Федерации землевладельцев Бадахоса. Утверждая, что левые рабочие не должны пользоваться благами землевладения, они потребовали вернуть все земли, розданные Республикой, их первоначальным владельцам и настаивали на том, что они не должны оплачивать работу, выполненную поселенцами при подготовке земли к посеву. Они громко заявили о своей приверженности делу мятежников – их обращение заканчивалось так: «Мы, землевладельцы, фермеры и скотоводы, безоговорочно отдаем себя в распоряжение славной армии, спасительницы Родины, и готовы пойти на любые жертвы, какие от нас потребуются»[1025].

В действительности представители латифундистов просто добивались правового закрепления того, что делали Африканские колонны. В Льерене было сосредоточено значительное количество бойцов Гражданской гвардии: 21 июля гарнизон города усилили гарнизонами Сафры и Асуаги на востоке. Командир из Асуаги, лейтенант Антонио Миранда Вега, убедил мэра-социалиста Льерены Рафаэля Мальтрану Галана и комитет Народного фронта в том, что его гвардейцы верны Республике и готовы дать отпор колоннам, шедшим с юга. Дорога в Льерену с юга проходила по мосту через два глубоких оврага. 4 августа Миранда Вега предложил направить объединенные силы Гражданской гвардии и ополченцев для разрушения моста и блокирования колонны Кастехона. Прибыв на место, гвардейцы напали на рабочих, посадили их в грузовики и поехали на юг навстречу наступавшим мятежникам. В Эль-Ронкильо на севере провинции Севилья они встретились с колонной Кастехона. Перед тем как присоединиться к ней и двинуться на север, гвардейцы расстреляли пленников из Льерены.

Мэру Рафаэлю Мальтране, который сбежал на мосту, спрыгнув с грузовика, удалось вернуться в Льерену. Силы Кастехона с легкостью подавили разрозненные очаги сопротивления по дороге на север. На рассвете следующего дня Льерена была окружена, а затем обстреляна. Когда мавры, легионеры и гвардейцы замкнули кольцо и вошли в город, защитники отступили на главную площадь. Вооруженные лишь ружьями и самодельными бомбами, они укрылись в ратуше, школе и церкви. Ратушу и школу забросали ручными гранатами, а тех защитников, которых нашли живыми, закололи штыками. Церковь подвергли артиллерийскому обстрелу, а затем подожгли. Погибли 150 республиканцев, в то время как Кастехон потерял 2 человека убитыми и 12 – ранеными. По словам правого журналиста Мануэля Санчеса дель Арко, сопровождавшего колонны, мавры были настолько впечатлены храбростью, с которой погибли защитники Льерены, что заметили: «Революционеры здесь не похожи на евреев», – комментарий, иллюстрировавший предрассудки их офицеров. Небольшой группе ополченцев во главе с Рафаэлем Мальтраной удалось спастись[1026].

Во всех городах и деревнях по пути следования Африканских колонн улицы оказывались усеянными трупами тех, кто имел несчастье встретиться им по дороге, – их закалывали штыками. Первым городом, куда добрался Кастехон и где левые совершили серьезные зверства, стал Фуэнте-де-Кантос. На самом деле, это был один из немногих городов, где местные правые подверглись насилию. Там 18 июля арестовали около 70 правых. На следующий день группы левых в масках из окрестных деревень, вооруженные ружьями, заперли 56 из них в городской церкви. Несмотря на отчаянные попытки мэра Модесто Хосе Лоренсаны Макарро остановить их, церковь облили бензином и подожгли. 12 человек погибли. 4 августа Лоренсана добился большего успеха. При приближении колонны Кастехона город подвергся бомбардировке, в результате которой погибла двадцатилетняя женщина. Когда разъяренная толпа предприняла новую попытку нападения на 90 правых, находившихся в городской тюрьме, Лоренсана рискнул собственной жизнью. С пистолетом в руке он выступил против потенциальных убийц со словами: «В этом городе было уже достаточно смертей», на что какой-то человек из толпы пророчески заметил: «Берегитесь, потому что те, чьи жизни вы сейчас спасаете, убьют вас». Однако, осознавая последствия произошедшей ранее расправы, большинство левых города, включая Лоренсану, бежали. К моменту прибытия колонны Фуэнте-де-Кантос был практически пуст. Когда она двинулась дальше, Кастехон по приказу Франко оставил роту «Регуларес» под командованием капитана Гражданской гвардии Эрнесто Наваррете Алькаля для проведения репрессий в этом районе. В период с 6 августа по 30 декабря на каждую жертву в церкви Фуэнте-де-Кантос пришлось по 25 предполагаемых левых, расстрелянных без суда и следствия. Среди казненных – 62 женщины, причем несколько беременных. Многие женщины перед расстрелом подвергались унижениям и издевательствам[1027]. Впоследствии местные члены Фаланги обвинили Наваррете в краже автомобилей, произведений искусства, урожая и другого имущества. Масштабы его реквизиций, в том числе нескольких тонн зерна, были таковы, что они занимали несколько складских помещений[1028].

Чтобы остановить продвижение «африканцев», из Бадахоса была направлена большая колонна республиканского ополчения во главе с профессиональными военными офицерами. 5 августа у Лос-Сантос-де-Маймона они отчаянно оборонялись, но были подавлены лучше подготовленной и лучше вооруженной колонной Асенсио с ее артиллерией и поддержкой с воздуха. Чтобы еще больше усугубить ситуацию, нелояльные офицеры вывели из строя артиллерийские орудия республиканцев. Колонна мятежников потеряла 4 человека убитыми, защитники – около 250. Перед тем как двинуться на Сафру, рано утром 7 августа Кастехон отправил 20 фалангистов и 20 бойцов карлистской «Рекете» для организации репрессий в Лос-Сантос-де-Маймона. Ни там, ни в Сафре не было убито ни одного правого. В Лос-Сантос-де-Маймона приходской священник Эсекель Фернандес Сантана тщетно умолял фалангистов пощадить выбранных жертв. Сразу после падения города казнили 100 человек. Многие другие пострадали от тюремного заключения, преследований, конфискации имущества и штрафов.

Несмотря на значительную классовую напряженность в Сафре, в течение пяти месяцев между февральскими выборами и прибытием колонны Кастехона мэр Хосе Гонсалес Барреро прилагал все усилия, чтобы ограничить репрессии левых за социальные злоупотребления 1933–1935 годов. Произошло несколько нападений на правых, и он был вынужден эвакуировать несколько религиозных общин. Однако, рискуя собственной жизнью, он сумел предотвратить кровопролитие. После военного переворота Гонсалес Барреро возглавил городской комитет Народного фронта, который заключил в тюрьму 28 известных сторонников восстания. Он сорвал две попытки радикальных элементов убить этих заключенных. Тем не менее в Сафре, 6 августа перешедшей под контроль мятежников практически без сопротивления, как и в Лос-Сантос-де-Маймона, репрессии были не менее жестокими, чем в Фуэнте-де-Кантос. В первый день оккупации Сафры были расстреляны 40 человек, а в последующие месяцы – еще 200. В конце войны Гонсалес Барреро оказался в Мадриде. После того как Франко объявил, что тем, на чьих руках нет крови, нечего бояться, считая себя абсолютно невиновным, он вернулся домой, был арестован, помещен в концентрационный лагерь Кастуэры и казнен в конце апреля 1939 года[1029].

Во всех этих городах оккупационные войска насиловали женщин из рабочего класса и грабили дома левых. Франкистские офицеры признались, что набирали марокканских наемников, обещая им возможность заниматься мародерством, и что после захвата того или иного города им предоставляли полную свободу действий на два часа[1030]. Мавританские солдаты и легионеры, продающие радиоприемники, часы, ювелирные изделия и даже мебель, стали обычным явлением в южных городах. Фалангисты, которые проводили репрессии после ухода колонн, также грабили по своему усмотрению[1031]. Когда колонны двинулись из Сафры на север, заместитель приходского священника церкви Ла-Канделария Хуан Галан Бермехо решил присоединиться к ним в качестве капеллана. Впоследствии этот высокий священник с вьющимися волосами, вооруженный большим пистолетом на поясе, отличился кровожадной беспощадностью, с которой он участвовал в репрессиях. Однажды, обнаружив в пещере на границе Бадахоса и Кордовы 4 мужчин и 1 раненую женщину, он заставил их вырыть себе могилы, а затем застрелил их и закопал ранеными, но еще живыми. Позже Галан Бермехо хвастался, что лично убил более 100 левых[1032].

После Сафры следующими городами на пути в Мериду были Вильяфранка-де-лос-Баррос и Альмендралехо. Обойдя Вильяфранку ночью 7 августа, колонна Асенсио двинулась к Альмендралехо. Поскольку в Вильяфранке не произошло ни одного убийства правых, ее жители чувствовали себя в относительной безопасности. Однако с вестями о расправах прибыли разъяренные левые, бежавшие от террора колонн и готовые выместить свои страхи и ненависть на правых, которых находили в еще не покоренных городах. Утром 8 августа отступавшие ополченцы попытались сжечь в Вильяфранке церковь, где содержалось 54 правых заключенных, но им помешал местный комитет Народного фронта. Тем не менее в наказание за эту неудачную попытку жители города подверглись жестоким репрессиям, когда на следующий день Асенсио отправил в Вильяфранку отряд из Альмендралехо. Несмотря на то что наиболее видные представители левых сил уже бежали, мятежники арестовали несколько сотен горожан и расстреляли 56 человек. В течение следующих трех месяцев расстреляли более 300 человек. Это неизбежно отразилось на репрессиях в зоне контроля республиканцев. В отместку за то, что произошло в их городе, выходцы из Вильяфранки участвовали в убийствах в Мадриде и восточной Эстремадуре[1033].

Взятие Альмендралехо далось колонне Асенсио с большим трудом, несмотря на то что она подвергла город артиллерийским и воздушным бомбардировкам. Ополченцы пригрозили сжечь здание, в котором содержались пленные правые, если люди Асенсио войдут в город. Когда они прорвались на окраину, 28 пленников были убиты. Получив подкрепление в виде колонны Кастехона, Асенсио двинулся в центр. 40 левых укрылись в приходской церкви, и Асенсио развел костры, в которые бросили мокрую солому и серу, чтобы выгнать их с помощью ядовитых паров. Когда это не сработало, то, что осталось от церкви после многократных обстрелов, сожгли. К 10 августа все сопротивление было подавлено, и мятежники взяли в плен несколько сотен человек[1034]. По сообщениям современной прессы, в «этом проклятом городе», как его назвали португальские СМИ, были расстреляны более 1000 человек, в том числе 100 женщин. Местные историки, расследовавшие репрессии во время захвата и в последующие три месяца, смогли установить имена более 400 мужчин и 60 женщин, но пришли к выводу, что число казненных обоих полов было, безусловно, гораздо больше. После расстрелов над многими оставшимися в живых женщинами продолжали измываться. Мужчин ставили перед выбором: «В Россию или в Легион?», причем «в Россию» означало казнь. Обычно они выбирали вербовку в Легион. Местные правые организовали конные патрули для поиска в окрестностях сбежавших левых[1035].

