Часто слышу: современная русская литература никому на планете не интересна, потому что она провинциальна и касается скучных российских реалий, в то время как мир вокруг нас давно стал глобален.

Подразумевается, что есть какая-то особенная «глобальная» литература, которую все читают, чтоб не замараться о чью-то там провинциальность. За всеми этими рассуждениями стоит до смехотворности элементарное чувство: человеку просто нравится думать, что Россия провинциальна, и под свою нехитрую идею он глубокомысленно подгоняет желанные выводы.

Между тем ничего более провинциального, чем русская литература XIX века, и предположить невозможно: все эти капитанские дочки, старосветские помещики, Невские проспекты, Бежины лужки, собачки Муму, лошади Вронского и остальные Холстомеры, смерть какого-то Ивана Ильича, чеховские мещане и мужики. Какое вообще до них могло быть дело французу или англичанину, и уж тем более американцу?

Но русская литература, как бы сегодня сказали, «взорвала» мир.

Вспомните, как Хемингуэй или Генри Миллер в автобиографических своих сочинениях, посвящённых первым литературным шагам, перечисляли русских классиков, научивших их думать, писать, жить.

Большевистская революция принесла не только страдания имущим классам. Ещё она даровала надежду странам третьего мира на то, что они тоже смогут принимать участие в экономическом, культурном, интеллектуальном соревновании со странами первого мира. Что они тоже – люди, и, более того – творцы! ХХ век явил миру десятки, а то и сотни провинциальных литератур – и основная заслуга в этом, по большей части, советской революции: вспомните все эти бесчисленные, выходившие у нас, а затем и в странах Варшавского блока, антологии африканской прозы, латиноамериканской поэзии, азиатской драмы и тому подобного.

Большевики, конечно же, более всего привечали идеологически выверенных литераторов, но вообще с нами дружили реальные мировые величины – достаточно сказать, что практически все латиноамериканские классики, кроме Борхеса, были «левыми».

Любой худо-бедно знакомый с мировой культурой человек отлично знает, что лучшие литераторы современности рассказывают про, условно говоря, жизнь своего двора. Американец Франзен – про американский двор, Памук – про турецкий, Аля аль-Асуани – про египетский, Уэльбек – про французский, Амманити – про итальянский. Те же, кто никого из перечисленных не знают, повторяют и повторяют благоглупости о провинциальности.

Мне могут сказать, что имеется в виду не провинциальность сюжетных коллизий, но провинциальность сознания. Я всё понимаю; но и это утверждение – голословно.

Моя жена, читая как-то одного современного новомодного западного автора, сказала: «…да, это хорошо, но – ты заметил? – большинство из них пишет так, будто в мире никого или почти никого помимо них – нет; России, например, точно нет, но если б только России…»

Сказано это было далеко не в том смысле, что Россия нуждается в непременном упоминании; тут всё сложнее.

Читая Льва Николаевича Толстого или Фёдора Михайловича Достоевского, с их нарочито русскими проблемами, типажами и сюжетами, ты на любой странице чувствуешь, что вокруг существует огромный и разнообразный мир. Именно поэтому они по сей день являются крупнейшими мировыми писателями, соперничать в значимости с которыми могут единицы.

Но и сегодня, читая, скажем, «провинциальные» книги Евгения Водолазкина и Александра Терехова, я определённо усматриваю вокруг описываемых ими сугубо русских событий – не просто мир, но ещё и звёздное небо над головой.

Не буду называть поимённо иных наших знаменитых европейских коллег по ремеслу – а то ещё в зависти обвинят, – но, зная их книги и даже находя эти сочинения симпатичными, я время от времени ловлю себя на мысли, что пространство их романов зачастую ограничивается парижской кофейней: другого даже не географического, а смыслового измерения там нет и быть не может.

И, сравнивая с ними не то что русскую классику, а наших современников, я периодически нахожу глубоко провинциальными нисколько не нас, а как раз – их.

Здесь иные знатоки снисходительно роняют: «А какой вообще смысл читать иностранную литературу? Она – непереводима! Всё нужно читать в подлинниках! Российские реалии никому там не будут ясны именно по причине их непереводимости».

Удивительно, насколько иные дидактики не желают хотя бы с минимальной критичностью подходить к произносимому ими.

Друзья мои, но мы ведь не читаем Библию и Коран в подлинниках, не так ли? Уже много веков наследие как Античности, так и эпохи Возрождения является достоянием всего человечества. Но мы ведь не говорим на латыни, на древнегреческом, на староанглийском, на итальянских диалектах, давших начало классической литературе Италии.

И что?

Сотни миллионов читателей, скажем, в Китае или в Индии более чем адекватно воспринимают наследие русской классики. В свою очередь, в России жили величайшие знатоки, интерпретаторы, исследователи, пожалуй, любых мировых литератур – и далеко не всегда они работают с оригиналами.

Пушкин – уже он! – многое читал в переводах.

Наш языковой запас на самом деле огромен, а социальные, бытовые, криминальные, экономические, военные реалии разных народов мира настолько схожи, что перевести можно – что угодно; главное, чтоб переводчик понимал среду, о которой идёт речь.

Возникают ли сложности? Ещё бы.

Вот, к примеру, моя переписка с норвежской переводчицей моего романа. Она пишет: «Захар, скажите, пожалуйста, значение слова „фраер“ и варианта „битый фраер“».

Отвечаю ей: «Фраер, в понимании воров, – не-сидевший человек, гражданский. Определение это – скорей, презрительное. Но „битый фраер“ – это фраер поживший, умеющий держать удар, сильного характера; это почти уважительное определение. Хотя для уголовного мира фраер всегда остаётся фраером, даже „битый“».

Она снова пишет: «Захар: „Была бы свинка – будет и щетинка“ – смысл этой пословицы?»

Отвечаю: «Смысл банальный: есть свинка, есть щетинка. По принципу: есть корова – есть рога. Хотя некое юродство, некое лукавство, некая злая дурашливость этой фразы должна чувствоваться в переводе».

Сложно ли пришлось норвежскому переводчику моего романа? Сложно.

Справится ли он с работой? Конечно, да. Ничего невозможного тут нет. Посоветуется с норвежскими ворами и бандитами – и все вопросы разрешит.

Глобальность мира – не в унификации, друзья мои.

Огромность мира – в умении распознать чужое как своё, чтоб, став богаче и мудрей, в который раз понять: все мы – дети одного Создателя.