Эта преднамеренная жестокость представляла собой то, что один ученый назвал «воспитанием через террор». Цель состояла в том, чтобы буквально похоронить раз и навсегда стремление безземельных крестьян к коллективизации крупных поместий. Используя предлог «красного террора», независимо от того, совершались ли на самом деле преступления против местных консерваторов, повстанческие колонны устраивали кровавую бойню из мести. В тех местах, где правые находились под защитой Комитета Народного фронта, утверждалось, что колонны прибыли как раз вовремя, чтобы предотвратить зверства. Членов Комитета Народного фронта, обнаруженных в населенных пунктах, расстреливали. Аналогичная участь ожидала членов левых профсоюзов и многих совершенно аполитичных людей, оказавшихся на пути мятежников. «Преступления» казненных часто не были связаны со зверствами. Местных правых возмутило то, что после выборов в феврале 1936 года левые советы по соглашению с Casas del Pueblo обязали главных землевладельцев предоставить рабочие места людям, состоявшим в профсоюзе, заставили их выплатить зарплату, не выплаченную с 1934 года, и запретили религиозные церемонии[1036]. Весной и летом 1936 года обеспеченные представители среднего и высшего классов в городах и деревнях сельского юга столкнулись с оскорблениями и наглостью со стороны тех, кого они считали ниже себя. Этот невыносимый вызов их социальному и экономическому статусу лежал в основе одобрения многими консерваторами жестокости Африканских колонн[1037].

Система латифундий, основной способ землевладения в Андалусии, Эстремадуре и Саламанке, позволяла землевладельцам воспринимать braceros (поденных рабочих) как недочеловеков, как «вещи», которые нужно наказать или уничтожить за то, что они осмелились восстать. Для хозяев весь опыт Второй республики являлся «восстанием». После расправы в Альмендралехо Франко приказал колоннам Асенсио и Кастехона объединиться и продолжить наступление на Мериду и Бадахос. Поскольку местные правые не хотели его отпускать до окончательного уничтожения левых в городе, Кастехон попросил подразделения Гражданской гвардии и вооруженных фалангистов и карлистов завершить «зачистку»[1038].

Теперь Франко передал общее полевое командование тремя колоннами подполковнику Хуану Ягуэ Бланко[1039]. Рамон Серрано Суньер описал Ягуэ так: «Коренастый, высокий, с львиной гривой и взглядом охотящегося зверя – близорукого зверя, – он был умным человеком, но ведомым, а порой ослепленным своим нравом. Задира и строптивый хвастун, он часто страдал от периодических депрессий, возможно результата плохо залеченной раны, что делало его действия непоследовательными и бессвязными». Ягуэ родился в Сан-Леонардо в провинции Сория 9 ноября 1891 года и учился в Пехотной академии в Толедо одновременно с Франко. Он был типичным «африканцем», до 1936 года прослужил восемнадцать из двадцати шести лет своей карьеры военного в Марокко, где из-за своей импульсивной храбрости трижды получал ранения; его неоднократно награждали, а к 1928 году повысили в звании до подполковника. Из-за своей роли в Астурии Ягуэ, носивший очки и гриву седых волос, стал «африканцем», которого левые боялись больше всего[1040].

Франко приказал Ягуэ осуществить трехстороннюю атаку на Мериду, старый римский город на дороге в Касерес и важный центр коммуникации между Севильей и Португалией. Мерида подверглась мощным воздушным и артиллерийским бомбардировкам. Старшим командиром артиллерии Ягуэ выбрал капитана Луиса Аларкона де ла Ластру, «африканца»-землевладельца из Кармоны. 11 августа Мерида пала, в результате чего погибли 9 мятежников и 250 защитников. Оборона города была легкомысленно построена на старинной пушке, направленной через Римский мост над рекой Гвадиана. В итоге деморализованные артиллерийским обстрелом, плохо вооруженные защитники не смогли противостоять пулеметам войск Асенсио. Начались обычные кровавые репрессии. Те левые, которым не удалось бежать, укрылись в подвале Casa del Pueblo. Они были вынуждены выходить по одному, и их расстреливали, как только они появлялись. В последующие дни мятежники обыскивали дом за домом, проводили массовые аресты. Так число расстрелянных и истерзанных все возрастало[1041].

Репрессии в Мериде продолжались несколько месяцев, их проводили фалангисты под общим руководством бесчестного офицера Гражданской гвардии Мануэля Гомеса Кантоса. Его, заработавшего репутацию извращенно жестокого человека на различных южных постах, особенно в Малаге, командировали в Вильянуэва-де-ла-Серена на северо-востоке Бадахоса. 19 июля он возглавил восстание городского гарнизона Гражданской гвардии. После кровавой победы, одержанной с помощью местных фалангистов, Гомес Кантос арестовал членов городского совета, Casa del Pueblo и других левых. Когда к городу подошли силы республиканцев, он увел своих людей и пленников в Миахадас в провинции Касерес, которую контролировали мятежники. Заложников доставили в столицу провинции, где некоторых из них расстреляли, а других отвезли для казни обратно в Вильянуэву, когда она была захвачена в 1938 году. В Миахадасе к Гомесу Кантосу присоединилось значительное количество других мятежников из Гражданской гвардии[1042].

После этого он достиг положения, давшего ему практически полную свободу действий при проведении репрессий. 11 августа ему присвоили звание майора. В Мериде он руководил ночными казнями людей, содержавшихся в местном казино, которое было превращено в импровизированную тюрьму. Одним из его заключенных был либеральный республиканец доктор Темпрано. Каждый день в течение месяца Гомес Кантос ходил с доктором по центру города, обращая внимание на всех, кто с ним здоровался. Таким образом он выявлял друзей Темпрано, а затем арестовывал их. Гомес Кантос собственноручно застрелил доктора. В феврале 1938 года Кейпо де Льяно направил Гомеса Кантоса уполномоченным по охране общественного порядка в Бадахос. Несмотря на то что репрессии, проведенные его предшественниками, практически уничтожили всех левых, ему пришла в голову идея наносить красной краской полосу на куртку каждого, кто подозревался в левых симпатиях[1043].

Достигнув Мериды, войска Франко продвинулись за неделю на 125 миль. Успех Асенсио и Кастехона легко объясняется опытом ведения боевых действий Африканской армии в условиях открытой местности. Наспех собранное ополчение республиканцев упорно сражалось с ней, пока находилось под прикрытием зданий или деревьев. Однако ополченцы не были обучены элементарным передвижениям на местности и даже уходу за оружием и его перезарядке. Кучкуясь у дорог и как будто не зная о более выгодных позициях на близлежащих склонах холмов, они становились легкими мишенями. Накопившийся ужас, сопровождавший продвижение мавров и легионеров и усиливавшийся после каждой победы, приводил к тому, что даже слухи о том, что их могут обойти, заставляли их бежать, бросая свое снаряжение на ходу. Джон Т. Уитакер из издания New York Herald Tribune писал: «Продвигаясь с этими маврами, я наблюдал, как битва за битвой они обходили, вытесняли и уничтожали десятикратно превосходивших их по численности противников. Индивидуального героизма необученных солдат недостаточно в противостоянии с профессионалами, поддерживаемыми авиацией»[1044].

Франко полностью осознавал превосходство колонн над неподготовленными и плохо вооруженными ополченцами, и он и его начальник штаба, полковник Франсиско Мартин Морено, планировали свои операции соответствующим образом. Запугивание и террор, эвфемистически названные castigo (наказание), обозначались в письменных приказах[1045]. Мартин Морено оценил ситуацию в приказе от 12 августа, в котором заметил:

Качество противника, который противостоит нам, не обладающего ни дисциплиной, ни военной подготовкой, не имеющего обученных лидеров, достаточного количества оружия, боеприпасов и вспомогательных служб, приводит к тому, что в бою, как правило, оказывается слабое сопротивление… Наше превосходство в вооружении и умелое его использование позволяет нам достигать наших целей с минимальными потерями. Минометы или точное применение пулеметов оказывает серьезное психологическое воздействие на тех, у кого нет такого оружия или кто не знает, как им пользоваться[1046].

Применение террора не было ни спонтанным явлением, ни случайным побочным эффектом. Легионеры, как и «Регуларес», калечили своих жертв, отрезая им уши, носы, половые органы и даже головы. Такие методы, наряду с массовыми убийствами пленных и систематическими изнасилованиями женщин из рабочего класса, допускались офицерами-мятежниками в Испании, как ранее позволял это и сам Франко и другие в Марокко. Как и в случае с Астурией в 1934 году, считалось, что они были полезны в нескольких отношениях: удовлетворяли жажду крови Африканских колонн, уничтожали большое количество потенциальных противников и, прежде всего, вселяли парализующий ужас в остальных[1047]. Мятежники были достаточно обеспокоены тем, что они делали, и чувствовали необходимость скрывать это. Примерно 13 августа генерал Кейпо де Льяно дал в Севилье интервью глубоко сочувствующему корреспонденту лондонской Daily Mail Гарольду Кардозо. Он заверил британского журналиста:

За исключением случаев, когда это происходит в пылу сражения или при взятии позиции штурмом, ни один человек не может быть расстрелян, не получив возможности высказаться и не представ перед справедливым судом в строгом соответствии с правилами процедуры наших военных трибуналов.

Судебные разбирательства проводятся публично, и к смерти приговариваются только те, кто лично участвовал в убийствах и других преступлениях, которые караются по нашему военному кодексу смертью, или кто по своему служебному положению виновен в том, что допустил совершение таких преступлений. Я взял в плен тысячи человек, и сегодня более половины из них находятся на свободе[1048].

Однако Гарольд Пембертон, корреспондент не менее про-повстанческой газеты Daily Express, сообщил, что после взятия Мериды члены Легиона пытались продать ему и его фотографу «уши коммунистов в качестве сувениров»[1049].

Заняв Мериду, войска Ягуэ повернули на юго-запад к Бадахосу, крупнейшему городу Эстремадуры, расположенному на берегу реки Гвадиана недалеко от португальской границы. Если бы колонны поспешили дальше к Мадриду, гарнизон Бадахоса не смог бы серьезно угрожать им с тыла. Франкистские военные историки предполагают, что Ягуэ повернул в сторону Бадахоса по собственной инициативе. Если бы это было так, у него возникли бы серьезные проблемы с Франко, принимавшим все основные повседневные решения, которые затем осуществлялись Ягуэ. Франко лично руководил операцией по захвату Мериды и вечером 10 августа встретился с Ягуэ в своей штаб-квартире, чтобы обсудить взятие Бадахоса и следующие цели. Он хотел подавить Бадахос, чтобы объединить две части зоны контроля мятежников и оставить левый фланг наступавших колонн прикрытым португальской границей. Это было стратегической ошибкой и привело к задержке, позволившей правительству организовать оборону. Однако Франко, как он неоднократно демонстрировал в ходе войны, был больше озабочен тотальной зачисткой всех завоеванных территорий, нежели быстрой победой[1050].

Одним из первых населенных пунктов после Мериды была деревня Торремайор. Там Комитет Народного фронта сумел предотвратить насилие. Ни одного правого не посадили в тюрьму, не последовало никаких зверств, и войска Ягуэ миновали ее без происшествий[1051]. На полпути между Бадахосом и Меридой находились граничившие города Лобон, Монтихо и Пуэбла-де-ла-Кальсада. Когда весть о военном заговоре достигла этих трех городов, в них были созданы Комитеты обороны, в которые вошли представители всех левых партий и профсоюзов. Были сформированы местные «отряды ополчения», вооруженные немногочисленными охотничьими ружьями, имевшимися у рабочих или конфискованными у богатых. «Ополчение» Пуэбла-де-ла-Кальсада насчитывало 33 человека, Монтихо – 100. Во всех трех городах Комитеты арестовали тех состоятельных местных жителей, которые поддерживали военное восстание. В Пуэбла-де-ла-Кальсада многие из 66 задержанных являлись землевладельцами, отказавшимися платить рабочим, размещенным в их поместьях. 19 человек были владельцами недвижимости, 12 – фермерами и 4 – владельцами небольших фабрик. Со всеми обращались хорошо: их семьям разрешали приносить им еду, табак, матрасы и одеяла. Тех, кто выплатил причитавшуюся рабочим зарплату, освободили. Комитет следил за тем, чтобы никто из заключенных не был убит, но, когда на рассвете 13 августа подошла колонна Ягуэ, заключенные заявили, будто их собирались сжечь заживо в деревенской церкви. В Монтихо 56 арестованных правых поместили в монастырь. Их семьям разрешили приносить им еду, но заключенных обязали работать в полях, и некоторые из них подверглись жестокому обращению со стороны охранников. Тем не менее, когда несколько ополченцев из Бадахоса попытались сжечь монастырь, Комитет города помешал им[1052].

Столкнувшись с 3000 закаленных наемников Ягуэ, многие левые из Пуэбла-де-ла-Кальсада и Монтихо бежали: одни – на защиту Бадахоса, другие – на восток, к Дон-Бенито. Когда города капитулировали, Ягуэ назначил правые комитеты для управления каждым из них и дал им следующее указание: «Не оставляйте в живых ни одного левого лидера». Фалангисты разграбили Casa del Pueblo в Пуэбла-де-ла-Кальсада и сожгли почти все, что там было, за исключением списков членов. Несмотря на усилия председателя нового комитета, который когда-то принадлежал к CEDA, а теперь являлся членом Фаланги, были расстреляны 29 мужчин и 1 женщина. Ее вместе с другими женщинами – профсоюзными деятелями и женами левых – мятежники вывели на городскую площадь, где обрили им головы, а затем заставили их выпить слабительное. После того как на глазах этих женщин были совершены казни, их, мучимых расстройством кишечника, неспешно повели по домам. После такого унижения большинству из них потом было крайне трудно снова найти работу.

Чтобы заманить обратно сбежавших, новые администрации обоих городов выступили с заявлением, что те, кто не был виновен в «кровавых преступлениях», могут спокойно возвращаться домой. Тех, кто по наивности вернулся, конечно же, арестовали и расстреляли. 28 августа в Монтихо был устроен большой религиозный праздник; в качестве его кульминации оставшихся в городе левых и профсоюзных лидеров под дулом пистолета заставили просить прощения за свои смертные грехи. На рассвете 29 августа 14 из них, включая мэра Мигеля Мерино Родригеса, расстреляли. Его землю конфисковали, а вдову и 6 детей оставили в крайней нищете. После этого расстрелы продолжались еще несколько лет и унесли жизни более 100 человек[1053].

2 сентября в соседнюю деревню Торремайор, где, напомним, не было случаев насилия, приехала группа головорезов-фалангистов. Они ворвались в дома председателя Комитета Народного фронта, его секретаря – школьного учителя – и председателя Casa del Pueblo. Обыскав дома и похитив деньги и драгоценности, фалангисты увезли 3 мужчин и убили их. Узнав об этом, тяжелобольная жена школьного учителя умерла, оставив 2 дочерей, одной из которых было четыре года, а другой не было и двух лет. Ее брат, видный фалангист Севильи, попытался вытребовать хоть какую-то пенсию для детей. Ему отказали, так как их отец не был официально мертв. В ходе расследования выяснилось, что фалангисты доставили 3 мужчин на местный пост Гражданской гвардии, где «трибунал», состоявший из их лидера и двух гвардейцев, приговорил их к смерти. Затем приходской священник Торремайора сопроводил арестантов на кладбище, где они были расстреляны. Фалангисты заявили, что выполняли инструкции, оставленные Ягуэ в Лобоне, Монтихо и Пуэбла-де-ла-Кальсада, – расстреливать всех левых, «ответственных за анархию, царившую в Испании». Смерть школьного учителя в конце концов зарегистрировали, но никаких мер против фалангистов принято не было[1054].

Захватив Пуэбла-де-ла-Кальсада, Монтихо и Лобон, войска Ягуэ двинулись на запад, к Талавера-ла-Реалю. Там Комитет Народного фронта также арестовал порядка 80 человек из местных правых. Их провели по улицам города, в ходе чего они подверглись оскорблениям. Многих заставили выплатить рабочим задолженность по зарплате. 59 человек разместили в церкви, остальных – на муниципальном складе. Когда войска Ягуэ уже собирались войти в город, 2 местных левых помешали пьяным ополченцам сжечь церковь. Другие вместе с членами комитета бежали, захватив с собой 23 правых заключенных. В полумиле от Талаверы они расстреляли их, убив 21 человека. Неудивительно, что один из двух выживших принял участие в последующих репрессиях, в результате которых, по местным оценкам, были расстреляны около 250 человек[1055].

Колонна Ягуэ пошла на Бадахос. Военный переворот там провалился. Отчасти это произошло благодаря решительным действиям Комитета обороны Народного фронта, который возглавили гражданский губернатор Мигель Гранадос Руис, депутат-социалист Николас де Пабло и мэр Синфориано Мадроньеро. Комитет быстро отдал приказ об аресте более 300 сторонников мятежников и организовал создание и (совершенно недостаточное) вооружение отрядов ополчения. Неудачи мятежников в Бадахосе стали отражением нерешительности местных военных командиров и разногласий среди них, а также того, что в Бадахосе, в отличие от других южных городов, существовала группа офицеров твердых прореспубликанских взглядов. 26 июля мадридское правительство направило полковника Ильдефонсо Пучденголаса Понсе де Леона взять на себя оборону города. Одетый в синюю форму ополченцев и только что подавивший восстание в Гвадалахаре и Алькала-де-Энаресе, Пучденголас был встречен левыми в Бадахосе как герой. Он арестовал некоторых наиболее подозрительных офицеров и начал подготовку ополченцев[1056].

До прибытия войск Ягуэ в Бадахосе практически не было случаев насилия в отношении правых. Большую роль в этом сыграли старания мэра города Синфориано Мадроньеро и начальника полиции Эдуардо Фернандеса Арласона. Хотя впоследствии франкисты приговорили Фернандеса Арласона к смертной казни, его приговор был заменен на тридцать лет тюремного заключения в связи с многочисленными свидетельствами благодарных правых. До неудачного восстания местного гарнизона Гражданской гвардии 6 августа единственный инцидент со смертельным исходом в городе произошел 22 июля, когда ополченцы убили Фелисиано Санчеса Барригу, крайне правого землевладельца, который выступал в качестве связного между военными заговорщиками и местной Фалангой. Епископа Бадахоса Хосе Марию Алькараса Аленду мирно попросили покинуть свой дворец, ему разрешили взять Святые Дары из дарохранительницы и даже предоставили охрану. Когда 7 августа после начала ежедневных бомбардировок мятежников стало расти число жертв, а накануне вспыхнуло восстание Гражданской гвардии, последовали репрессии. В общей сложности были убиты 10 человек: 2 военных офицера, 2 отставных гвардейца, 2 священнослужителя и 4 видных правых. В одном случае жертвой стал человек, подававший с крыши сигналы атакующим самолетам. Группировка, ответственная за эти убийства, не имела никаких связей с Комитетом обороны, и большинство ее членов либо погибли во время нападения Ягуэ, либо сбежали. Большинство правых, арестованных Комитетом, не пострадали. Это, однако, не предотвратило расправу, учиненную в отместку за «красный террор»[1057].

Когда войска Ягуэ окружили обнесенный стеной город, их дурная слава опередила их. Бадахос был наводнен беженцами, и с тех пор, как начались ежедневные бомбардировки, в городе царила атмосфера обреченного ожидания. 13 августа над Бадахосом пролетел самолет мятежников, сбросивший тысячи подписанных Франко листовок со зловещим предупреждением. В них говорилось: «Ваше сопротивление будет бессмысленным, а наказание, которое вас ожидает, будет соответствующим. Если вы хотите избежать бесполезного кровопролития, схватите главарей и передайте их нашим войскам… Наш триумф гарантирован, и ради спасения Испании мы уничтожим любые препятствия на нашем пути. У вас еще есть время исправиться: завтра будет слишком поздно». Содержание листовок ясно указывало на грядущую резню[1058].

Защитники под командованием Пучденголаса насчитывали около 1700 человек; из них около трети составляли солдаты, а остальные две трети – плохо вооруженные ополченцы, некоторые из них были из самого города, другие бежали от наступавших колонн. Набор добровольцев для обороны Бадахоса начался только 4 августа после падения Льерены. У некоторых из них имелись винтовки, но боеприпасов не хватало. Многие были вооружены только косами и охотничьими ружьями. Бóльшую часть регулярных войск, стоявших в гарнизоне, отозвали для усиления мадридского фронта. По мере того как воздушные и артиллерийские бомбардировки наносили свой урон, постоянно росло число дезертиров. Конечно, реальное количество защитников было в разы меньше того, о котором заявляли источники мятежников. Силы Ягуэ были гораздо многочисленнее, чем горстка героев, восхваляемых в той же литературе. Объединенные колонны Кастехона и Асенсио насчитывали 2500 солдат, а также множество бойцов «Рекете» и фалангистов, присоединившихся к ним по пути из Севильи. Кроме того, несколько офицеров полковника Пучденголаса поддерживали мятежников и делали все возможное, чтобы помешать оборонительным приготовлениям, пряча оружие и целясь мимо[1059].

Ранним утром 14 августа город подвергся бомбардировкам и сильному обстрелу артиллерией Аларкона де ла Ластры. Около 9:00 Пучденголас, Николас де Пабло, мэр и другие члены Комитета обороны бежали в Португалию. После их побега многие офицеры тем же утром перешли на сторону мятежников. К полудню, несмотря на отчаянную храбрость гражданского ополчения, войска Кастехона прорвали стены Бадахоса яростными атаками. Их задача облегчалась тем, что среди защитников была небольшая пятая колонна из кадровых офицеров. Некоторые из них оставили свои оборонительные позиции и собрались у городской тюрьмы, чтобы вместе с правыми заключенными поприветствовать своих «освободителей». Одним из освобожденных был Регино Валенсия, друг Саласара Алонсо и убийца депутата от PSOE Педро Рубио Эредии. Когда легионеры и «Регуларес» продвигались к центру города, они убивали всех, кто попадался им на пути, включая тех, кто бросал оружие и поднимал руки[1060]. Многие ополченцы укрылись в кафедральном соборе, где кого-то из них закололи штыками между рядами, а кого-то – на ступенях главного алтаря. Одного человека, спрятавшегося в исповедальне и стоявшего на коленях, застрелил отец Хуан Галан Бермехо, священник из Сафры, который стал капелланом Легиона. Со своими сильно напомаженными волосами, офицерской тросточкой и пистолетом отец Галан старательно создавал себе репутацию жестокого человека[1061].

Легионеры и «Регуларес», а также сопровождавшие их фалангисты совершили целую серию ограблений магазинов и домов, причем большинство из них принадлежало тем самым правым, которых «освобождали». Один офицер-повстанец сказал американскому журналисту Джею Аллену: «Это военный налог, который они платят за спасение». По улицам, усыпанным трупами и залитым кровью, уносили все, что можно было унести, – драгоценности и часы, радиоприемники и пишущие машинки, одежду и узлы с тканями. Захватчики собрали сотни пленных и согнали их на арену для боя быков. С наступлением ночи пьяные мавры и фалангисты все еще врывались в дома в рабочих кварталах, грабили, насиловали женщин, вытаскивали мужчин, чтобы расстрелять их на месте или отвести на арену для боя быков. На арене для корриды на ограждениях вокруг самой арены установили пулеметы, и началась беспорядочная бойня. За вторую половину первого дня группами по 20 человек расстреляли 800 жертв. В течение ночи захватчики казнили еще 1200 человек. Среди них было много невинных гражданских лиц, не участвовавших в политике, мужчин и женщин, социалистов, анархистов, коммунистов, республиканцев из среднего класса, простых рабочих и всех, у кого на плечах были синяки от отдачи винтовки. Имен не спрашивали, подробности не проверялись. В 7:30 расстрелы возобновились. Крики умирающих слышались за много улиц. Согласно рассказам выживших, вскоре в расстрельных командах появились бойцы Гражданской гвардии[1062].

В течение следующих трех дней, пока колонны Ягуэ готовились к продвижению на север, мавры устанавливали палатки для продажи награбленных часов, драгоценностей и мебели. Сам Ягуэ угнал лимузин, принадлежавший умеренному республиканцу Луису Пла Альваресу. Вместе со своим братом Пла владел успешным транспортным бизнесом и бизнесом по продаже автомобилей. Они использовали свое влияние, чтобы спасти жизни большому количеству правых, и укрыли в своих домах нескольких священнослужителей, многие из которых ходатайствовали в их защиту. 19 августа бойцы Гражданской гвардии вывезли их в сельскую местность, сказали им, что они свободны, и расстреляли «при попытке к бегству». Их бизнес и товары были конфискованы[1063]. Епископ Алькарас Аленда ходатайствовал за них, но Ягуэ сказал его посыльному: «Передайте епископу, что их уже расстреляли сегодня утром вместе с другими, чтобы епископ мог жить»[1064]. На второй день ликующим правым зрителям разрешили наблюдать за пленными и оскорблять их. Даже если имитации боя быков не было, как позже утверждалось в республиканской прессе, с этими людьми, безусловно, обращались как с животными. Веселившиеся офицеры наблюдали, как мавры и фалангисты подгоняли пленных штыками. Генеральный штаб Франко и португальская пограничная полиция работали в тесном сотрудничестве. Соответственно, сотни беженцев, пытавшихся попасть в Португалию, были возвращены обратно[1065]. Свидетелями сцен на арене для боя быков становились португальские землевладельцы, которых приглашали туда в качестве награды за выдачу бежавших левых[1066].

Хотя в Бадахосе произошло относительно мало убийств правых, высокая интенсивность казней со стороны мятежников сохранялась в течение нескольких месяцев. После отъезда Ягуэ репрессиями руководили новый военный губернатор, полковник Эдуардо Каньисарес, и подполковник Мануэль Перейта Вела, присланный 18 августа Кейпо де Льяно из Севильи в качестве командира Гражданской гвардии и уполномоченного по охране общественного порядка. Предполагается, что Перейта был ответственен за еще 2580 смертей, прежде чем его сменили 11 ноября 1936 года. Его преемник, Мануэль Гомес Кантос, сообщил, что Перейта сколотил состояние за счет имущества (включая землю и скот), конфискованного у жертв. Подстрекаемый землевладельцем-фалангистом из Оливенсы, Перейта стал отдавать приказы об арестах по самым несерьезным или злонамеренным доносам, а также при малейшем намеке на левые или либеральные взгляды. Арестованных обычно расстреливали без всякого расследования.

Фаланга, пополнившаяся молодыми отпрысками представителей землевладельческого класса, охотно присоединилась к этой бойне. Заключенных привозили и из других районов Эстремадуры, так как местные правые воспользовались возможностью навсегда покончить с угрозой аграрной реформы. Молодые женщины, работавшие в богатых домах горничными и швеями, подверглись сексуальному насилию в наказание за попытку создать профсоюз весной 1936 года. Не меньше пострадали и представительницы других профессий[1067].

Во вторник 18 августа из Кайи (Португалия) в Бадахос в сопровождении кавалерии были доставлены 400 мужчин, женщин и детей. Почти 300 из них казнили. Фалангисты получили право свободно пересекать границу с Португалией в поисках испанских беженцев. Джей Аллен описал один случай, произошедший в Элваше:

В этот же день (23 августа) сюда прибыл автомобиль с красно-желтым знаменем мятежников. В нем находились три фалангиста (фашиста). Их сопровождал португальский лейтенант. Они промчались по узким улочкам к больнице, где лежал сеньор Гранадо, республиканский гражданский губернатор Бадахоса. Фашисты взбежали по лестнице, пронеслись по коридору с оружием наизготове и вошли в палату губернатора. Губернатор был в ужасе.

Директор больницы, доктор Пабжено, закрыл собой своего беспомощного пациента и позвал на помощь. Так он спас жизнь[1068].

Среди многих либералов, левых, масонов и прочих, которых вернули и казнили, были мэр Синфориано Мадроньеро и два депутата-социалиста, Николас де Пабло и Ансельмо Трехо. 30 августа пленников протащили по улицам, после чего они, в разорванной одежде, с многочисленными кровоподтеками, были расстреляны в качестве кульминации тщательно продуманной церемонии после шествия с оркестром и выездной мессы. Полковник Каньисарес сообщил Антонио Баамонде, который при Кейпо де Льяно был начальником отдела прессы и пропаганды, что в дальнейшем казни сопровождались королевским гимном и гимном фалангистов в исполнении военного оркестра. Из соседней Португалии приезжали множество зрителей, которые бешено аплодировали, когда казненные падали. Тем не менее многие простые португальские семьи принимали беженцев из Бадахоса и Уэльвы, и несколько португальских военных офицеров также спасали испанцев[1069].

В середине октября 1435 беженцев были отправлены на судне в республиканскую Испанию из Лиссабона в Таррагону[1070].

Историк Франсиско Эспиноса Маэстре продемонстрировал, что общее число жертв, понесенных людьми Ягуэ при атаке на Бадахос, составило 185 человек, из которых 44 были убиты и 141 ранен. Несоразмерность с потерями республиканцев вряд ли могла быть большей[1071]. Оценки количества погибших в ходе последующих репрессий разнятся: по одним данным жертвами стали «от 200 до 600 человек», по иным – до 9000. Многие из тех, кого казнили в дни после первой бойни, были либо ополченцами, присоединившимися к обороне города, либо беженцами, укрывшимися там, либо заключенными, привезенными туда из других городов. Поскольку они были расстреляны без суда и следствия, а их тела захоронены в общих могилах или сожжены, о них не сохранилось никаких сведений. Тем не менее исчерпывающее исследование доктора Эспиносы Маэстре показало, что их число составляет не менее 3800 человек. Он показал, что, даже если ограничиться сравнением с небольшим количеством известных жертв, чьи смерти были зарегистрированы, в Бадахосе с августа по декабрь 1936 года казнили больше людей, чем в Уэльве и Севилье вместе взятых, несмотря на то что население Уэльвы было на 12,5 % больше населения Бадахоса, а население Севильи – более чем на 600 %. Более того, и в Севилье, и в Уэльве можно было сравнить имена, указанные в городских реестрах, с именами тех, кто был похоронен на соответствующих кладбищах. Помимо отметок в реестрах, в обоих городах на кладбищах есть записи о безымянных трупах. В Уэльве количество неизвестных погибших было в пять раз больше, чем названных, а в Севилье – почти в шесть раз. Экстраполируя эти данные на Бадахос, где записей о безымянных мертвецах, похороненных на кладбище, нет, Эспиноса Маэстре подсчитал, что общее число убитых в городе могло быть примерно в 5,5 раз больше, чем число названных погибших[1072].

В условиях сильной летней жары груды трупов представляли собой серьезную угрозу для здоровья населения. Их сбрасывали в грузовики, которые ездили туда-сюда на муниципальное кладбище. Поскольку ни местные санитарные службы, ни частные морги не могли справиться с таким количеством трупов, их обливали бензином, поджигали, а затем хоронили в больших общих могилах. Смрад от сожженных тел стоял по ночам в течение всего долгого жаркого лета. Левые женщины, которые не были расстреляны или изнасилованы после взятия города, подвергались систематическим унижениям. Им брили головы, а также заставляли их пить касторовое масло, мотивируя это тем, что «у них были грязные языки»[1073].

Ягуэ не позволил корреспондентам войти в город вместе с войсками. Однако рано утром 15 августа из Элваша прибыли-несколько журналистов, в основном португальцы, но среди них были и двое французов – Марсель Дани из агентства Havas и Жак Берте из парижской газеты Le Temps. Въехав в город, они увидели столб дыма, поднимавшийся с кладбища, и почувствовали тошнотворную сладковатую вонь. Они стали свидетелями того, что Мариу Невш из Diário de Lisboa назвал «сценой отчаяния и ужаса». Невш смог взять интервью у Ягуэ и спросить его, правда ли, что, как он слышал, за ночь уже были расстреляны 2000 человек. Ягуэ ответил: «О, не так много». Священник, выступавший в качестве проводника для Невша, Дани и Берте, повел их на кладбище, чтобы они посмотрели на сожжение гор трупов. Некоторые из них были полностью обуглены, но виднелись руки и ноги, до сих пор не тронутые огнем. Заметив выражение ужаса на лицах журналистов, священник пояснил: «Они заслужили это. Кроме того, это важнейшая мера гигиены». Непонятно, о чем именно он говорил – об убийствах или об утилизации трупов. Другой португальский журналист, Мариу Пирш из Diário de Notícias, был настолько потрясен увиденными казнями, что его пришлось поместить в психиатрическую лечебницу в Лиссабоне. Кастехон сообщил Жоржу Симоэшу из Diário da Manhã, что во время сражения и после него убили 1500 защитников. Симоэш написал, что в первые двадцать четыре часа после победы Легион расстрелял 1300 человек. Два дня спустя Феликс Куррейя из Diário de Lisboa, журналист, наиболее близкий к Кейпо де Льяно, сообщил о казнях 1600 человек. Сам Ягуэ 15 августа прокомментировал: «После завтрашней окончательной зачистки все будет готово к более длительной операции. Теперь, когда московиты ликвидированы, это снова испанский город»[1074].

17 августа в Бадахос приехал кинооператор Рене Брют из Pathé и смог заснять груды тел; за этот мужественный поступок повстанческие власти впоследствии посадили его в тюрьму и угрожали ему смертью[1075]. Через несколько дней Франко отправил Кейпо де Льяно телеграмму с указаниями о строгом контроле за фотографами, «даже из националистических газет», хотя это делалось для того, чтобы скрыть доставку немецкой и итальянской военной помощи, как, впрочем, и зверства, которые совершали его колонны[1076]. Это стало началом масштабной кампании повстанческих властей и их зарубежных сторонников по отрицанию того, что в Бадахосе произошла эта страшная бойня. Им было совсем не на руку то, что Ягуэ весело похвастался журналисту Джону Уитакеру: «Конечно, мы их расстреляли. А чего вы ожидали? Неужели я должен был взять с собой 4000 красных, когда моя колонна продвигалась вперед с такой скоростью? Неужели я должен был оставить их в тылу как есть и позволить им снова сделать Бадахос красным?» В городе с 40 000 человек умерли насильственной смертью, вероятно, около 10 % населения[1077].

По словам биографа Ягуэ, в «пароксизме войны» было невозможно отличить мирных жителей от левых ополченцев, из чего следовало, что расстрелы пленных являлись вполне допустимыми. Другой полуофициальный военный историк, изучавший военные действия мятежников, Луис Мария де Лохендио, позднее настоятель монастыря Валье-де-лос-Каидос (Valle de los Caídos), не только утверждал, что силы защитников превосходили силы мятежников, но и объяснял смерти среди них благочестивой софистикой:

По-настоящему преступная война – это та, в которой химические или технологические механизмы бессмысленно уничтожают человеческие жизни.

Но в Бадахосе дело обстояло иначе. Материальное преимущество, крепость и баррикады имелись у марксистов. Бойцы подполковника Ягуэ одержали победу благодаря тому бесспорному духовному превосходству, которое поддерживает в бою волю к победе, добродетели самопожертвования и дисциплины. Улицы Бадахоса были усеяны трупами. Что ж, война – зрелище тяжелое и жестокое[1078].

Зверства, совершенные в Бадахосе, отражали как традиции испанской марокканской армии, так и возмущение Африканских колонн тем, что они столкнулись с решительным сопротивлением и впервые понесли серьезные потери. Они являлись частью целенаправленной попытки парализовать противника, а также вознаградить членов колонн вакханалией изнасилований, грабежей, убийств и алкоголя. У них было прошлое, колониальная традиция. У них было настоящее, в виде решимости землевладельцев раз и навсегда подавить сельский пролетариат. У них также было будущее. В конце августа, когда баскские города Ирун и Фуэнтеррабия подвергались обстрелам с моря и бомбардировкам с воздуха, мятежники сбросили на них листовки с угрозами расправиться с населением так же, как они расправились с жителями Бадахоса. После этого охваченные паникой беженцы устремились во Францию[1079]. События в Бадахосе служили также посланием жителям столицы о том, чтó произойдет, когда колонны доберутся до Мадрида.

Из-за того что Африканские колонны продвигались очень быстро, многие города и деревни к западу от линии их наступления, а также между Бадахосом и Касересом остались незахваченными. Туда стекались отчаявшиеся беженцы. Повторяя практику, примененную в Севилье и Уэльве, перед тем как пойти на Мадрид, Ягуэ сформировал небольшие колонны из местных правых, землевладельцев, их сыновей и верных слуг, фалангистов, бойцов «Рекете» и какого-то количества гвардейцев под командованием офицера. Из Бадахоса они распространились по окрестным населенным пунктам, где проводили жестокие репрессии. Мужчин и женщин расстреливали без малейшей претензии на судебное разбирательство независимо от того, имели ли место убийства или просто превентивные задержания правых. Среди наиболее жестоких руководителей таких колонн были капитан Гражданской гвардии Эрнесто Наваррете Алькаль и двое «африканцев», подполковник Франсиско Дельгадо Серрано и майор «Регуларес» Мохаммед бен Мизиан. Среди гражданских добровольцев были не только местные фалангисты более или менее недавнего набора, но и контингенты из Виго и Вальядолида, у которых закончились жертвы в их родных провинциях.

В период с 19 по 29 августа эти повстанческие колонны захватили десятки городов и деревень в западной части провинции Бадахос. Нередко случалось так, что Комитеты обороны этих населенных пунктов арестовывали местных правых и конфисковывали их оружие. В большинстве случаев их оскорбляли, в некоторых – заставляли выплачивать поденщикам задолженность по зарплате. Согласно более поздним рассказам, они возмущались подобными унижениями, которые иногда сводились к тому, что Комитет просто настаивал на том, чтобы еду им приносили члены их собственных семей, а не слуги. Иногда здоровых заключенных заставляли заниматься физическим трудом, начиная от ремонта дорог и заканчивая сельскохозяйственными работами. Позднее они выражали возмущение тем, что их заставляли убирать тюрьму, церковь или склад и избавляться от собственных экскрементов. Еще более чувствительными становились реквизиции коров, овец и свиней, которых распределяли для питания рабочих. Из домов богачей также забирали оливковое масло, окорока, чоризо и другие продукты[1080]. В некоторых деревнях правых заключенных избивали, а в других – убивали. Таких случаев насчитывалось гораздо меньше, чем случаев успешного предотвращения местными властями зверств со стороны ополченцев из других населенных пунктов, которые стремились отомстить за ужасы, творившиеся Африканскими колоннами.

Возмездие за все это было крайне непропорциональным. Среди тех, кого казнили за убийства правых, редко оказывались истинно виновные, которые обычно сбегали. Казни лживо оправдывались тем, что левые намеревались убить всех заключенных, но не сделали этого благодаря прибытию колонны. Аналогичным образом, несмотря на общие обвинения в сексуальном насилии над правыми женщинами-заключенными, конкретные обвинения, как правило, сводились к попыткам, сорванным членами Комитетов обороны. У левых властей не было плана истребления, как у военных мятежников. Во многих городах и деревнях по всему югу Испании в руках левых оказались землевладельцы, которые стремились к конфронтации со своими рабочими, отказывая им в работе, а зачастую и в зарплате, сторонники Фаланги и военного переворота, а также фанатично правые священники. В большинстве мест основная их масса не пострадала[1081].

Ужасающим исключением стала Асуага на востоке провинции Бадахос. Местный рабочий класс, состоявший из шахтеров и сельскохозяйственных поденщиков, уже был глубоко радикализирован. Землевладельцы Асуаги с 1931 года по лето 1936-го ожесточенно блокировали аграрные инициативы Республики, такие как указ о муниципальных границах, который защищал рабочих от ввоза дешевой рабочей силы со стороны. Уровень безработицы и голода привел к росту социальной напряженности; появились опасения, что в городе могут произойти столкновения, подобные тем, что были в Кастильбланко или Касас-Вьехас. Понимая, что военное восстание предвещало жестокие репрессии, местные лидеры анархистов потребовали вооружить рабочих. В течение 19 июля в ходе столкновений с городским подразделением Гражданской гвардии погибли 16 гражданских лиц и 1 гвардеец. 21 июля лейтенант Антонио Миранда Вега, командир крупного отряда Гражданской гвардии Асуаги, пришел к выводу, что ему не победить, оставил город и увел своих людей в Льерену, где, как было рассказано выше, сыграл ключевую роль в захвате города колонной Кастехона.

Уход Гражданской гвардии сделал возможными трагические события, развернувшиеся в Асуаге. После отъезда Миранды был создан Революционный комитет, и под его контролем в городе в течение двух недель сохранялся мир. Все изменилось после падения Льерены 5 августа. В город приехало множество беженцев с ужасными историями о начатых там репрессиях. В результате, как это уже было, когда беженцы из других мест добрались до Льерены, Альмендралехо и Фуэнте-де-Кантос, Асуагу захлестнула волна возмущения. Комитет приказал арестовать сторонников мятежа. На рассвете 8 августа 28 из них отвезли на кладбище на окраине и расстреляли. Среди них оказались 3 священника, 3 отставных гвардейца, 3 адвоката и большинство городских землевладельцев и предпринимателей. Еще 2 были расстреляны 10 августа. Убийствам способствовало то, что в Асуагу постоянно прибывали беженцы и ополченцы из других городов, таких как Касалья-де-ла-Сьерра и Гуадальканаль (Севилья), Гранха-де-Торреэрмоса (Бадахос) и Пеньярроя (Кордова). Чужаки не стеснялись вымещать свою ярость на незнакомцах. Так, появление 20 августа группы шахтеров из Пеньяррои стало прелюдией к убийству еще 9 человек, 8 из которых, включая 4 детей в возрасте от двух до пяти лет, принадлежали к близким семьям Васкесов и Дельгадо.

Еще одно зверство 31 августа совершила небольшая группа разъяренных ополченцев, возвращавшихся после провальной попытки вернуть Льерену. Немецкая авиация бомбила и обстреливала их колонну и практически ее уничтожила. Отряд фалангистов добил раненых. Мертвых не хоронили. Вместо этого животы трупов вскрывали штыками, заливали бензином и сжигали. Те немногие, кто остался в живых, выплеснули свой гнев, казнив более 30 землевладельцев и предпринимателей. 8 сентября был убит еще 1 священник. Последние убийства, совершенные в Асуаге, когда она еще находилась под контролем республиканцев, были делом рук группы ополченцев, которую возглавлял Рафаэль Мальтрана, мэр Льерены. Он контролировал территорию между Асуагой и Фуэнтеовехуной (Кордова), где 22 сентября его группа посадила в семь грузовиков 57 человек, в том числе 5 священников и 7 монахов-францисканцев. В 6 милях к востоку от Асуаги ополченцы остановили первые шесть грузовиков и расстреляли более 40 заключенных, среди которых было 5 священников. Седьмой грузовик с 14 заключенными, в том числе 7 монахами, проследовал в Асуагу, где их всех расстреляли ополченцы Мальтраны.

Через два дня, после продолжительной артиллерийской бомбардировки, две колонны «Регуларес» под командованием майора Альфонсо Гомеса Кобиана, только что одержавшего победу над колонной из 8000 беженцев, без труда захватили Асуагу. В ней, как и в других местах, репрессии были беспощадными. В качестве оправдания Гомес Кобиан сообщил, что левые зарубили топорами 175 правых. Так он преувеличил факт гибели 87 человек, расстрелянных в Асуаге и ее окрестностях. Однако францисканец Антонио Арасиль предоставил документальные свидетельства чудовищных пыток, которым подвергались священнослужители[1082].

В Фуэнте-дель-Маэстре, расположенном к западу от дороги, по которой шли Африканские колонны, Комитету обороны удалось сдержать местных левых, и среди заключенных там погибли только двое. Когда 5 августа колонны стали приближаться к Лос-Сантос-де-Маймона, члены местного Комитета бежали, выпустив заключенных, и городок пал. Но прибыли несколько сотен вооруженных левых; они захватили Фуэнте-дель-Маэстре, снова арестовали бывших узников и убили еще 11 человек. Затем подошла колонна «Регуларес» во главе с подполковником Франсиско Дельгадо Серрано, и начались массовые репрессии. Были расстреляны более 300 человек, в том числе около 20 женщин. Большинство убитых мужчин были сельскохозяйственными рабочими. Многие женщины, считавшиеся сторонницами левых взглядов, подверглись изнасилованиям и другим унижениям-слабительное[1083]. В Баркарроте, где погиб только один правый, среди расстрелянных после захвата города 25 августа оказались все видные социалисты и муниципальные служащие, которым не удалось бежать. Среди них были Хоакин и Хуан Соса Ормиго, братья депутата парламента Хосе. Хоакина расстреляли 24 октября 1936 года, а Хуана – 10 января 1937 года после страшных пыток. Когда спустя годы тело Хуана было эксгумировано, выяснилось, что ему вырвали руки и ноги[1084].

По мере того как мятежники проводили свои операции по «зачистке», число беженцев неуклонно росло. Одни устремлялись на юг из Бадахоса и Мериды, другие – на север, в Бадахос, от репрессий в Уэльве. Захват карлистскими колоннами Луиса Редондо шахтерских городов в горах на севере Уэльвы вызвал значительный отток населения. Когда города и деревни вдоль дороги из Севильи в Бадахос уже были взяты Африканскими колоннами, многие бежали на запад. В результате большое количество отчаявшихся беженцев собралось в неминуемо уменьшавшейся зоне в западной части Бадахоса. С востока они были отрезаны дорогой Севилья – Мерида, с севера – дорогой Мерида – Бадахос, с юга – наступавшими колоннами, а с запада – португальской границей. К середине сентября между Херес-де-лос-Кабальерос и Фрехеналь-де-ла-Сьерра оказалось несколько тысяч человек, включая детей, а также стариков и немощных. Многие находились в Валенсия-дель-Вентосо, где местное население делало все возможное, чтобы накормить их в наспех организованных бесплатных столовых.

Когда 18 сентября Фрехеналь пал, оставшиеся члены Комитетов обороны нескольких городов, опасаясь перспективы попасть в руки мятежников, собрались в Валенсия-дель-Вентосо. Организацию масс взяли на себя муниципальные и профсоюзные лидеры, в том числе депутат-социалист от Бадахоса Хосе Соса Ормиго, мэр Сафры Хосе Гонсалес Барреро и мэр Фуэнте-де-Кантос Модесто Хосе Лоренсана Макарро, который бежал в ночь перед падением города 5 августа[1085]. Они решили сделать марш-бросок к позициям республиканцев, разделив эту массу отчаявшихся людей на две группы. Первая группа насчитывала около 2000 человек, вторая – около 6000. В первой группе были 10 человек с винтовками и около 100 – с ружьями, во второй – примерно вдвое больше. Этим скудным силам пришлось защищать две длинные колонны лошадей, мулов и других домашних животных, а также повозки с имуществом, которое беженцы успели захватить из своих домов перед бегством. Основную часть колонн составляли маленькие дети, женщины с грудными детьми на руках, беременные и множество стариков. Невозможно точно сказать, сколько беженцев тогда шло. Эти две группы стали известны как «колонна восьми тысяч», хотя, судя по всему, двигались они отдельно.

Первая, меньшая колонна, которую вел Хосе Соса Ормиго, успешно пересекла дорогу из Севильи в Мериду между Лос-Сантос-де-Маймона и Фуэнте-де-Кантос. Затем они направились в Валенсия-де-лас-Торрес к северу от Льерены и добрались до Кастуэры в зоне контроля республиканцев. Бóльшая, более медленная колонна пересекла главную дорогу южнее, между Монестерио и Фуэнте-де-Кантос. Она неизбежно рассредоточилась и разбилась на несколько групп, причем пожилые люди и те, у кого были молодые семьи, двигались гораздо медленнее остальных. Лето выдалось особенно жарким, ручьи пересохли, и влаги было мало. По облакам пыли, которые поднимали беженцы, разведывательные самолеты мятежников легко определяли их местоположение. Штаб Кейпо де Льяно в Севилье был полностью информирован о передвижениях, гражданском составе и скудном вооружении колонн. Тем не менее мятежники провели такую подготовку к атаке, как если бы это были хорошо оснащенные военные подразделения.

Отряд из 500 хорошо вооруженных солдат, бойцов Гражданской гвардии, фалангистов и карлистов под командованием майора Альфонсо Гомеса Кобиана подготовил тщательно продуманную засаду между Рейной и Фуэнте-дель-Арко, примерно в 20 милях к востоку от главной дороги. Они расставили пулеметы среди деревьев на холме, с которого открывался вид на трассу. Когда беженцы оказались в пределах досягаемости, мятежники открыли огонь. Многие были убиты и ранены. Более 2000 человек взяли в плен и отвезли в Льерену. Небольшую группу беженцев, отставшую от остальных, встретил отряд солдат с республиканским флагом. Они решили, что достигли безопасного места, а на самом деле попали в руки мятежников под командованием капитана Габриэля Тассары. Их заманили в Фуэнте-дель-Арко, где и задержали. Тех, кто попытался бежать, расстреляли на месте. Остальных погрузили в товарный поезд и отвезли в Льерену.

Во время засады Гомеса Кобиана несколько сотен людей разбежались по окрестностям. Семьи оказались разделены, и некоторые из них больше никогда не встретились. Одни неделями блуждали по незнакомой местности и выживали на подножном корме как могли. Многие были убиты или захвачены поисковыми отрядами Гражданской гвардии и конными отрядами фалангистов. Остальные вернулись в свои деревни и встретили неопределенную судьбу, а несколько сотен добрались до зоны контроля республиканцев. В Льерене, где содержались пленные, захваченные Гомесом Кобианом и Тассарой, в течение следующего месяца происходила резня: каждое утро пленных расстреливали из пулеметов на арене для боя быков. Некоторых заключенных перед расстрелом заставляли рыть себе могилы. Других возвращали в родные места и казнили там после того, как из этих населенных пунктов приезжали правые, чтобы опознать их. Многих женщин насиловали. Поскольку преступники были женатыми мужчинами из известных местных семей, они прилагали значительные усилия для сокрытия своих преступлений. Многих пленников из Андалусии доставили в Севилью и заключили в трюмы корабля Cabo Carvoeiro, пришвартованного в реке Гвадалквивир. В условиях недостатка пищи и воды и изнуряющей жары конца лета выжить удалось немногим[1086].

В своем ночном радиоэфире 18 сентября Кейпо де Льяно похвастался так называемой великой военной победой Гомеса Кобиана над, как он выразился, «вражескими силами». Обвинив колонны беженцев в трусости за то, что они позволили победить себя 500 солдатам, Кейпо де Льяно заговорил о пленных, среди которых было много раненых. Закончил он свою речь зловещим намеком: «Среди них много женщин, несколько школьных учителей и других образованных специалистов»[1087].

Еще до засады, когда бóльшая колонна беженцев отошла от дороги Севилья – Мерида примерно на 10 миль, к ней присоединился мужчина, бежавший из Фуэнте-де-Кантос. Он сказал мэру Лоренсане Макарро, что оккупационные войска арестовали его жену и пятерых дочерей. Не обращая внимания на яростные протесты своего отца и многочисленных друзей, Лоренсана покинул колонну: он испугался, что, поскольку он не смог остановить резню правых в городской церкви 19 июля, месть за это будет обрушена на его жену и дочерей. Он надеялся, что сможет спасти их, если сдастся. После нескольких дней скитаний по сельской местности Лоренсана был схвачен конным патрулем фалангистов. Вместе с несколькими пленными из колонны беженцев его привезли в Фуэнте-де-Кантос. На окраине его привязали к хвосту лошади. Лоренсана упал, и его протащили по городской площади. Затем его избили, после чего привязали к стулу у здания мэрии, где местные правые пинали его, плевали на него и оскорбляли. В конце концов мужчину расстреляли у стен церкви. Мятежники оставили избитый труп Лоренсаны на городской площади на всю ночь. На следующий день его тело провезли по всем улицам города на мусоровозе, затем доставили его на местное кладбище и сожгли. После этого жену и дочерей мэра выпустили из тюрьмы[1088].

Мятежники проводили репрессии по всей провинции. Одним из способов захвата левых было распространение «указов о помиловании», в которых говорилось, что добровольно сдавшиеся не подвергнутся репрессиям. Те, кто был достаточно наивен, чтобы поступить так, редко доживали до того, чтобы рассказать об этом. Типичный случай произошел в Оливенсе, недалеко от португальской границы. Там республиканцы арестовали многих правых и потребовали от землевладельцев выплатить рабочим задолженность по зарплате с 1932 года. Мэр-социалист Игнасио Родригес Мендес позаботился о том, чтобы никто из заключенных не был убит, и, во избежание кровавой бойни, договорился о мирной сдаче города 17 августа. После взятия Оливенсы новые власти издали указ, который вернул условия труда на уровень, существовавший до 1936 года, а также заявили, что «все, кто не обвиняется в деяниях, связанных с кровопролитием, могут вернуться в свои дома, будучи уверенными, что их примут с распростертыми объятиями». В течение следующих нескольких месяцев в городе казнили 130 человек из Оливенсы и близлежащих населенных пунктов[1089]. В соседнем Вальверде-де-Леганесе до того, как он перешел под контроль мятежников, насилия не было, но более 100 человек бежали оттуда, опасаясь репрессий. 2 января 1937 года мятежники отвели на ферму и расстреляли 5 мужчин, сдавшихся конному патрулю фалангистов. Затем фалангисты пришли в дома трех из них и украли домашних животных, от которых зависело существование их вдов и детей[1090].

Тем временем войска Ягуэ уже давно двинулись дальше в сопровождении иностранных корреспондентов. Гарольд Кардозо, увлеченный корреспондент Daily Mail, шедший с колонной Кастехона, сообщил о судьбе, ожидавшей всех захваченных в плен ополченцев: «Десятиминутный судебный процесс, поездка на грузовике в какие-нибудь отдаленные казармы в сопровождении священника, расстрел и могила, полная негашеной извести»[1091]. Из Бадахоса Кастехон отправился обратно в Мериду, чтобы проехать по дороге в Мадрид через провинцию Касерес. К 27 августа 1936 года колонна Тельи дошла до моста через Тахо в Альмарасе и вскоре после этого прибыла в Навальмораль-де-ла-Мата на севере Касереса. Позже в тот же день Кастехон, Телья и Асенсио объединили свои колонны перед последним важным городом на пути к Мадриду – Талавера-де-ла-Рейна в провинции Толедо. За две недели они продвинулись на 190 миль[1092].

Пока продолжалось наступление, Кейпо де Льяно превзошел свой собственный рекорд по женоненавистническим высказываниям, упомянув 29 августа о захвате женщин-республиканок между Навальмораль-де-ла-Мата и Талавера-де-ла-Рейна. Злорадствуя над жестокостью репрессий, он с удовольствием подкрепил широко распространенные опасения, что марокканским наемникам отдавали женщин для издевательств: «В наши руки попало большое количество боеприпасов, десять грузовиков и множество пленных, включая женщин. “Регуларес” будет в восторге, а Пассионария будет сильно завидовать». Этот комментарий с сексуальным подтекстом появился в ABC, но был подвергнут цензуре в другой севильской газете, La Unión[1093]. Именно после этого эфира начальник штаба Кейпо де Льяно, майор Куэста Монерео, приказал прессе не публиковать точные слова из его выступлений, потому что «они неуместны и их публикация неудобна». Один журналист, прочитавший стенограммы полных текстов радиоэфиров, позже заметил: «Они были тошнотворными. Опубликованные версии подвергли цензуре, чтобы убрать их непристойность»[1094].

Словесные перегибы Кейпо часто оправдывали его алкогольным опьянением, хотя предпринимались попытки убедить всех, что он придерживался трезвого образа жизни. Джеральд Бренан, изгнанный из группы Блумсбери и живший неподалеку от Малаги, называл его «голосом виски». Жена Бренана, писательница Гэмел Вулси, отмечала:

Мне сказали, что он совсем не пьет, но у него мягкий небрежный голос и веселые, развязные манеры заядлого пьяницы. Он говорит часами, всегда совершенно непринужденно, иногда спотыкается на слове и поправляет себя без всякого смущения, упоминает об «этих гнусных фашистах», а взволнованный голос за его спиной поправляет его: «Нет, нет, мой генерал, марксисты».

«Какая разница», – говорит генерал и важно продолжает свою речь[1095].

Актер Эдмундо Барберо вспоминал об одном нелицеприятном случае, когда Кейпо выразил свое презрение к Фаланге, назвав ее «фашистским отребьем», в связи с чем один из его сотрудников нервным шепотом поправил его: «Марксистское отребье». Майор Куэста Монерео спустя годы рассказал, что Кейпо не придерживался трезвого образа жизни, но ему нельзя было пить, потому что он был алкоголиком с серьезными проблемами с печенью. Куэста писал: «Сколько раз я, непьющий человек, забирал стакан из его рук, когда он собирался поднять его, потому что знал, какой вред это ему нанесет». Однажды, по случаю падения Толедо, не понимая, что микрофон все еще работает, в конце своего выступления Кейпо де Льяно крикнул: «Принесите вина, черт возьми!»[1096]

3 сентября колонны подошли к Талавера-де-ла-Рейна[1097]. Американский журналист Джон Т. Уитакер, передвигавшийся с ними, завоевал доверие Варелы, Ягуэ, Кастехона и других офицеров. Они помогали ему избегать жесткого контроля, установленного за большинством корреспондентов из демократических стран, которых отправляли на фронт только после боя и в сопровождении пропагандистов Франко. Такие ограничения редко накладывались на корреспондентов из нацистской Германии и фашистской Италии. Уитакер снял в Талавере комнату в качестве базы для своих поездок на фронт. Там он познакомился с Хосе Сайнсом, провинциальным главой Фаланги Толедо. Сайнс показал ему аккуратно заполненный блокнот и сказал: «Я делаю записи о них. Я лично казнил 127 красных заключенных». О двух месяцах, проведенных в Талавера-де-ла-Рейна, Уитакер написал следующее:

Я спал там в среднем две ночи в неделю. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы на рассвете меня не разбудили залпы расстрельных команд во дворе перед казармами. Казалось, убийствам не будет конца. К завершению второго месяца они расстреливали столько же, сколько в первые дни моего пребывания в Талавере. В среднем они убивали по 30 человек в день.

Я наблюдал за людьми, которых забирали в казармы. Это были простые крестьяне и рабочие, робкие испанцы. Достаточно было иметь при себе профсоюзный билет, быть масоном, проголосовать за Республику. Если вас арестовали или донесли на вас по какому-либо из этих обвинений, вы представали перед судом без присяжных, получали право на двухминутное слушание, после чего официально приговаривались к высшей мере наказания. Людей, занимавших какой-либо пост при Республике, конечно же, расстреливали сразу. На дорогах проводились зачистки. Там можно было увидеть 4 пожилых крестьянок, сваленных в канаву; 30 и 40 ополченцев за раз, расстрелянных на перекрестках, со связанными за спиной руками.

Помню связку на городской площади. Двух молодых людей из республиканской Штурмовой гвардии связали проволокой спина к спине, облили бензином и сожгли заживо.

21 сентября войска Ягуэ захватили город Санта-Олалья. Уитакер был потрясен расстрелом пленных ополченцев на главной улице:

Я никогда не забуду, как впервые увидел массовую казнь заключенных.

Я стоял на главной улице Санта-Олальи, когда семь грузовиков привезли ополченцев. Их выгрузили и согнали вместе. У них был вялый, измученный, потрепанный вид солдат, которые больше не могут сопротивляться постоянным ударам немецких бомб. Большинство из них держали в руках испачканные полотенца или рубашки – белые флаги, которыми они сообщали о своей капитуляции. Два офицера Франко раздали им сигареты, и несколько республиканцев по-мальчишески и смущенно смеялись, закуривая свою первую за несколько недель сигарету. Вдруг какой-то офицер взял меня за руку и сказал: «Пора убираться отсюда». Перед этим скоплением пленных (более 600 человек), мавританские солдаты устанавливали два пулемета.

Пленные видели их так же, как и я. Мужчины, казалось, дрожали в единой конвульсии, а стоявшие впереди, потеряв дар речи от страха, качались на пятках. С их лиц исчезла краска, а глаза раскрылись от ужаса[1098].

Репрессии в Талавере были такими же жестокими, как и все, что происходило на юге. Странствующих рабочих из Галисии расстреливали вместе с ополченцами. Один из очевидцев, в то время еще ребенок, вспоминал о бойне, произошедшей 3 сентября на улице с пророческим названием «улица Мясников» (Calle de Carnicerías). Солдаты «Регуларес» гнали по ней толпу пленных республиканцев со связанными за спиной руками. Когда один из них попытался сбежать, мавры просто расстреляли всю группу. Тела оставались там в течение трех дней, некоторые были ранены, но еще живы. Напуганные люди, жившие поблизости, заперлись в своих домах; они слышали мучительные стоны и крики умирающих. В конце концов муниципальные мусоровозы собрали трупы[1099]. В Талавера-де-ла-Рейна было так много жертв, что по санитарным соображениям их обливали бензином и сжигали[1100]. В рамках кампании по оправданию бойни в Бадахосе Луис Болин, глава пропагандистского аппарата Франко, опубликовал фотографии мятежников, убитых в Талавера-де-ла-Рейна, выдав их за зверства левых, с которыми якобы столкнулись колонны в Талавера-ла-Реале, между Меридой и Бадахосом. Антонио Баамонде рассказывал, что на самом деле трупы как раненных в бою, так и казненных мужчин и женщин часто уродовали, а затем фотографировали, чтобы сфабриковать доказательства зверств республиканцев[1101].

Ноэль Монкс из Daily Express писал: «В Талавере, поскольку на фронте происходило не так много событий, нас постоянно кормили пропагандой о зверствах – тем, что якобы творили красные, отступая в Мадрид. И странным было то, что испанские солдаты, с которыми я встречался, – легионеры, бойцы “Рекете” и фалангисты – открыто хвастались передо мной тем, что они сделали, когда пришли на смену красным. Но это были не зверства. О нет, сеньор. Даже когда пленную девушку-ополченку заперли в комнате с 20 маврами. Нет, сеньор. Это было весело»[1102]. По словам Эдмунда Тейлора из Chicago Tribune, одна девушка-ополченка, захваченная возле Санта-Олальи, была закрыта в большой комнате с 50 маврами[1103]. Джон Т. Уитакер стал свидетелем сцены на дороге в Мадрид, похожей на те, о которых рассказывали Монкс и Тейлор. Он знал, что изнасилования были частым явлением:

Эти «восстановители» Испании также редко отрицали, что целенаправленно отдавали белых женщин маврам. Напротив, они распространяли по всему фронту предупреждение о том, что эта участь постигнет любую женщину, обнаруженную с красными войсками. Мудрость такой политики обсуждалась испанскими офицерами в полудюжине столовых, где я обедал вместе с ними.

Никто из них не отрицал, что это была политика Франко. Но некоторые утверждали, что даже красная женщина была испанкой и женщиной. Эту практику не отрицал Эль Мизиан, единственный офицер-марокканец в испанской армии. Я стоял на перекрестке у Навалькарнеро вместе с майором-мавром, когда к нему привели двух испанских девушек, еще подростков. Одна из них работала на текстильной фабрике в Барселоне, и в ее кожаной куртке нашли профсоюзный билет. Другая приехала из Валенсии и сказала, что не имеет отношения к политике. Допросив их на предмет военной информации, Эль Мизиан отвел их в небольшое здание школы, где отдыхали около сорока мавританских солдат. Когда они подошли к двери, мавры внутри радостно закричали, и я замер в бессильном гневе. В ответ на мой протест Эль Мизиан ухмыльнулся. «О, они не проживут больше четырех часов», – сказал он[1104].

В Толедо восстание поначалу было успешным. Правые застрелили социалиста Доминго Алонсо, бывшего депутата парламента и редактора газеты El Heraldo de Toledo, а его жену и дочь взяли в заложники. Многих других республиканцев арестовали. После прибытия военной колонны из Мадрида лидер мятежников, полковник Хосе Москардо, приказал своим войскам занять Алькасар, огромную крепость, возвышающуюся над Толедо и огибающей его рекой Тахо[1105]. Около 1000 фалангистов и бойцов Гражданской гвардии со всей провинции укрылись в неприступной крепости, захватив в заложники около 600 гражданских лиц, в основном жен и детей участников боевых действий, а также неизвестное количество левых. О численности последних ведутся ожесточенные споры. Майор Мануэль Урибарри Баррутель сказал гражданскому лицу, отвечавшему за осаду, Луису Кинтанилье, что их было более 500. С другой стороны, полковник Москардо никогда не признавал, что их было больше 16. Полуофициальный военный историк Мануэль Аснар включил в числовой состав различных категорий людей, находившихся в Алькасаре, в том числе убитых и раненых во время осады, 57 «пропавших без вести». Эта цифра дополняет число присутствовавших, указанных в официальных списках и, таким образом, вполне может относиться к расстрелянным заложникам. Австрийский социолог Франц Боркенау видел фотографии 20 заложников, выставленные в столовой ополчения, а некоторые ученые подсчитали, что заложников было не менее 50. Франкистские источники не упоминают о судьбе 16 заложников, признанных Москардо[1106].

Все они находились в ужасных условиях: в сырых подвалах, без света, с ограниченным количеством еды и воды. Еще одной причиной, по которой Кинтанилья стал считать всех женщин и детей заложниками, был тот факт, что Москардо постоянно отказывался от предложений эвакуировать их всех в безопасное место[1107]. Они служили – кто-то по доброй воле, кто-то нет – своего рода живым щитом, поскольку их существование серьезно сдерживало нападавших республиканцев. Утверждается, что женщин и детей насильно помещали рядом с окнами. Среди них было несколько служанок, одна из которых сбежала и, прежде чем умереть от последствий жестокого обращения, заявила, что ее изнасиловали 8 офицеров в Алькасаре[1108]. Недавно обнаруженная переписка Москардо свидетельствует о том, что он все-таки освободил небольшое число заложников[1109]. Полковник также заключил с нападавшими сделку, по условиям которой в обмен на защиту семей осажденных Легион и «Регуларес» не должны были устраивать бесчинств, обычно сопровождавших захваты других городов[1110]. В отличие от Африканской армии, республиканцы сдержали свое слово.

Франц Боркенау отметил после своего визита в начале сентября: «Город всегда был очень католическим и антисоциалистическим; администрация и ополчение чувствуют себя окруженными пассивным сопротивлением и предательством»[1111]. В период, пока Толедо находился под контролем республиканцев, проводились серьезные репрессии, что привело к 222 убийствам – ужасающая цифра, однако никто из духовенства не счел нужным укрыться в Алькасаре, кроме 5 монахинь, уже работавших в лазарете. Из почти 1500 священнослужителей в Толедо были убиты относительно небольшое количество, в том числе 18 монахов-кармелитов, обвиненных в участии в боях вместе с Гражданской гвардией. Значительную часть монахинь города эвакуировали в Мадрид без происшествий. Тем не менее после бомбового налета 23 августа ополченцы-анархисты захватили и убили 64 правых заключенных, в том числе 22 священнослужителя. Напротив, жены и дети главных лидеров переворота в Толедо не подверглись никаким преследованиям[1112]. На тщетные попытки взять стратегически неважную крепость республиканское ополчение потратило огромное количество времени, сил и боеприпасов. Таким образом, борьба осажденного укрепления стала символом героического сопротивления мятежников. 21 сентября колонны Франко достигли Македы – узла, где дорога из Талавера-де-ла-Рейна разделялась и шла на северо-восток в Мадрид и юго-восток в Толедо. Вместо того чтобы отправить колонны на Мадрид, Франко приказал им повернуть на Толедо и освободить осажденный Алькасар.

На следующий день после принятия этого судьбоносного решения Франко посетила делегация его сторонников-монархистов, в том числе один из самых видных теоретиков восстания Эухенио Вегас Латапье, а также поэт и интеллектуал Хосе Мария Пеман. Вегас Латапье рискнул выразить свою обеспокоенность масштабами репрессий в зоне контроля мятежников. Ошибочно полагая, что они были менее интенсивными, чем в зоне контроля республиканцев, Вегас Латапье недвусмысленно заявил Франко, что это моральная проблема, фундаментальная «для тех из нас, кто утверждал, что борется из религиозных побуждений». Он сказал Франко: «Нормально и даже необходимо, чтобы военные суды функционировали в соответствии со строгими и жесткими критериями при условии, что обвиняемым предоставляются возможности полной и свободной защиты. Действовать иначе, захватывать граждан без разбора независимо от того, насколько опасными они являются, и просто расстреливать их – значит совершать преступление против морали и, кроме того, быстрее всего дискредитировать нас политически». Как позже отметил Вегас, Франко «прекрасно понимал, что происходит, и ему было на это наплевать». Он бесстрастно выслушал его и с полным безразличием сменил тему, заговорив о грядущем нападении на Толедо[1113].

Направив свои войска на Толедо, Франко сознательно упустил уникальный шанс обрушиться на испанскую столицу до завершения подготовки ее обороны. Он не спешил заканчивать войну до полной зачистки захваченных территорий и понимал, что эмоциональная победа и большой журналистский успех укрепят его позиции в зоне контроля мятежников. К 26 сентября колонны мятежников были у ворот Толедо. Историк-иезуит отец Альберто Риско описал, как «Регуларес» под командованием Эль Мизиана шли по окраинным районам: «С дыханием Божьей мести на лезвиях своих мачете они преследуют, уничтожают, убивают… И опьяненная кровью колонна движется дальше». На следующий день Африканские колонны вошли в центр города по пути, который Риско назвал «путем истребления». Большое количество беженцев, пытавшихся спастись пешком, на велосипедах, машинах и грузовиках, подверглись артиллерийским обстрелам[1114].

Луис Болин добился того, чтобы в первые два дня кровавой бойни, последовавшей за оккупацией Толедо, корреспонденты не допускались в город. Отец Риско с наслаждением писал о «втором дне истребления и наказания». Неудивительно, что Болин не хотел, чтобы газетчики сообщали о зверствах, совершавшихся в момент, когда, по словам Ягуэ, они «сделали Толедо самым белым городом в Испании»[1115]. То, что увидели журналисты, когда их пустили 29 сентября, глубоко потрясло их. Уэбб Миллер из United Press увидел лужи свежей крови, свидетельствовавшие о массовой казни, проведенной как раз незадолго до прибытия репортеров. Во многих других местах были лужи свернувшейся крови, и рядом с ними часто лежали фуражки ополченцев. Джон Уитакер сообщал: «Те, кто ими командовал, никогда не отрицали, что мавры убили раненых в республиканском госпитале. Они хвастались тем, как бросили гранаты в 200 кричащих беспомощных людей». Уитакер имел в виду госпиталь Тавера, размещавшийся в хосписе Сан-Хуан-Баутиста на окраине Толедо. Уэбб Миллер также сообщал о произошедшем там, утверждая, что 200 ополченцев сгорели заживо после того, как их забросали гранатами. Как и в Бадахосе, в качестве «военного налога» было разграблено большинство магазинов. В родильном доме захватчики подняли с постелей более 20 беременных женщин, посадили их в грузовик, отвезли на муниципальное кладбище и расстреляли. Заложники в Алькасаре уже были расстреляны. Уэбб Миллер сказал Джею Аллену, что «он был близок к тому, чтобы сойти с ума», после того как увидел, чтó мятежники сделали с ранеными, медсестрами и врачами в больнице Толедо[1116]. Отец Риско описывает, как мужчины и женщины совершали самоубийство, чтобы избежать захвата Африканскими колоннами. Те, кого забирали во время обысков в домах, по его словам, «должны были умереть». Их собирали и отводили на разные городские площади, где расстреливали группами по 20–30 человек[1117]. Более 800 человек были расстреляны, а затем похоронены в братской могиле на городском кладбище. Больше о казненных заложниках ничего не известно[1118].

О том, как вели себя колонны во время похода на Мадрид, можно судить по впечатлениям одного из их капелланов, отца Фернандо Уидобро Поланко. Тридцатичетырехлетний иезуит из Сантандера, он провел последние несколько лет, изучая теологию в Португалии, Германии, Голландии и Бельгии. Республику он считал свинарником и, еще находясь в Бельгии, в оправдание бойни в Бадахосе писал, что это был единичный случай, спровоцированный зверствами красных[1119]. В конце августа генерал Общества Иисуса отец Владимир Ледуховский, горячо симпатизировавший мятежникам, удовлетворил просьбу Уидобро вернуться в Испанию. Добравшись до Памплоны, он обнаружил, что священников, желавших присоединиться к мятежникам, там было в избытке, и отправился в Вальядолид, где не очень долго служил в фалангистском ополчении. Оттуда Уидобро поехал в штаб-квартиру Франко в Касересе и получил аудиенцию. Франко сказал: «Одно предупреждение, отец. Вы и ваши соратники должны делать все возможное для блага испанских солдат, но по разным причинам, основанным на здравом смысле, воздержитесь от попыток обратить мавров». Уидобро хотел поступить на службу в качестве капеллана в Иностранный легион, поэтому Франко отправил его к Ягуэ в Талавера-де-ла-Рейна. 8 сентября Ягуэ согласился[1120].

Бывший ученик Хайдеггера, худощавый Уидобро, носивший очки, поначалу был грубо встречен жестокими легионерами, о чьем духовном благополучии он приехал заботиться. Одних впечатляла его храбрость, а других раздражали его попытки убедить их исповедаться, прекратить играть в азартные игры и избегать проституток. Во время наступления на Мадрид, и особенно в Толедо, отец Уидобро стал свидетелем ряда зверств. Его попытки предотвратить расстрелы пленных или, как выразился его биограф, «спасти их от праведного гнева его людей» не вызывали у безжалостных легионеров симпатии к нему. Он пытался оправдать то, что видел: «Наши методы чисты. Наши практики отличаются от их практик. Они расстреливают, пытают, истребляют. Но они – преступники. Мы же, поскольку мы христиане и джентльмены, знаем, как сражаться». Руководствуясь этим, он давал предварительное отпущение грехов солдатам своего подразделения, перед тем как они отправлялись в бой. Тем не менее его беспокоила их свирепость, так как она портила имидж дела, в которое он горячо верил. Отец Уидобро пытался защищать раненых и, когда мог, заботился о духовных нуждах тех, кого собирались расстрелять[1121].

Поэтому в период затишья, последовавшего за падением Толедо, он изложил свои соображения по этому вопросу в двух документах – для «военных властей» и для Военно-юридического корпуса. Оба документа были отправлены 4 октября. В тексте под заголовком «О применении смертной казни в настоящих обстоятельствах. Правила совести» он настаивал на том, чтобы осуществлявшееся «правосудие» не приводило к эксцессам, порочившим честь армии. Он выступал против «войны на истребление, поддержанной некоторыми», считая, что она вызовет стойкую ненависть, которая затянет войну, помешает примирению, лишит Испанию рабочей силы для ее восстановления и нанесет ущерб международной репутации страны. Отец Уидобро заявлял, что «любое массовое вынесение приговоров, при котором не предпринимается никаких усилий, чтобы выяснить, есть ли среди толпы пленных невинные, – это убийство, а не акт правосудия… Убийство тех, кто сложил оружие или сдался в плен, всегда является преступным деянием».

В документе, направленном в Военно-юридический корпус, он оправдывал смертную казнь в отношении левых убийц женщин, священников и невинных, а также в отношении коммунистов или тех, «кто посредством газеты, книги или памфлета будоражил массы». Однако Уидобро предположил, что членство в левом профсоюзе, таком как CNT или UGT, заслуживало не смерти, а тюрьмы или трудового лагеря. Далее он осудил как убийство казнь тех, чья вина не была доказана. Его последние слова не могли понравиться читателям: «Практики, которых мы придерживаемся, уродуют Испанию и ведут к тому, что вместо благородного и великодушного народа мы превращаемся в народ убийц и доносчиков. Происходящее заставляет тех из нас, кто всегда считал себя прежде всего испанцами, начать стыдиться того, что мы родились на этой земле непримиримой жестокости и бесконечной ненависти»[1122].

Нужно было обладать огромным мужеством, чтобы противостоять беспредельной жестокости Легиона. Отец Уидобро разослал оба документа многим офицерам и другим капелланам; их увидели и Кастехон, и Варела. Кастехон был возмущен. В присутствии других капелланов он сказал, что написанное Уидобро – это «удар по зубам»[1123]. 14 ноября 1936 года, когда армия была на подступах к Мадриду, отец Уидобро написал Вареле, что его славное имя не должно быть запятнано кровопролитием, которое планировали кое-какие младшие офицеры, чтобы преподать урок мадридцам. Он опасался, что, если резня состоится, имя Варелы войдет в историю «как чудовищное и связанное с самым жестоким и варварским деянием современности». После того как его войскам не удалось взять Мадрид, Варела 3 декабря из Юнкоса в Толедо ответил отцу, выразив одобрение его чувствам и заявив, что он разделяет их[1124].

Также 4 октября отец Уидобро написал адъютанту генерала Франко, подполковнику Карлосу Диасу Вареле, письмо с просьбой передать генералиссимусу копии двух его документов. У Франко были более неотложные дела, и Диас Варела передал размышления отца Уидобро Ягуэ, командовавшему дивизией, в которую входило подразделение Уидобро. Поскольку зверства являлись частью целенаправленной политики, Ягуэ ничего не предпринял. Разочарованный Уидобро продолжил доставлять неудобства мятежникам. Он написал письмо Франко, в котором обратил его внимание на:

поспешность, с которой казнят людей, чья вина не только не доказана, но даже не расследована. Именно это происходит на фронте, где расстреливают каждого пленного, независимо от того, обманули его или заставили сражаться, и даже от того, понимает ли он в достаточной степени пагубность дела, за которое боролся. В этой войне нет ни раненых, ни пленных.

Ополченцев расстреливают за сам факт того, что они ополченцы, не давая им возможности высказаться или ответить на вопросы. В результате гибнут многие из тех, кто не заслужил такой участи и кто мог бы исправиться.

Поскольку отец Уидобро описывал обычные методы Африканской армии, было очевидно, что ничего не изменится. Тем не менее его письмо, при всем его простодушии, представляло собой удивительный акт мужества[1125].

10 ноября 1936 года он снова написал Диасу Вареле, назвав «беззаконным и преступным» общий приказ о том, что все, кого находили с оружием, подлежали немедленному расстрелу. Вместо этого отец Уидобро призвал брать их в плен, допрашивать, а затем, в случае «виновности», помещать в исправительные лагеря. Он утверждал, что «безграничные казни в невиданных ранее в истории масштабах» вызывали упорное сопротивление отчаявшихся республиканцев, которые знали, что сдаваться бессмысленно. Далее он сделал выводы о реакции Мадрида на резню, последовавшую за падением Толедо: «Если бы они знали, что в Толедо раненых убивали в госпиталях, нужно ли им было бы еще что-то знать о нашем жестоком варварстве? Некоторые уже говорят, что, когда мы дойдем до Мадрида, нам следует расстрелять раненых в госпиталях. Мы снова скатываемся к варварству и разлагаем нравственность людей таким количеством безответственных убийств. Раньше никого не убивали, пока вина не была доказана, а теперь людей убивают, чтобы скрыть их невиновность». Уидобро умолял Диаса Варелу поднять этот вопрос с Франко и проявил безрассудную смелость, намекнув, что он может выступить публично: «До сих пор я высказывал свои наблюдения осмотрительно и не повышая голоса. Теперь пришло время заявить о себе. Я не боюсь ни правых, ни левых – только Бога». Он закончил драматично: «Я был свидетелем убийств, как и все мы, и я не хочу, чтобы новый режим родился с кровью на руках»[1126].

25 ноября Диас Варела ответил, что Франко был потрясен, услышав о бесчинствах, которые осудил Уидобро, и собирался наказать всех виновных. Нет нужды говорить, что никто ничего не сделал. Находясь в госпитале после ранения, Уидобро знал, что расстрелы продолжались в том же масштабе, но предпочитал верить в искренность Франко. В последующие месяцы Уидобро все громче заявлял о необходимости окончательного примирения обеих сторон. Несколько офицеров сказали ему, что если он продолжит проповедовать свою идею, то его «застрелят». Уидобро погиб 11 апреля 1937 года в Араваке на окраине Мадрида, предположительно, от осколков разорвавшегося советского снаряда.

Эта деталь помогла вначале, когда в 1947 году иезуиты занялись его беатификацией и канонизацией. Уидобро спасал людей и вел истинно христианский образ жизни. Однако в ходе тщательного расследования, инициированного Ватиканом, выяснилось, что отца убил выстрелом в спину один из легионеров его подразделения, вероятно, уставший от проповедей своего капеллана. Когда вскрылось, что Уидобро был убит франкистами, а не красными, Ватикан отложил его дело[1127].